Власть разума

Морозный воздух, колкий и безжалостный, щипал щеки даже сквозь плотную ткань подшлемника. Он пробирался ледяными иглами к самому сердцу, заставляя дыхание сбиваться на короткие, рваные выдохи пара. Снег падал с черного неба крупными, невесомыми хлопьями; в мертвенно-белом свете прожекторов он медленно кружился, превращая знакомую до последнего поворота трассу в призрачное, зыбкое полотно из сказки или ночного кошмара. Это был не просто заезд. Это было испытание. Испытание пределов мастерства, реакции, выносливости гоночного байка и человека. Но главное — это была проверка духа, той несгибаемой стали, что годами ковалась в горниле соревнований. И для Харуки, бессменного лидера этого безумного соревнования, оно было особенно тяжелым. Особенно сегодня. Она привыкла ко всему. За долгие годы на вершине она научилась быть глухой к свисту толпы, к щелчкам затворов камер и ядовитому шипению завистников. Хейтеры были неизменным фоном её жизни, неизбежной платой за успех. Она давно приняла эту истину: чем больше ей завидуют, тем гуще потоки грязи, которые они выливают. Таков закон пищевой цепи на Олимпе. Её бесило их бессилие, их мелочная злоба. Они могли лишь плеваться желчью в комментариях, пока она раз за разом доказывала своё превосходство на трассе. Никто в мире не мог её обогнать. Эта мысль всегда была её броней. Но броня дала трещину. Вылившееся дерьмо на её сына сломало её окончательно. Влюбленные фанатки их идола, просто взбесились. Кто она такая? Как посмела окрутить их кумира? Их ненависть, раньше направленная только на неё как на соперницу, теперь обрела новую, куда более уродливую форму. И в сети, где анонимность придавала им смелости, и в бульварных газетах, и даже в новостях — везде звучали одни и те же вопросы и обвинения. И всё бы ничего, Харуки могла бы снести это. Но когда дело коснулось их четырёхлетнего сына... А плюсом задело и ее близкую сердцу подругу. Ее бывшую девушку. Хейт вылился и на нее. И это все, просто раздавливало ее окончательно. Её трясло. Не от холода. От слепящей, первобытной ярости, которая клокотала внутри, грозя разорвать грудную клетку. Этот гнев был физически ощутим, он мешал дышать, застилал глаза красной пеленой. А эти твари... Её соперники, мужчины, которых она обходила круг за кругом, пользуясь секундами замешательства, сейчас ехали рядом и намеренно, громко зачитывали вслух самые язвительные реплики из этой желтой прессе. Всего лишь тренировочны заезды, всего лишь проверка трассы, а столько, сколько проносилось в ее сторону, просто било в сердце огненной стрелой Марса. Каждое слово было рассчитанным ударом ниже пояса. Благодаря этому потоку мерзости становилось до боли понятно, почему пять лет назад она, бросив всё, уезжала на другой конец света, в Америку. Уезжала не ради карьеры или новых контрактов. Просто чтобы спрятать беременность, скрыть рождение сына от этого ненасытного, жестокого мира, который жаждал сожрать и его тоже. До старта заезда оставался ровно час. Цифры на табло неумолимо тикали, отсчитывая последние минуты тишины перед бурей. Внутри неё клокотала слепая, первобытная ярость — густая и тяжёлая, как мазут, грозящая вот-вот выплеснуться наружу огненным вихрем. Продержаться. Нужно продержаться ещё два часа, заперев этот гнев глубоко внутри грудной клетки, чтобы он не сожрал её заживо прямо на трассе. Она могла бы сейчас сорваться, размотать всех этих шакалов по стенам, стереть их ухмылки в пыль одним точным ударом. Но цена была слишком высока: вылет с соревнований. Дисквалификация. Поражение. И поэтому она терпела, скрипя зубами так сильно, что сводило челюсть. Она стянула с головы шлем, и мир обрушился на неё звуками: низким гулом прогревающихся моторов, гомоном толпы вдали и резким запахом мокрого от снега асфальта, смешанным с ароматом скошенной травы, под снежной коркой. Она жадно вдохнула полной грудью летний «зимний» воздух — прохладный, пахнущий озоном после недавнего снегопада, пытаясь остудить пылающие лёгкие и кипящий разум. — ...