У коровы есть забота

— Ты так и не пояснил за Ролтон, Серёг. Прошло столько времени с того совместного стрима «свидания», но Ваня до сих пор помнил недоеденную — правильнее будет сказать «недогрызенную» — половинку лапши быстрого питания, что смотрелась дико на компьютерном столе, наравне с пустым чайником. Не то чтобы эти вещи дополняли друг друга — скорее выглядели странно и неправильно, как и в целом вся квартира Серёжи. — Вот чё ты доебался до меня? Ваня и сам не понимал, почему доебался. По сравнению с Серёжей, который столько времени проводил перед камерой, мастерски менял голос, строил образы и просто оставался скалой в, казалось бы, совершенно неожиданных ситуациях, Ваня не мог держать себя в руках. Зная, какие у Серёжи мягкие кудри, сравнимые разве что с пушистыми облаками, сладкие поцелуи, болючие укусы и крепкие объятья — он не мог не ластиться в ответ. А ещё Ваня беспокоился, потому что у нормальных людей в холодильнике есть что-то помимо горчицы и пустой подставки для яиц. Квартира Серёжи выглядела так, словно тот живёт в ней последний день, а завтра съёбывает навсегда — пусто, одиноко, безлично. — Ну, ты понимаешь, что жрать один Ролтон — это пиздец? Вид у Серёжи растерянный; он закуривает свою ашкудишку (которая неимоверно бесит Ваню), не зная, что ответить. Это второй раз, когда Ваня ставит Серёжу в тупик своими вопросами — первый был во время их совместного стрима, когда речь зашла об одиночестве и друзьях. Серёжа тогда замялся, опустил взгляд и невесело улыбнулся, сославшись на то, что ему и одному хорошо. У Вани на этот счёт было другое мнение, но они договорились об этом не распространяться перед зрителями. Коля в этот раз отчаянно занимается хуйнёй, будто бы уже забил на стрим в целом, и не обращает на их перепалки внимания, позволяя творить всё, что им вздумается. — Когда нет денег, приходится есть, что придётся. Тихий голос Серёжи и кроткая улыбка не идёт ни в какое сравнение с тем весёлым, задорным смехом, который так нравится Ване. В чате пролетают плачущие смайлики на реплику кучерявого, его грустный вид в целом, и Ваню охватывает дикое желание прижать Серёжу к своей груди. Но он сдерживается, обнимает себя руками и не смотрит в левую сторону, хоть и сильно хочется. После этого момента в Ване что-то необратимо меняется. Теперь каждый раз, когда он приходит к Серёже, приносит с собой еду. Ваня не очень хорошо готовит, но старается. Иногда, конечно, он мухлюет и заказывает доставку, но Серёжа рад и этому. А когда Серёжа радостный и сытый, Ваня счастлив. Это превращается в какую-то привычку, инстинкт, ёбаный зов тела и разума — накормить Серёжу. А ещё похвалить, обнять, поцеловать и сказать, что он хороший мальчик. В Ване просыпается что-то, чему он не может дать названия, но это не пугает его — скорее заставляет делать странные вещи, — и он игнорирует это чувство, обещая когда-нибудь о нём подумать. Желательно — никогда-нибудь. Сначала Серёжа шарахается такому поведению; смотрит подозрительно, принимает чужое внимание, но ничего не говорит — ждёт, видимо, когда Ване надоест. Ох, как он ошибался. Ваня не собирался отмахиваться от приступов заботы — наоборот, после того как он унял свою нужду кормить Серёжу, на замену пришла новая — создание комфорта и уюта вокруг. Во-первых, Ваня заслуживает премию по уборке квартиры — он уверен, что такая есть, — потому что заставлять Серёжу драить хату — дело неблагодарное. Но надо отдать должное, тот поломался всего несколько минут и согласился, когда Ваня намекнул на минет в качестве благодарности. На минет от Серёжи, конечно же. Но уборкой всё не закончилось. Ваня купил новый плед для кресла, потому что — Серёг, ты пропердел всё одеяло; шторку в комнату, потому что — Мне неловко ебаться под окном, где каждый нас может увидеть; ароматические свечи, плюшевую свинку-подушку и настольную лампу, потому что — Они такие милые, прямо как