⋨ ⌑ ⋩
Чонин преспокойно – насколько позволяет игра – рубился в приставку, когда телефон завибрировал, издав слабый трезвон. Считанные миллисекунды и голова Чонина была повёрнута в сторону, где он услышал пиликанье. И если бы это был другой звук уведомления, Чонин во много спокойнее чем сейчас не обращал бы внимание дальше. Но этот звук специально поставленный на сообщения Сынмина обрывал все мечты на то, чтобы Чонин проигнорировал его.
Минни-хён
Кухня или спальня?
Нахмурившись, Чонин окидывает взглядом свою комнату и, решая не задавать лишних вопросов, разве что в своей голове, печатает ответ.
ХлебушекЯн
Спальня, а что?
Минни-хён
В одежде или без?
Сообщение приходит мгновенно, будто Сынмин спрашивает просто, чтобы за факт – я спросил, больше мне не надо, welcom to нахуй. Но заинтригованный чередой странных событий, а теперь и сообщений – Чонин снова печатает ответ.
ХлебушекЯн
Без
Минни-хён
В губы или шею?
Чонин поджимает губы и хмурится. Жестоко.
ХлебушекЯн
Губы
Минни-хён
Грубо или нежно?
ХлебушекЯн
До экстаза
Минни-хён
Муж или парень?
Чонин тормозит. Что, блять, происходит? Сынмин с ума там сошёл?
Заблокировав экран, Чонин откидывает телефон, телом возвращаясь к приставке, а мыслями так же оставаясь с последним сообщением без ответа, но со значком прочитано.
Все силы и мысли уходят на игру, в которую Чонин погружается до ужасного долго, постоянно возвращаясь к сообщению. Чтобы окончательно забыть – полнейшая ложь, он просто, наконец-то, перестал крутить на репит чужие слова и всё – проходит занимательные пара часов. Чонин увлекается. Игры редко увлекали его так сильно, обычно это был не продолжительный период, чтобы по человечески отвыкнуть от реального мира на совсем крохотный кусочек жизни. Но даже этот мир резко прерывается, когда в его дверь тихонько стучат, и мама делает шаг в комнату, придерживая ладошками металлическую ручку.
— Чонин-а, сынок, мы можем поговорить?
Прикрыв глаза – не от раздражения, а лишь для того, чтобы собрать мысли в кучи – и кивнув, Чонин ставит игру на паузу и выходит вслед за матерью из свой комнаты. Женщина присаживается за стол, протягивая руки к своему стакану, по-видимому, с ромашковым чаем.
— Что-то случилось? — Чонин заходит в комнату и тут же направляется к чайнику, наливая себе кипяток и садясь напротив матери на диван.
— Ты таким взрослым стал, — нежно расплывшись в улыбке, шепчет она. — Уже совсем не маленький мальчик, а настоящий юноша.
Чонин немного теряется от слов матери, и то с каким тоном она говорит с ним. Ощущение, что прощается. Непроизвольно в уголках скапливаются слезинки.
— Чонин-а, пожалуйста, прости, что раньше не могла с тобой договорится. Мне очень тяжело принять, что ты не ребёнок и можешь сам справляться со своими проблемами. Просто... никогда не забывай, что мы с папой любим тебя таким какой ты есть, хорошо? — глаза безбожно щипит из-за непролитых слёз. Женщина бесшумно слезает со стула и присаживается к Чонину на диван, протягивая руки к нему и заключая в материнские объятья. — Ты никогда не разговаривал о том, как протекает твоя личная жизнь. И я пропустила этот момент твоей жизни. Мне жаль, что я не смогла стать другом или помощником, на кого ты смог бы положиться, когда потребуется. Но я очень хочу и надеюсь, чтобы ты знал. Всегда. Абсолютно всегда, мой хороший, когда тебе будет плохо, ты можешь прийти к нам с папой. Мы всегда тебя выслушаем и поможем.
С горла сам по себе выходит задушенный и приглушённой в мамину одежду всхлип. Чонин обнимает родную женщину в ответ, осознавая чужие слова. Мама не была до этого разговора извергом в его глазах, но её внимания ему действительно не хватало в подростковом периоде.
— С ч-чего такие разговоры?