Прости, я не думала, что это выльется и на тебя, — глухо произнесла она, голос дрожал от едва сдерживаемой злобы. Мичиру лишь грустно усмехнулась, качнув головой. Это была она — вечный маяк спокойствия в её бушующем океане хаоса. Мичиру всегда была рядом, особенно перед гонкой, когда нервы натягивались до предела. Кубок Японии. Она не участвовала в нём пять долгих лет. Пять лет тишины, тренировок и ожидания своего триумфа, который теперь пытались утопить в грязи. — Сказать по правде, я чего-то такого ожидала ещё пять лет назад, — ровным голосом ответила подруга, но в её глазах читалась та же усталость. Тренер стоял неподалёку, его молчаливое присутствие ощущалось почти физически. Он был скалой, сдерживающей цунами её лютой реакции. Мужчина повидал всякое за свою карьеру, но ни разу не пожалел о своём выборе. Его подопечная была женщиной, которая просто не оставляла конкурентам возможности выиграть. Никогда. Её воля к победе была абсолютной. — Ты знаешь, мне плевать, что пишут про меня, — прорычала Тено, сжимая кулаки. — Всё наше прошлое закалило меня похлеще любого пресса. Я привыкла быть мишенью. Но когда они трогают Криса... — её голос сорвался. В нём смешались материнская ярость и ледяной ужас. — Он-то что сделал? Родился у звёздных родителей? За что ему эта грязь? Мичиру молча протянула ей бутылку с водой. Девушка сделала несколько судорожных глотков, вода казалась безвкусной. Настроения не было. Тяжёлое, свинцовое облако уныния накрыло обеих, лишая сил. — А Сейя где? Он вообще это всё видел? Его «поласкают» не меньше, — спросила она, возвращая бутылку. Мысль о том, через что приходится проходить и ему, добавляла соли на открытую рану. — Он приедет к гонке, — отрезала она, сплюнув на землю и вытерев губы тыльной стороной грязной мотоперчатки. Этот простой жест выдавал всю степень её напряжения. — Если честно, не знаю, видел или нет. Когда Сецуна включила новости, он уже уехал на студию. Сецуна приехала, осталась с Крисом. А я... я и слушала это по дороге сюда. По радио. Отрывки из самых эпичных моментов. А здесь... — она обвела взглядом паддок, механиков, суетящихся вокруг байков, — Знаешь, я как будто снова на самом дне. Там, где для них девушка на трассе была посмешищем. Я. Я всем доказала, что дело не в поле, а в таланте. А теперь «купаюсь» в такой грязи из-за рождения ребёнка и отношений с хвостатым идиотом. Словно все мои победы обесценили одной желтой статейкой. Вокруг сейчас и правда царил контролируемый хаос, но для неё этот привычный, почти умиротворяющий ритм гоночного паддока превратился в невыносимый, оглушающий шум. Механики в ярких, испещрённых логотипами спонсоров комбинезонах сновали между блестящими боками мотоциклов, их движения были отточены до автоматизма. Инженеры, склонившись над планшетами, вполголоса переговаривались по рациям, и их сухой, деловой тон царапал слух. В воздухе висел густой, почти осязаемый коктейль из запахов: едкая сладость касторового масла смешивалась с пьянящим ароматом мокрого от снега асфальта и жжёной резины. Это был её мир. Но сегодня он казался чужим, враждебным. Этот разговор происходит прямо возле их командного бокса. Её гоночный комбинезон, обычно застёгнутый до самого подбородка, сейчас распахнут до пояса, открывая взгляду фирменную, прилипшую к телу от пота футболку. И не из-за жары, нет-нет, из-за нервной дрожи. Её лицо — безупречная, непроницаемая маска, которую она годами тренировала для объективов камер и взглядов соперников. Но предательская дрожь пальцев, сжимающих смартфон так, что костяшки побелели от напряжения, выдавала тот ураган, что бушевал внутри. Ей только что скинули ссылку. Она смотрела не на экран, а сквозь него. На зернистом видео, снятом издалека через мутное стекло ресторана, две женские фигуры сливались в поцелуе. В углу — идеально чёткий, издевательски неуместный цифровой календарь. Дата. Два дня назад. И в этот момент, Сецуна дома, смотря в экран телевизора краем глаза, снова прочтет ужасные комментарии про своих близких. [ВИДЕО: Прямой эфир с трассы. Камера, установленная на пит-уолле, даёт крупный план стартовой решётки.] [ЗВУК: Оглушительный рёв десятков моторов, крики механиков, объявления диктора по громкой связи. В кадре — ХарукаТено. Её шлем с затемнённым визором поднят, она стоит у своего мотоцикла, абсолютно неподвижная. Камера