ты, посмотри. Серёжа смотрел на это всё своими большими блестящими глазами и напоминал потерявшегося котёнка на проезжей части, которого Ваня забрал к себе домой. В груди от этого взгляда становилось тепло-тепло и Ваня решил, что двигается в правильном направлении. Из последнего, что он подарил Серёже — кофта от Космонавтов Нет, в которой тот лежал на кровати уже второй час и бездумно листал Тик Ток. Правильно, а хули делать, когда тебя забанили? Это сейчас Серёжа спокойно к этому относится, а первые дни он истерил, бесился, сломал новую тарелку с Мумий Троллями, потом всё-таки принял ситуацию и ходил как в воду опущенный. Но многочисленные поздравления с днём рождения и подарки подняли ему настроение. А когда Серёжа весел и беззаботен, Ваня счастлив. — Давай Наруто посмотрим? В который раз предлагает он Серёже. Ваня вообще был удивлён и неприятно разочарован, когда узнал, что тот не заинтересован в аниме в целом. Почему-то ему казалось, что такой фрик, как Серёжа, уж точно должен шарить. — Давай. На удивление кудрявый покладисто убирает телефон и ложится ему под бок, оплетая талию обеими руками. Ваня счастливо вздыхает, коротко целует в макушку и включает первый сезон. От Серёжи под боком исходит жар такой силы, что вся левая сторона тела нагревается в рекордные сроки, но Ваня не двигается с места, прямо как глупый хозяин, на котором заснула кошка. Сосредоточиться на аниме не получается и он уходит в свои мысли. С Серёжей уютно. По-домашнему тепло, безопасно, мягко. Ваня к своему стыду думал, что всё будет по-другому. Но его нельзя винить. Видя нотку безумия в карих глазах, сумасшедшую улыбку и нечеловеческие крики, минимум, на что рассчитываешь в этих странных отношениях — постоянные ссоры и недопонимания. Но всё оказывается прямо противоположно его ожиданиям. Серёжа максимально обходителен, нежен и внимателен. Он не пристаёт, когда у Вани нет настроения на поцелуи или объятья; не шутит второй раз на тему, которая Ване не нравится; поддерживает, когда силы и вера в себя покидают Ваню. Возможно, это неправильно, — судить об отношениях по тем нескольким неделям, что они вместе, но Ваня никогда ещё не был так счастлив. Он настолько погружается в свои мысли, что не замечает, как закончилась серия, а Серёжа внимательно смотрит на него, не моргая. — Всё хорошо? Ваня кивает слишком резко, и Серёжа хмурится, привставая на кровати. — Ты в последнее время сам не свой. — В смысле? У Вани пульс подскакивает, кажется, до девяноста девяти ударов в минуту, а в голове только и мысли о том, как Серёже претит его забота. Он весь внутренне сжимается, тупо пялясь на экран ноутбука, и ждёт вердикт о том, какой он, сука, навязчивый. — Как-будто тебе не похуй, — хихикает Серёжа, а у Вани внутри всё леденеет. Конечно, ему не похуй. Он, блять, как самый настоящий кормилец вил гнездо и следил за своей голосистой кудрявой птичкой. Он, блять, каждую ночь целовал свой ненаглядный лучик, обнимая сзади и желая сладких снов. Где-то глубоко в душе Ване становится обидно, что в его чувства не верят, но слова не выстраиваются в нужный ряд, поэтому он просто лепечет: — Мне не похуй. Серёже, кажется, достаточно и этого. Он долго смотрит в глаза, будто пытается уловить пиздёж, ничего не находит и крепко обнимает. — Прости меня, — шепчет он, и горячее дыхание опаляет ушную раковину Вани. — Я просто привык, что люди в моём окружении надолго не задерживаются. От этого признания легче не становится. Ваня захлопывает крышку ноутбука, отпихивая тот на другой конец кровати, и падает спиной назад, взваливая Серёжу себе на грудь. Его одолевает желание вытравить, удалить, стереть к чёртовой матери все плохие воспоминания из этой очаровательной головы. Разве можно в здравом уме бросить Серёжу в одиночестве? Он и сам был не лучше, но быстро понял, что отрицать чувства — верх человеческой глупости, поэтому сейчас навёрстывает упущенное. Ваня