— Моя подруга, тётя Мун, ты знаешь её. За день до того как мы с отцом посадили тебя на арест, ей дочка, Сэбом, призналась, что ей не нравятся парни. И чтоб мать не ждала от неё в доме никакого парня, только если девушку. И... тётя Мун прогнала её. Сэбом пропала на несколько дней из её жизни. Она мне призналась, что очень переживает за дочку, но... не может так сразу принять. А я... я только сейчас заметила за тобой... прости меня, Чонин-а, я бы так хотела, чтобы ты смог со мной пережить свои трудности. Тебе же не нравятся девочки?
— Не нравятся, — подтверждает Чонин и кладёт подбородок на плечо женщины.
— Как чувствовала, да и видела, — Чонин чувствует как волна жара накрывает его лицо, уши и шеи в частности. — Но одна лишь мысль, что я могу тебя потерять, так сильно напугала меня. Я не хочу тебя потерять, мой хороший. Я люблю тебя, Чонин-а. И папа любит тебя.
Пряча мокрые глаза в плече и глуша всхлипы, Чонин жмётся ближе к тёплому телу. Женщина утешающе гладит по голове, прижимая к себе очень крепко, точно не намереваясь в скором времени отпускать. Но эта уверенность длится недолго, потому что стоит только его телефону пиликнуть в комнате, как она отстраняется.
— Наверное, тебя тот парень потерял. Весь день в своей приставке, ужас.
Не ужержавшись и всё же закатив глаза от банальности сказанного, Чонин решает маме не говорить, что... это не от Сынмина сообщение. Но не воспользоваться ситуацией не может – ему нужно обдумать случившееся, поэтому напоследок прижавшись как можно сильнее, он отодвигается и встаёт, уходя с кухни в свою комнату.
Чонин чувствует... окрылённость? Есть что-то внутри, что трепещет от сказанных матерью слов: "Мы всегда тебя выслушаем и поможем", "Я люблю тебя, Чонин-а. И папа любит тебя". Возможно, это просто свобода. Свобода действий. Мама принимает и любит его таким, какой он есть.
Яркая улыбка сама появляется на лице, и Чонин, быстро стирая остывшие мокрые дорожки, чувствует себя чуточку идиотом, когда приобнимает себя за плечи и, качаясь, будто находится с кем-то в танце, движется к кровати. Для него слова близкого человека становятся рычагом включения шила в одном месте. Сердце отбивает бешеный ритм, уши отчаянно заливаются красным, а Чонин, словно погрузившись в эйфорию, плюхается на кровать и, обняв игрушку кита, открывает чат с Сынмином и читает последнее чужое сообщение, на которое он так и не ответил "Муж или парень?". Ответ сам появляется в голове, а пальцы, не сговариваясь со здравым смыслом, быстро печатают ответ.
ХлебушекЯн
Ты
Сынмина на деле тяжело прочитать, но почему-то сделать это сейчас оказывается легче простого. Он даже десяти раз не успевает моргнуть, перед тем, как сообщение оказывается прочитанным. Ещё два моргания – ответ.
Минни-хён
На свидание со мной пойдёшь?
ХлебушекЯн
Пойду
Минни-хён
Тогда жди завтра в 19. Можешь одеваться как хочешь
Чонин, пряча улыбку в игрушке, которого непроизвольно обнимает крепче, блокирует телефон и тихо пищит. Такой эйфории он ещё не испытывал в своей жизни, словно полученная заветная награда или письмо из Хогвартса – несбывшаяся детская мечта.
⋨ ⌑ ⋩
Чонин переживает. Чонин очень сильно переживает. Успевает разъесть себе мозги волнующими голову мыслями. И Джисону, конечно же, тоже достаётся. Возможно, ему достаётся даже чуточку больше.
Чонин насчитывает около одиннадцати тысяч секунд, пока старается успокоиться. Эти сто восемьдесят три минуты проходят в таком паническом состоянии, что никто – абсолютно, блять, никто – ему не позавидует. Три часа... эти три часа лишили его такого количества нервов – Сынмину никогда их не получится возместить.
После своего согласия на вопрос Сынмина "на свидание со мной пойдёшь?" Чонин, во-первых, сошёл с ума. Во-вторых, свёл с ума Джисона. Которому написал сразу. И потом безостановочно писал до тех пор, пока Джисон не заявился к нему в час ночи с успокоительными речами.