смещается чуть в сторону.] [В КАДРЕ: Мичиру Кайо. Она не смотрит на Харуку. Её взгляд устремлён куда-то в сторону трибун, лицо бледное и напряжённое. Она одета в элегантный костюм, совершенно неуместный здесь.] [ТИТРЫ ПРЯМОГО ЭФИРА: «Motegi Race Live»] [ОКНО ЧАТА ПРЯМОГО ЭФИРА (бегущая строка):] SpeedDemon91: Смотрите, смотрите! Это же Мичиру Кайо! Что она там делает?! BlackHand88: Айте Мири была права! Они даже не скрываются! Стыд и позор! IronClad: Вы только гляньте на её лицо. Она здесь как на похоронах. А Харукавообще как статуя. NeonKnight: ЯтенКоу — рогоносец! Смотрите, его жена пришла посмотреть на свою бывшую! SilentWraith: А где Сейя? Он в курсе, что его «жена» пришла на гонки к своей бывшей? CrimsonTide: Это омерзительно. Выставлять такое напоказ. У них совсем нет совести? GlitchInMatrix: Они стоят в десяти метрах друг от друга и делают вид, что не знают друг друга. Комедия! VoidWalker: Вся эта семья — один большой обман. И сын у них от Сейи. Всё ложь. RagingBull: Вытащите её с трека! Ей здесь не место! Она не из этого мира! CalmBeforeStorm: У них шведские отношения? [КАМЕРА удерживает кадр с двумя женщинами. Мичиру на мгновение прикрывает глаза, словно собираясь уходить — …А это вообще… — её щёки, и без того горевшие от гнева и унижения, вспыхнули с новой силой, словно их ошпарили раскалённым добела гвоздём. — Мичиру, а мы, оказывается, с тобой не расстались пять лет назад. — В смысле? — девушка с распущенными волнами аквамариновых кудрей резко выхватила у неё сотовый. Увидев на экране не просто фотомонтаж, а тщательно состряпанный видеоряд, она становилась бледнее снега на вершинах Альп вокруг трассы. — Да у меня этому платью лет десять… Они что, нашли старые видео, отредактировали и сделали вид, что это было вчера? Ятен и так на взводе, такое его просто окончательно выведет из себя. — Что ей это даёт… — голос спортсменки сорвался на хриплый шёпот. По-настоящему дрожал. Как и её руки в тонких гоночных перчатках. — Насколько нужно быть тварью, падкой на деньги, чтобы всё это сочинять… Она должна быть ледяной глыбой спокойствия. Просто должна. Непоколебимой скалой. Ради Мичиру, ради Сейи, ради Кристофера. Обязана держать лицо перед командой. Хоть это и не получается. Внутри всё клокотало от бессильной ярости и жгучей обиды. В этот момент тишину прорезал резкий звуковой сигнал из громкоговорителя. Полчаса до начала заезда. К ней подошёл главный инженер — пожилой мужчина с седыми усами, который за десятилетия работы научился читать состояние гонщика по малейшим признакам: по тому, как он держит плечи, как смотрит на трассу. — Харука, пора готовиться к заезду. Проверить визор? — его голос был спокоен и ровен, он пытался вернуть её в рабочий ритм, вырвать из липкой паутины увиденного. Она медленно перевела на него взгляд. Ледяные серые глаза, которые обычно пугали соперников своей абсолютной решимостью и пустотой, сейчас были абсолютно мертвы. В них не было ни гнева, ни боли. Только звенящая, космическая пустота. — Не нужно, — её собственный голос прозвучал глухо, словно из-под толщи воды или из глубокого бетонного бункера. Она сжала шлем так сильно, что казалось, прочный карбон сейчас просто разлетится в её руках мелкой крошкой. Инженер на мгновение задержал взгляд на экране в руках Мичиру, но ничего не сказал. Он видел такое раньше. Слишком сильное давление. Этот пустой взгляд «в никуда». Всё сделано специально. Чтобы выбить почву из-под её ног. Раздавить морально перед самым стартом. Чтобы она потеряла контроль над ситуацией не только на трассе, но и над собственной жизнью. Сбоку, из-за плотной стены боксов, послышался нарастающий, вибрирующий шум. Он был похож на рев пробудившегося вулкана — яростный крик толпы, такой плотный и оглушительный, что казалось, будто гонка уже началась прямо здесь, в этом тесном пространстве между бетонными стенами. Столько разномастных выкриков сплеталось в единый, удушливый гул ненависти и нездорового, болезненного любопытства, от которого закладывало уши. А причиной этого хаоса, со стороны входа, рассекая толпу подобно ледоколу сквозь хрупкий лёд, шёл третий виновник всей этой «чернухи», которая вылилась на