пылко припадает к пухлым губам, стараясь влить в поцелуй всю свою любовь; он размышляет о том, что у Серёжи в голове уже несколько лет витают мысли о своей ничтожности и ненужности. Интересно, сколько раз в день Ване нужно будет говорить слова любви, чтобы тот, наконец, поверил в их правдивость, а главное — в свою значимость?.. Он откладывает эту мысль, чтобы подумать о ней позже, и полностью втягивается в глубокий поцелуй. До Серёжи Ваня не испытывал такую страсть к чужому рту, но после встречи с кудрявым совёнком не мог пройти мимо: невинно целовал кончик носа, переносицу, заросшие щетиной щеки и покусанные губы. Последние особенно манили, затуманивая разум и пробуждая первобытные чувства. Серёжа разрывает поцелуй, и Ваня недовольно мычит, но тут же затыкается, чувствуя мокрые губы у себя на шее. В штанах становится жарко, и он ёрзает под тяжёлым телом, обхватывает ногами бёдра Серёжи, сцепляя их на упругой заднице, и подставляет шею для поцелуев-укусов. Тот рычит из-за мешающего ворота толстовки, поднимает её к самому подбородку и целует ниже: облизывает ключицы, со стоном берёт в рот соски, кусает, делая их более чувствительными, и Ваня чувствует себя самым сладким леденцом на свете. — Хочу вылизать тебя всего, — низкий от возбуждения голос Серёжи оседает на беззащитных участках кожи горячим клеймом, и у Вани бегут мурашки с головы до пят только лишь от мысли, что это он является причиной такого заведённого состояния. Серёжа спускается ниже, и Ване приходится расцепить ноги за его спиной; как только он это делает, низ живота приятно обдаёт жаром дыхания. Он опускает взгляд и наблюдает, как Серёжа трётся щетиной на своём подбородке об оголенный участок кожи прямо над поясом джинсов. Ваня морщится и пытается уйти от странной ласки, брыкается, вцепляется руками в беспокойные кудри, но всё бесполезно — у Серёжи крепкая хватка. Спустя долгие минуты этой муки, тот останавливается, довольный своей работой: кожа покраснела и стала такой чувствительной, что Ваня стонет только лишь от лёгкого прикосновения губ к ней. Серёжа лыбится, наблюдая за реакцией Вани, его красными губами, шалым взглядом и тяжёлым дыханием. Он решает смилостивиться и расстёгивает узкие джинсы, одним рывком стягивая те со стройных ног. Ваня чувствует себя глупо, оставаясь в одной толстовке и трусах, поэтому тянет руки вниз, прикрывая пах, но Серёжа ловит их, целует каждый пальчик, берёт в рот средний, втягивая щёки, и следит за внимательными, потемневшими глазами Вани. — Блять, ты… Красивый, сексуальный, ахуенный, невероятный — в голове так много слов, которые Ваня мог бы подарить Серёже, но внутреннее стеснение, выработанное годами, сложно перебороть, поэтому он благодарно улыбается, гладя Серёжу по щеке. Тот прикрывает глаза, ластится к руке, чуть ли не мурчит, и Ваня смеётся так, как никогда ни с кем не смеялся — мягко, искренне, любяще. Словно только у него одного в мире есть такая способность — любить Серёжу. Но веселье заканчивается, когда тот зарывается носом в пах Вани и шумно вдыхает с таким наслаждением, что пальцы на ногах поджимаются, а из головы мигом вылетают все мысли. — Ты пахнешь мятой… — Закрой рот! Серёжа щурится, когда смеётся и от этого хриплого смеха у Вани перехватывает горло. Он не улавливает, как тот резво стягивает трусы, и член неприятно обдаёт холодным воздухом. Он нетерпеливо приподнимает бёдра, пытаясь потереться о лицо Серёжи, но тот уходит от прикосновения, хитро прикусив губу. — Серёг, — не то просит, не то стонет Ваня. Ему самому неимоверно стыдно из-за своего голоса — вернее того, что от него осталось, — но ему повезло, что Серёжа добрый. Такой добрый, что практически сразу же берёт возбужденный член в рот, не раздумывая. У Вани перед глазами темнеет от жара, сравнимого разве что с лавой, и Серёже приходится руками придерживать бёдра, без конца дёргающиеся в попытке выхватить ещё