И не то чтобы его слова помогли. Но легче стало. На процентов... один? Ну может два. Не больше. Внешне Чонин выглядел как тупое изваяние доисторического времени, но внутри него разрушались города смерчем, бурей, цунами и другими апокалипсисами природы. Ему не помогло ни успокоительное, ни ромашковый чай, который приготовила мама в полтретьего ночи, ни-че-го.
Чонин чувствовал, что ему надо отвлечься. Переключить внимание с
завтрашнего сегодняшнего свидания. Блять, это будет свидание. Это будет свидание с Сынмином.
Отвлечься получилось очень хреново. А Джисон больше раздражал, хоть и веселил. Они успели перебрать весь его гардероб и с Джисоном, и с мамой. Выбрать наиболее привлекательные варианты и выкинуть четверть шкафа.
Едкое и жгучее чувство тревожности не отпускает. Оно распространяется от головы в сердце, а от него уходит дрожью в пальцы. Голову кружат дурные мысли, дыхание учащается, глаза хаотично бегают по тускло освещённой комнате, останавливаясь на Джисоне. Шоколадные волосы чуть естественно заветвлённые по всей длине разметались по подушке, глаза вперены на дверь в ванну, рука с накрашенными ногтями гладит его любимого кита. Грудь щемит нежностью.
Чонин в сопровождении скрипа от стула встаёт, пересаживаясь. Спины касается холодная стена, ноги вытягиваются и закидываются на бедро Джисона, чьи глаза внимательно следят за ним.
— Как ты? — шепчет Джисон, поворачивая голову в его сторону.
— Мандраж одолел.
Губы хёна поджимаются в тонкую полоску, голова отворачивается обратно к двери. Рука перестаёт гладить кита, вместо этого схватившись за верхнюю часть, он приподнимает его над своей головой и разжимает кулак.
Игрушка под воздействием гравитации легко шмякается на чужое лицо. Чонин, не сдержавшись, прыскает, прикрывая рот рукой. Из-под кита слышится тихий хохот Джисона – сердце замедляется.
— Спасибо, что есть у меня, — отсмеявшись, говорит Чонин, сползая от стены на кровать и обнимая Джисона.
Рука хёна тёплая, не такая как у Сынмина, мягко обнимает в ответ.
Его отпускает. Сердце стучит так, как должно, не заходясь в спешном ритме, голову больше не мучают сомнения, пальцы не дрожат, когда он вцепляется ими в ткань, прижимаясь крепче к старшему.
— Нужно свет выключить, — недовольно шепчет Джисон ему в макушку. — А ещё я пить хочу. Принесёшь воды, пожалуйста?
Расставаться с таким уютом не хочется, да и набежавшая сонливость клонит не вставать, но реально надо выключить свет. И принести воды. Недовольно, не хотя и вообще используя последние силы, Чонин поднимается уходя на кухню. Он вслепую наливает воды в стакан и возвращается в комнату.
Глаза сами по себе суживаются в щёлочки. Джисон, пряча руки за спиной, стоит по середине комнаты и выглядит чересчур довольным.
— Что ты натворил? — бурчит он, протягивая стакан с водой. Он переводит изучающий взгляд на кровать, потом на Джисона. Кровать и Джисон, Джисон и кровать. — Где моя любимая игрушка?
Чонин отходит от Джисона к постели, подкидывая одеяло в поиске кита.
— Какой игрушки? — недоумённо спрашивает Джисон.
— Блять, в смысле какую? С которой ты ле-
— Не знаю я где Сынмин.
—...жал в обнимку...
Чонин закатывает так сильно глаза, что они начинают болеть, кажется, Ян даже увидел свой внутренний мир. Он недовольный поворачивается к лыбящемуся Джисону, и так сильно хочет его сейчас защекотать и отомстить этой заразе.
— Кит. Где мой любимый кит?
— Уплыл умываться в ванну, — еле как сдерживая смешок, отвечает Джисон, тихо пища и отскакивая от налетевшего с щекоткой Чонина. Они копашатся меньше минуты, перехватывая руки друг друга. В конце концов Чонин отпускает хёна и убегает за китом.