Харуку, словно помойное ведро с нечистотами. И по виду Сейи было видно, что он тоже еле держится на ногах под непосильной тяжестью волны состряпанных желтых статей. Его плечи были опущены, а походка потеряла привычную брутальность. Не только девушек обвинили во лжи — он искупался в грязи тоже, пусть и в меньшей степени. Он намеренно не читал комментариев, боясь, что сойдёт с ума от концентрированной злобы, но видел видео с их прогулки с сыном в парке. К его счастью, сотовый телефон певец именно сегодня забыл на зарядке, и эта случайность спасла остатки его выдержки от окончательного краха. Нет, реакцию Ятена он видел, реакцию Тайки тоже. Но то, какой чудовищный, всепоглощающий масштаб приобрело это безумие дальше, оставалось для него настоящим шоком, выбивающим почву из-под ног. — Сейя, ты вовремя, — Мичиру, стоявшая рядом, легко улыбнулась парню, чуть отходя от подруги. Этим едва заметным движением она молча позволяла ему оказаться возле своей девушки, сама при этом задумчиво и тревожно оценивая степень её ледяного, готового взорваться гнева, который ощущался физически, как статическое электричество перед грозой. — Хвостатый, твои фанатки оказываются цветочки, по сравнению с желающими мне смерти хейтерами, — голос Харуки дрогнул. Впервые за весь этот бесконечный, адский день дрогнула её стальная броня. В одно мгновение ей стало действительно плевать на камеры, на суетящихся инженеров, на весь этот мир, превратившийся в арену травли. Она дала волю эмоциям, безвольно позволив себя приобнять и уткнуться лбом в его плечо, ища там единственное оставшееся убежище от бушующего снаружи шторма. — Знаешь, после заявлений, что я тебя шантажирую ребёнком ради амбиций... Я больше это не читал. Какой смысл оправдываться? Что-то объяснять тем, кто заранее всё решил? Ты лучше меня знаешь правду, Тено... — Он невесомо коснулся губами её макушки, пытаясь через этот простой жест передать всю свою нежность, поддержку и отчаянную надежду, что они справятся. Этот поцелуй был обещанием защиты посреди рушащегося мира. — Стервятники, они и будут стервятниками… — тяжело вздохнула Мичиру, переводя усталый, потухший взгляд с одной сломленной фигуры на другую. Её собственное лицо осунулось, отражая общую боль. — Неужели это сможет сломить вас? Дорогая? – она постаралась выдавить из себя ободряющую улыбку для друзей, хотя уголки её собственных губ предательски дрожали, а в глазах плескалась та же самая вселенская усталость и глухое отчаяние. – Просто молчите. Игнорируйте всё. Это задевает их сильнее всего. Вы должны быть выше этого. – Хотя сама скрипачка знала, что проигнорировать направленный на неё хейт она так и не смогла. — Мичиру, зря ты сейчас здесь, опять напридумают домыслов, — глухо проговорила Харука, не поднимая лба от плеча Коу. Её усмешка была горькой, полной самоиронии, попыткой успокоить саму себя язвительной шуткой. — Будут говорить, что мы живём шведской семьёй. Втроём, а может и вчетвером, меняясь партнёрами. О, хвостатый, а вам с Ятеном ещё инцест не предъявляли? Делов-то… Вот предъявят и это… — У меня с ориентацией всё нормально, никогда вопросов не было, — отрицательно покачал головой парень, крепче сжимая её в объятиях. Голос его звучал ровно, но в нём слышалась свинцовая усталость. — Что веду аморальный образ жизни — да, прилетало. Раздался ещё один резкий звуковой сигнал системы оповещения. Пора было идти на старт. Мир трека требовал возвращения к реальности. — А девочки пришли сегодня? – на самом деле, не желая их сейчас видеть, спросила Харука. Вопрос прозвучал механически, словно часть ритуала подготовки. Она надела шлем, предварительно застегнув комбинезон наглухо, окончательно отрезав себя от внешнего мира. — Пришли, конечно, но думаю, они побоятся комментировать происходящее. Мамору за это отвечает, – Постаралась вновь успокоить её лучшая подруга, хоть и видела... нет, не видела — чувствовала. Такой на треке она не видела её ни разу. И это было страшно. Слишком вязкое, дурное предчувствие терзало сердце раскалённым гвоздём. Словно она провожает Харуку на старт в последний раз. - Удачи, дорогая… - тихо проговорила скрипачка, провожая подругу взглядом. Заа ограждение, где