чуть-чуть удовольствия. Серёжа сосёт восхитительно глубоко, мокро, с такими пошлыми причмокиваниями, что Ваня даже не знает, что хуже — слушать эти постыдные звуки или получать удовольствие от них. Ваня кусает нижнюю губу, не в силах сдерживать голос, когда Серёжа выпускает изо рта мокрый от слюны член и с влажными звуками облизывает красную головку. Он мычит от удовольствия и выглядит так, словно перед ним самое вкусное, что он когда-либо пробовал. Ваня зажмуривается и краснеет от картины перед своими глазами до самых корней волос. Ощущение оргазма накатывает медленно, не спеша, но неожиданно прерывается крепкой хваткой на члене, и Ваня прослеживает взглядом, как мокрый язык Серёжи широкими мазками лижет подобравшиеся яички. Он всасывает в рот сначала одно, потом другое, — прямо как в профессиональном порно, — и от удовольствия Ванины глаза встречаются на переносице, непроизвольно косплея ахегао. Но Серёжа не был бы собой, если бы позволил Ване кончить так просто. Он кладёт голову на бедро рядом с членом, оставляя тот покачиваться в воздухе, словно маяк, указывающий капитанам путь во время шторма. У Вани вырывается смешок, когда он представляет эту картину. — Додрочи сам, Ванюш, я устал. Такое уже было, и не раз. Они никогда об этом не говорили, но Ваня подозревает, что Серёжа любит, когда в постели немного доминируют. Не как в тех роликах — с плётками и виброкольцами у самых яиц, а оставляя за собой право выбора. Не загоняя в рамки «боль — удовольствие», а давая свободу в действиях. Ваня со всей важностью кивает Серёжиной просьбе, и берёт член в руку, сразу же начиная быстро и яростно дрочить — так, как он любит. От голодного взгляда, обращённого на его руку, становится немного неловко и стыдно — но Ваня уже давно принял тот факт, что стыд рядом с Серёжей приобретает другие краски. Не желание убежать, скрыться и никогда больше ничего не слышать, а оставаться открытым, вывернутым наизнанку и полностью безоружным под внимательным взглядом. Словно говоря: да, мне стыдно, но я люблю это. Ваня — ох, как это любит. Он нагло, в открытую смотрит в эти бесстыжие карие глаза и ловит кайф от того, что Серёжа видит его таким. Член в руке, кажется, каменеет от возбуждения, а поясницу простреливают короткие вспышки удовольствия, оповещая о скором оргазме. Глаза закатываются сами, не в силах удерживать зрительный контакт, и Ваня успевает заметить, как Серёжа наклоняет голову ближе к быстро двигающейся руке. Ваня хочет предупредить, чтобы тот отодвинулся, но не успевает — последние силы уходят на то, чтобы сдержать рвущийся наружу крик, когда он кончает прямо на лицо Серёжи. Белые капли оседают на красных губах, припухших от поцелуев, носу, лбу, и даже заливают левый глаз, стекая по брови. Ваня откидывается на спину и дышит часто-часто, словно пробежал марафон. Он старается не прислушиваться к причмокивающим звукам, доносящимся снизу — он знает, что Серёжа вылижет всё, что Ваня ему даст. Если бы он не кончил сейчас, то подрочил бы ещё раз. — Ванюш, ты вроде не куришь, а сперма горькая какая-то, — жалуется Серёжа, вытирая подбородок его толстовкой. Он поднимается выше, укладывая голову на худую грудь, и смотрится невероятно мило для того, кто только что лизал чужие яйца. — Может, ананасов поешь? Ваня устало вздыхает и тянется за телефоном, игнорируя мысль, что им нагло помыкают, а он всячески это поощряет. Когда курьер привозит шесть банок ананасовых колец, Серёжа крепко целует Ваню в губы, сыто облизываясь, словно довольный кот. Ближе к вечеру они вместе давятся консервированными фруктами, готовясь ко второму заходу. С Серёжей ему не нужно играть роли и быть кем-то большим — достаточно оставаться собой, любить и быть любимым. Серёжа сам об этом говорил; он светился рядом с Ваней, выглядел здоровым и влюблённым, — таким, каким и должен быть счастливый человек. А когда Серёжа обласкан и облюблен, Ваня счастлив.