Они укладываются спать. И Чонин с расслабленной улыбкой обнимает всю ночь кита и Джисона. Сердце его умиротворенно, как и он сам.
⋨ ⌑ ⋩
Первые минуты после пробуждения кажутся раем. Никакого будильника, никакого шума, он, мило сопящий Джисон, тёплое одеяло и кит. Утро не могла быть идеальнее, чем оно было сейчас.
А святящееся в далеке свидание делало утро ещё более счастливым. Счастливое утро - залог хорошего настроения и дня.
Чувство окрылённости появившееся с самого просыпания – и нет, когда проснусь тогда и утро, не работает – часов ближе к трём дня. Чонина никто и ни что не тревожит. Время бежит быстро, пока он собирается с
мыслями постели и начинает что-то делать.
Бить тревогу начинает зачем-то Джисон, чьё волнение неумолимо переходит на Чонина. Именно из-за хёна остальное время до семи вечера он находит спокойствие лишь, когда выпадает из жизни, отвлёкшись на дораму или людей за окном.
Чонин впервые чувствует себя
таким. На все сто собранным и таким на двести волнительным. От предвкушения трясутся кончики пальцев и коленки. Все органы поджимаются, напряжение в теле за последние минут двадцать ожидания превосходит все прошедшие раннее в жизни моменты. Даже самые завальные экзамены не сравнятся со стрессом за эти минуты.
Но всё проходит за секунду. За одну грёбанную секунду, когда Чонин читает сообщение от Сынмина. Становится раз в двадцать напряжённее.
Но стоит только спуститься... стоит только его глазам увидеть Сынмина, как всё проходит. Будто и не было этого стресса, будто это состояние было навязано. И коленки не трясутся. Появляется дикое желание зацеловать старшего.
— Прекрасно выглядишь, — поражённо выдыхает Сынмин, стопорясь и теряясь, что делать.
Чонин хихикает.
Он протягивает свои руки к чужим – пиздецки горячим – рукам и всё же подаётся внутреннему порыву. С трепетом на душе и улыбкой на лице он прижимается к губам Сынмина и пытается отстраниться, чего ему не позволяют сделать. Горячие ладони исчезают из-под его рук, перемещаясь на шею, поворачивая голову чуть в сторону и углубляя поцелуй.
Их губам пиздец, от холода они точно потрескаются, но всё что занимает голову Чонина, – и судя по всему Сынмина – что он не хочет отстраняться.
Он не хочет отпускать Сынмина.
Не зная, куда деть свои руки, Чонин хватается за чёрную куртку где-то у локтя. Прохладный воздух не достигает его, потому что он пылает изнутри, ещё минуту, и он расплавится лужей у сынминовых ног.
Но прежде чем он успевает начать разлагаться, Сынмин отрывается от него, прижимая их лбы друг к другу. Щёки опаляет тёплое дыхание.
— Прости. Я увлёкся, — выдыхает Сынмин и не двигается.
Чонин мягко опускает ладони со своей шеи, ярчайшая улыбка озаряет его лицо. Тусклый свет резко включившихся фонарей придаёт волшебства их фигурам.
Мгновенно отвернувшись, Сынмин засовывает руки в карман, но уже через секунду достаёт их обратно, протягивая левую Чонину. Не медля, младший хватается за неё. Пальцы переплетаются.
Сынмин без слов куда-то ведёт. А Чонин... Всё что может Чонин – это плестись рядом, сдерживая визги. Сердце херачит сто двадцать, не меньше...
Сынмин вытягивает правую ладонь, и взгляд Чонина стеклянеет в удивление, когда фары машины на секунду освещают их сплетённые замком тела.
— Машина? — вскрикивает Чонин. Сынмин подпрыгивает в испуге, оборачиваясь к нему лицом.
— Д-да? — заикаясь, вопросительно отвечает Сынмин.
— У тебя всё это время была машина? И... боже правый... ты умеешь водить. У тебя права есть! — он вплотную подскакивает к Сынмину. На губах появляется неловкая улыбка. Под таким освещением глаза блестят удивлением, а волосы... волосы отливают бордовым. Не сдердавшись, Чонин прижимается быстрым поцелуем к Сынмину. — Выходи, блять, за меня.
