Рождение Божества

В сосуде для стороннего наблюдателя было пусто. Он, учёный, знал разницу: в сосуде не пустота — в сосуде всепоглощающий вакуум, в котором ломается даже свет. Он работал с ним не один год, хранил, как доверенное лицо, и изучал. Это нечто, эта собранная энергия, закрытая много лет назад, за печатью способностей нещадно бурлила, как кипящий мазут, отравляла стены золотых символов и полос. В молчании лаборатории нечто было прозрачной и слабой дымкой, преломленной в свете ламп. В моменте, когда его замечали, оно становилось чёрным огненным зверем. Он был приставлен к сосуду в самом начале — ещё зелёный, новенький в лаборатории, почти что простой охранник. От сосуда веяло яростью и пахло кровью. Это нельзя было писать в отчётах, но он чувствовал это каждый рабочий день и хранил, как секрет, в своей голове. Он всё-таки был учёным. В беспристрастии и указаниях другие теряли эмпатию, поглощались алгоритмами содержания и экспериментов, обретали свободу учёных. Это была свобода подхода науки и взгляда извне, где за каждой готовой гипотезой крылся только прозрачный расчёт и печати на папке с делом. Он, учёный, свободу нашёл в человечности. И тогда в нём свернулась жалость к поверженному божеству. С годами жизни бок о бок с огромным стеклянным сосудом он понял одно: тому было тесно. Смерть изъела стекло сосуда, как вылизала пламенным языком, но печати стояли надёжно и танцевали вокруг него дружелюбным блеском. Ему было боязно предполагать, как закупоренное в тесноте божество там терпело нагретые стены. Как оно жило в своей гробнице? Как дышало в коконе мёртвых стекла и металла, и живой магии? Божество не билось и не вырывалось — оно сворачивалось в петлю, изменяясь вокруг себя жарким маревом. Оно продолжало жить год за годом, насколько такая тюрьма была жизнью, но пепел огня и смерти нагаром сплетали чёрную вуаль на стекле. Словно зверь внутри клетки, оно усмиряло ярость, или опыты забирали её у него, и энергия будто хвостом опоясывала тончающее с годами тело. Он, учёный, знал, что тот зверь и был яростью во плоти — и ему было больно. Голодное до злости животное. Он перенял злость на себя, разделил участь страданий своим слабым телом — и оказался к ней не готов. Она затопляла его с каждым разом, терзая кристально чистую голову мыслями о разрушениях и людской боли. Он, как сладости, впитывал вкусы смерти, и ему не нравился гнилостный аромат подаренного десерта. Божество просило сломать печать. Просило свободы и воли, утробным рычанием реверберируя в животе. Божество делилось голодом. Он, учёный, отлично знал, что не выдержит силы прожорливой твари. Он привёл свою жертву, и решение было простым, ведь он был учёным, приставленным к божеству, и гипотезы о его жизни нуждались в проверке. Это был ребёнок, рвущийся на свободу из своей камеры сильнее всех — ребёнок, чья ярость уже питала жизненные органы его тела, поддерживала его силы лучше питательных смесей и капельниц. В блоке было так много подопытных, пленных и спрятанных, что никто не заметил отсутствия одного. Он был не нужен никому из людей, но он был каким-то образом нужен этому божеству. В этих детях, закрытых в лаборатории, ничего не было. И его коллеги, учёные, выдавали кусочки божественной силы их телам. Кто-то жил, кто-то погибал от тлеющих углей смерти, но каждый из них забирал лишь частичку энергии злости, клубящейся за стеклом. Это было рискованно: выпускать наружу то существо, от которого копотью изводилась даже людская жизнь, но учёные были воспитаны риском провала. Сожаления не было. Божество не было злым. Оно было хаосом, но оно существовало в сосуде, упираясь лапами в его границы. Если печати могли сковать его столь надёжно, то оно могло жить и в другом хранилище. Не прозрачно-статичном — живом и активном, чувствующем, человеческом, тоже яростном, как божественная природа огня. И оно могло в нём питаться, питаться им в симбиозе. Оно могло выходить на свободу, видеть его глазами, двигаться его телом, дышать его воздухом и, как топливо, поглощать эту чистую ярость, которой не могло быть в ребёнке, не созданном для общения с богом. Оставалось выпустить зверя. Он не просто так был учёным — он выбрал способ. Он подвёл ребёнка к холодной стенке. Там, за ней, раскалялся воздух, и даже в белую лабораторию за запахом спирта и чистоты пробивалась гниль. Ребёнок поморщился, сжал кулаки, приготовился злиться, но вот в пустоте и мираже комнате собралась мгла. Божество встрепенулось, искры вспыхнули в его вздыбленной чёрной шерсти. Во мраке выросли лапы, упёрлись в стекло, и горящий хвост ударился о него с дребезгом. Золотые печати вспыхнули мелкими искрами. Оно поприветствовало ребёнка. Оно его выбрало. Злость ребёнка замолкла, и руки разжались. Он поднял лицо, и встретились человеческие глаза со звериными, человеческая ярость — с божественной. Смерть запахла гарью и жжёными трупами, мгла окружностью заволокла устаревший кокон стекла и металла. До этого у божества только разбирали энергию по кусочкам. Впервые за многие годы кто-то его кормил. Оно будто спало всё время, и теперь расправляло лапы, готовясь напасть. Здесь работа была закончена. Шум и древние шепотки в голове смолкли, найдя себе жертву. Чернь сгустилась за толстой оградой, сверкнула глазами, золотые вензеля проскрипели, полосы разошлись. Меж магических кандалов растянулось пространство, из него едким огненным жаром ударил смрад. Так приторно сладко и тухло дыхнуло само облегчение. Он, учёный, избавившись от ноши эмоций, смог дышать. Перед ним в полутьме чернильного плена сверкнули последним тускнеющим золотом узоры оков. Опалённая шерсть прикоснулась к ладоням ребёнка. Зазвенело стекло. И тогда ребёнок, поднявший к пылающей морде руки, вдруг задохнулся.