Рождение Божества

Он очнулся от чужеродной ярости и боли — на вкус человеческих, сладких и пахнущих пряно. Ему ещё были чужды эмоции, Он просто не знал их, не чувствовал, ведь нельзя было чувствовать естество, из которого строилась сама Его жизнь, но их силу Он впитал ясно, как вакуум впитывал пустоту. Они что-то включили, запустили какой-то вечный процесс, и Он увидел — возможно, впервые, — увидел потрескивающий грозовыми разрядами чужой мир. Он, незрячий и бестелесный, видел. Он знал — что-то… то что-то, что было доступно ребёнку, чья ярость Его разбудила, было доступно ему, и в этом было намного больше, чем в дыме одиноких стеклянных стен. То были понятия о мире, о чувствах, о времени: такие, какими мыслил ребёнок, который всё трогал руками, а не тем вечным и невозможным, чем трещала шерсть божества. То было понятие о божественном — и он стал им. Именно здесь родилась мысль, осознание Его как сущности в бытие. Человек был маленьким и ограниченным. Он был запертой в нём бесконцовостью, запущенной беспрерывным кругом, где сила множилась с каждым поворотным шагом. Он запускал мироздание. Он был мирозданием. Он существовал. Тело стало Его новой клеткой. Он на миг сросся с ним и вырос, проскользнув звериными лапами в зазор напуганного сознания, чтобы познать мир вокруг. Мир манил Его той знакомой энергией, которой не было в коконе сверкающих узоров. Он проснулся и ожил от ярости, потому что узнал её: она принадлежала Его родному миру. Она же вела тропу в новый, мощный от притяжения, лёгкий от кислорода — и Он одним рывком прыгнул на путь. Стекло треснуло, лязгнуло железо прошлого неживого сосуда. Он оставил в нём то, что таилось в том мире, что текло из него и пачкало эти стены нагаром и копотью, и теперь трещина пускала Его в нечто новое. Чёрный дым сгустился в жидкость. Вода превратилась в чернила. Они опятнали пространство вокруг Него, как яд, окропили, как святая вода, и выжгли для Него место. Идеально подходящее для божества место: маленькое под размеры ребёнка, в которого Он впитался, и бесконечное под размеры широты естества хаоса, живущего в каждой молекуле космоса. Это был интересный мир, но Он не знал, что с ним делать. Не зная ничего, Он лишь оказался здесь, и вселенная словно раздвинулась под него. Он всё ширился, расходился, как ударная волна во все стороны, и — отравлял. Это не было явным желанием, не было прихотью или выбором. Он был таким по сути своей. Он не хотел и не мог взять это под контроль. Он чувствовал боль ребёнка и знал, что она вызвана кем-то иным. Но Его ярость, ярость божества, была истинной, и ей не нужна была эта боль, чтобы питаться. Ей не нужен был человек, чтобы чувствовать, не нужен был человек, чтоб быть объектом чувств. Ей не нужно было ничего. Его ярость брала всё сама. Его ярость всегда была таковой, даже когда ещё не называлась яростью, и тот хаос, который она выстраивала в мирах, где был Он, был ребёнком хаоса первозданного, с которого всё началось. Он был больше всего, к чему прикасались люди этого мира. Он был больше того, о чём знал ребёнок, в котором пытался свернуться хаос — и ребёнок боялся. Это был живой сосуд из этого мира. Это были его глаза, его руки и разум, его понятия о словах и чувствах, что открыли Ему возможность быть. Вместо холода почерневших стеклянных стен, вместо веретена печатей и силы Его окружал пожар из эмоций. Это было Его — принадлежало Ему, и Он рос, как деление ткани. Но ребёнок… Сосуд. Он был против. Он выл и скулил, сжавшись телом, словно перерождавшийся плод человечества, и пытался закрыть свою клетку. Он, божественный, выбирался из прутьев костей и сосудов, и ребёнок, благословлённый и проклятый, не мог Его удержать. «Убирайся!» — крикнул он вслух или про себя яростным рёвом. — «Уходи!» Его ударило в грудь, словно струя воды размыла чернила. Он чувствовал эту злость, Он знал эту злость — Он был и ей тоже в одном из множества проявлений, когда ещё не знал этого слова. Таким было отчаяние — боль запертого в клетке существа, теряющего контроль над наличием жизни. О, что это был за ребёнок, раз знал слово «отчаяние», передавшееся Ему. «Нет», — Он открыл пасть впервые за вечность. Божественный приговор стёк едкой слюной по мглистому подбородку, свернувшись дымком. Ребёнок набрал в рот воздуха — жидкого, словно густой туман — и осмелился закричать. Это был крик животного, попавшего в западню, крик не ради мольбы о помощи, не ради созыва стаи — это был бессмысленный одинокий крик, выставленное напоказ горе, распахнутое, как вскрытые рёбра с кровящим сердцем внутри. Это был крик о жизни, бьющей гулко и красно ударами пульса. Божеству были чужды такие понятия. Но их знал ребёнок. И ребёнок теперь был частью Него. Его тело ширилось и расползалось в пространстве хаоса. Его шерсть дыбилась колючими чёрными иглами. Всё Его существо горело пламенем возрождения. Пахло серой и гарью, озоном грозы и кислотным дождём, чистотой заспиртованных коридоров, державших Его взаперти. Мир дробился узорами битых стёкол и звёздных скоплений, расходился по швам, подчиняясь правилам Бога. Всё менялось, всё просилось в ядро изменений. Он менялся и разрушал строение мира. В этом мире у Него не было имени, как и не было имени у ребёнка. Он не знал или просто забыл — тут отсутствовали понятия, выборы и слова. Тут во тьме густого тумана было только право и лево, был верх и низ, была неизвестность и ясность, было вечное и было мёртвое. Это был его мир. Простой. Ясный. Ребёнок кричал в этом мире от ужаса. «Отпусти», — захрипел Он словами сложного мира, спиралью текущими в пустоту. «Потерпи», — упросил Он почти ласково, негой вылизав страх. «И засыпай». Всхлип свернулся, и звуков больше не стало. Тут шипела прозрачная тишина. В бездонном вакууме сворачивалась энергия, и она выходила потоками из Него, растекаясь вокруг. Он возник, как жизнь, и рассыпался смертью вокруг. Он проснулся. Он открыл в пустоте глаза — и раздался взрыв.