Сынмин смущается.
Но долго на такого Сынмина пялится не получается, старший отворачивается и подходит к машине с пассажирской стороны, открывая ему дверь. Чонин, садясь, отправляет хёну воздушный поцелуй.
По салону разносится звук защёлкнувшихся ремней безопасности. Шило в одном месте не даёт сидеть спокойно, поэтому Чонин продолжает взбудоражено ёрзать на месте, ощупывая всё до чего добираются пальцы. Повернув голову к Сынмину, Чонин подвисает, потому что... потому что с ним случается Сынмин.
Старший, откинувшись на сиденье, чуть повернув голову в его сторону, зачарованно наблюдает за ним. Свет от уличных фонарей продолжает придавать волосам хёна бордового оттенка. Отблеск в глазах гипнотизирует.
Чонин хихикает.
— Что я уже сделал, что ты смеёшься? — Сынмин хватается за руль и ручник. Он включает первую скорость, и почти выруливает с парковки.
— Мне показалось, что у тебя бордовые волосы, — продолжая хихикать, Чонин поворачивает голову на дорогу.
Слышится до подозрительного неловкий смешок.
— Потому что они бордовые.
Если бы за рулём был Чонин, то они бы либо в кого-нибудь врезались, либо очень-очень резко остановились бы. А так резко с хрустом поворачивается только шея Чонина.
— Да, не-е-ет, ты шутишь...
Сынмин хмыкает, качая головой.
— Пиздец, — шепчет младший и отворачивается к дороге, с интересом следя за дорогой, и пытаясь не думать, как его накроет в кафе, когда он увидит Сынмина с бордовыми волосами при свете. — Та-а-ак, и сколько времени у тебя уже есть машина?
Вывернув руль, Сынмин поворачивает и чуть коса поглядывает на него.
— Меньше месяца. Это подарок родителей на день рождение. Если тебя это успокоит, то ты первый об этом узнал.
— Успокоил. Живи пока что.
Чонин не знает, куда его везёт Сынмин. В какой-то мере ему всё равно куда, главное, что Сынмин будет рядом. Уходя в раздумья, Чонин понимает, что он правда не расстроится, приедут ли они домой к Сынмину, или десятью кругами в кафе возле его дома. В центре Пусана они окажутся, или на окраине Сеула. И как бы Чонин не хотел очернить свои мысли, что он слишком романтизирует Сынмина, особенно, учитывая, что последнее что сказал ему Ким до их встречи сейчас – меня интересует твоё тело, а не ты.
Проблема в том, что Сынмин не умеет обманывать. Или просто Чонин неосознанно понимает, когда хён начинает врать. Поэтому Ким больше молчит, когда не хочет говорить.
Сынмин плавно тормозит машину и оборачивается в его сторону, рука осторожно касается запястья, привлекая внимание.
— Мы приехали.
Они выходят из машины и подходят к прозрачной светящейся изнутри эстетичным жёлтым двери. Сынмин открывает и придерживает ему дверь, а Чонин, избегая головы Сынмина, боясь свалиться прямо на месте, неясным прорывом оборачивается на машину. Синяя, ну, конечно. Это же Сынмин, какая у него могла быть ещё машина, если не синия.
На входе их приветствует милая девушка. Её фиолетовые волосы заправлены в милый маленький хвост, а на запястьях виднеются фиолетовые чернила. Она провожает их до столика, выдаёт меню и уходит, обещая вернуться через несколько минут.
И тогда это происходит. Момент, когда дыхание замедляется. Бордовые на вид мягкие пряди уложены в аккуратном проборе. Как же ему идёт этот цвет, как же, сука, хочется Сынмина поцеловать. Его накрывает волной нежности, ему хочется Сынмина обнять, упасть на кровать, уткнуться куда-нибудь в живот или грудь, посмотреть фильм. Или чтобы Сынмин лёг головой на его колени, и он бы перебирал его волосы весь фильм. Или можно было бы сейчас затащить Сынмина в машину и заниматься любовью, постоянно зарываясь и оттягивая его бордовые пряди. Неужели Сынмин тоже чувствовал что-то подобное, когда он покрасился?
Потому что теперь Чонин в полной мере понимает, что было тогда с Сынмином.