находилась сама трасса их уже не впускали. Мичиру лишь поджала губы, молясь, чтобы ее предчувствие не оправдалось. Сейя бы серьезен. Он игнорировал любые крики в его сторону. Игнорировал, сжимая в карманах куртки кулаки. Свист, все те же пикантные комментарии. Но он молчал. Ради нее, теперь держался он. Руки судорожно, до побелевших костяшек, вцепились в холодную резину руля. Внутри, там, где еще минуту назад бушевал слепящий, обжигающий пожар ярости, теперь разливалось что-то иное. Это чувство было ледяным, острым и безжалостным, как лезвие конька, скользящего по словно первому ноябрьскому льду. Та самая «сломанная» женщина, раздавленная волной чужого презрения, исчезла. Она рассыпалась в прах и была унесена ветром. На её месте, из праха и гнева, восстал хищник, которого загнали в угол, и теперь этот зверь готовился к последнему, смертельному прыжку. Если они хотели войны — они её получат. Она больше не будет прятаться за хрупкими щитами самообороны. Она нападёт. И сегодня, на этой проклятой ледяной глади трассы, каждый из них, кто посмел открыть свой поганый рот в сети, заплатит за это сполна. Рёв моторов, похожий на стаю разъярённых, раненых зверей, рвался из-под земли и разносился над заснеженным полем. Это был уже не просто заезд по мотокроссу. Это была настоящая битва со стихией — с холодом, с грязью, с самими собой. Трасса, проложенная по самому краю густого, угрюмого леса, превратилась в адское месиво из мокрого, тяжёлого снега и раскисшей, чавкающей под колесами грязи. Каждый поворот был коварной ловушкой, где гравий прятался под тонкой коркой льда, а каждый трамплин — беспощадной лотереей со смертью. В морозном воздухе висела мелкая ледяная взвесь, которая нехотя оседала на визорах шлемов колючим инеем, застилая обзор. Гонка началась. Харука рванула с места с такой первобытной агрессией, что стартовые огни едва успели погаснуть. Там, где раньше её стиль был подобен танцу — плавному перетеканию из одного виража в другой — сейчас она попыталась проскочить скользкий участок грубой силой. Заднее колесо мгновенно сорвалось в неуправляемый занос. Мотоцикл швырнуло боком в сугроб с такой яростью, что на секунду мир перевернулся. Она удержалась в седле лишь благодаря звериному чутью и стальному хвату рук, но драгоценные секунды были потеряны безвозвратно. Из-под смятых пластин защиты двигателя полетели жирные комья чёрной грязи. И вся эта унизительная картинка — её падение, её ошибка — транслировалась на два огромных экрана для тысяч глаз. — …Что она делает… — выдохнула Мичиру в испуге. Нет, такого и правда никогда не было. Её собственное сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Животный страх за подругу сковывал всё тело ледяными цепями. Харука вернулась в гонку с удвоенной яростью. Эта слепящая злость гнала её вперёд мощнее любого турбонаддува, но она же лишила её главного — её легендарной, почти математической расчётливости. На узком участке между вековыми деревьями она пошла на обгон в месте, где это было чистым самоубийством. Переднее колесо на полной скорости налетело на скрытый под рыхлым снегом коварный корень. Мотоцикл клюнул носом с тошнотворным хрустом, и Тено вылетела из седла, кубарем прокатившись по склону. Толпа на трибунах ахнула единым стоном. - …Каково!- метеор сейчас ощущал себя просто беспомощным. Он видел, как его любимая девушка, оказывается на волос от гибели. Он дергается в сторону, но ощущает ледяную хватку Мичиру. Девушка сжимает его руку, качая головой. Она знает Тено лучше него. Она в ней уверена. -Верь в нее.. Сейя… - Хотя сама просто не ощущает предательские ледяные слезы на щеках. Она поднялась на ноги медленно, чувствуя глухую, ноющую боль во всём теле. Мотоцикл лежал на боку, его некогда сверкающий алюминий был безжалостно смят о твёрдый ствол дерева. Рычаг тормоза был сломан пополам, а руль свернуло набок под неестественным углом. Механик из её команды подбежал с белым как мел лицом, но Харука лишь отмахнулась от него одним коротким, резким жестом. Она рывком подняла искалеченный байк. Двигатель завёлся не с привычным ровным урчанием, а с надрывным кашлем и треском. Она вернулась на трассу последней. Но