Он раскрывает меню, смотря на картинки и на полностью расплывшиеся слова. Пролистывая меню до самого конца, фотографии блюд вызвали лишь головокружение, поэтому он открывает страницу с напитками и старается сосредоточиться. Замершее дыхание увеличивается. Становится душно.
Чонин тянет руки к замку на куртке, растёгивая до середины, когда Сынмин берёт его за руку, останавливая. Он недоумённо поднимает взгляд на Сынмина, дыхание вновь спирает.
Грёбанный Сынмин просто сведёт его в гроб.
Из-за красоты этого парня, он не может оценить в полной мере атмосферность и уют кафе. И меню. Он вообще ничего кроме Сынмина оценить не может.
— Мы... — он мешкает, Чонин заинтригованно по-кошачьи склоняется голову в сторону. — Мы, наверное, если ты не против, как только поешь...
— Не хочу есть. Я возьму только пить.
— О, тогда... — Сынмин указывает своими длинными пальцами в сторону стекла, Чонин, растерянно нахмурившись, поворачивает туда голову и в темноте не сразу разбирает, на что ему показывает старший.
Помимо того, что сначала из-за света в помещении он видит только своё отражение, Чонин коротко смотрит на нервно улыбающегося Сынмина и придвигается по дивану к окну, прислоняя ладошки и прилепая к окну как ребёнок. Уже через секунду он пересаживается на диван к хёну, обнимая Сынмина за руку.
— Мне любой горячий чай. Пожалуйста, давай быстрее, я хочу туда. Мы же сможем туда попасть? — хлопая большими глазами, младший кладёт голову на плечо Кима. — Пожалуйста.
Сынмин поворачивает голову к окну всего на секунду, а после наклоняется к его уху.
— Я сделаю всё, чтобы ты был счастлив.
Чонина наполняет всеразличными чувствами. Среди которых больше всего он может выделить необъятное счастье. Мимо него проходят моменты, как Сынмин заказывает им напитки и когда их приносят. Приводит его в чувство холод, который кусает кончики пальцев. Сынмин нежно ведёт его под руку со стаканами и пледом. Чонин перехватывает напитки, наблюдая, как Сынмин стелет в несколько слоёв сложенный плед на плетённые качели.
Цепи чуть трясутся, поскрипывая. Сынмин разворачивает второй плед и накидывает наполовину на свои плечи, второй половиной притягивая Чонина в свои объятья.
Он оказывается в коконе полного высоких температур .
Тёплые объятья, снаружи покрыты утепляющим горячим пледом, изнутри - стаканчиками с напитками. Но стоит заглянуть глубже, и можно будет увидеть два горящих чувствами сердца. Они стучат как бешеные, пытаясь вырваться и соединиться во что-то единое.
Сынмин приникает к Чонину в одиночном поцелуе-бабочке, и старается отстраниться, что мешает сделать Чонин, прижимаясь обратно. Лёгкие движения – поцелуй не длится и минуты, но будто даёт искры вечному огню.
Качели тихо скрипят, когда парни садятся. Вдали мигают огни ночного города. Он не спит, и он живой, суетливый, в отличие от Чонина и Сынмина, застывших в спокойном ритме. Стаканчик с чёрным чаем приятно греет правую руку, голова тяжелеет, опускаясь на крепкое плечо хёна.
Сверху, далеко-далеко, подмигивая удачей, мерцают звёзды. Они пролетают, оставляя следить за своими белыми хвостами. Левой руки нежно касаются кончики еле холодных пальцев, через секунду они сплетаются в замочек.
В висок прилетает мягкий поцелуй. Сердце заполняется до краёв наполненное умиротворением. Они чокаются стаканчиками, и выпивают на брудершафт.
— Я теперь могу похвастаться маме и Джисону, что состою в отношениях? — Чонин чуть приподнимает скреплённые руки, смотря на их невероятный союз. Сынмин, забирая всё его внимание, подносит замочек к своим губам, целуя руку Чонина.
— Если захочешь, ты можешь кричать всему миру, что мы вместе.
Чонин, хмыкнув, придвигается к лицу хёна и выдыхает, смотря прямо в такие родные чёрные дыры:
— Мы вместе...
И закрепляет свои слова в нежном поцелуе.