теперь это была уже совсем другая гонка. В ней не осталось ни нервов, ни страха — они сгорели дотла в пожаре падения. Осталась только чистая, холодная как арктический лёд ненависть к тем безликим тварям, кто сидел перед экранами и писал ей эти гадости. И она начала отыгрывать метр за метром. Там, где соперники осторожничали на скользких подъёмах, боясь потерять сцепление с дорогой, она просто газовала в лоб, пробивая себе путь через снежную целину грубой мощью двигателя. Её помятый мотоцикл скрипел сочленениями и стучал повреждёнными деталями, но продолжал ехать вперёд вопреки всему. Она проходила повороты в управляемом заносе, рискуя всем ради скорости — ради того самого сантиметра преимущества. На последнем круге она догнала лидера — опытного ветерана трассы. Тот видел её в зеркалах заднего вида и лишь крепче сжимал руль до скрипа перчаток, пытаясь отчаянным рывком оторваться от этого призрака за спиной. Он хотел что-то крикнуть через переговорное устройство — добить словом, вывести из себя очередным тявкающим комментарием — но Харука не слышала ничего. Для неё существовал только рёв мотора и финишная черта. Финишная прямая была прямой лишь на карте. На деле это было всё то же месиво из грязи и талого снега. Тено пристроилась в воздушный мешок за лидером и за сто метров до финиша пошла на отчаянный манёвр — по самой кромке трассы, по глубокой колее от грузовиков техслужбы, где никто не ездил из-за риска увязнуть навсегда. Мотоцикл повело так сильно, что ей показалось — сейчас её просто вырвет из седла и швырнёт под колёса сопернику. Заднее колесо, с диким визгом сорвавшись в жирную, чавкающую жижу, на долю секунды потеряло всякую связь с реальностью, беспомощно вращаясь вхолостую. Но чудовищная, неуправляемая инерция, накопленная за сотни метров разгона, была неумолима. Она швырнула мотоцикл вперёд, и передняя шина пересекла линию финиша на полколеса раньше, чем это успел сделать лидер. Мотор заглох внезапно, словно у него оборвалось сердце. В ту же секунду на мир обрушилась оглушительная, звенящая в ушах тишина. Она была настолько плотной и абсолютной после многочасового рёва двигателей и криков трибун, что казалась физической болью. Харука медленно, словно во сне, подняла трясущиеся от запредельного адреналина руки и стянула с головы шлем. Её лицо было неузнаваемой маской воина: оно было перепачкано холодной, липкой грязью и машинным маслом. На левой скуле наливался багрово-лиловым огромный синяк, обещавший налиться чернотой к утру. Нос был разбит. Костяшки пальцев на правой руке были сбиты в кровь о грипсы руля при падении, и теперь эта кровь смешивалась с грязью. Она тяжело дышала; каждый судорожный вдох отдавался острой, режущей болью в ушибленных рёбрах, заставляя её невольно морщиться. Она не улыбалась триумфально. Её губы были сжаты в тонкую, бескровную белую линию. Она просто смотрела прямо перед собой немигающим, тяжёлым взглядом хищника, который уже совершил прыжок и теперь оценивает результат. В этом взгляде не было радости — лишь холодное удовлетворение. Словно этот пронзительный взор мог пройти сквозь экраны тысяч телефонов и мониторов по всей стране и испепелить каждого хейтера, посмевшего усомниться в ней. Она сделала это. Не ради славы или денег. На зло всем им. И её помятый, израненный мотоцикл с погнутым крылом был лучшим доказательством её победы — победы не над соперниками на трассе, а над собственными сомнениями и той вонючей грязью, которую на неё вылили перед стартом. Даже такой подлый способ сломать лидера не мог сработать. А разбитый нос, ноющая скула и сто процентов всё тело в синяках — это были лишь мелочи. Это были просто боевые шрамы воина, который выжил в самой главной битве. И она ликовала. В этом грохочущем безмолвии она видела и ощущала всё с кристальной ясностью. За её спиной соперники снимали шлемы, и она чувствовала их взгляды — полные бессильной злобы. Она слышала, как они проклинали её сквозь зубы, выкрикивая новую волну гадостей вполголоса. Ей было плевать. Она победила собственный гнев. Она была сломлена физически, но не побеждена духом. Она просто не замечала ничего вокруг: ни того, как ей под шквал аплодисментов и свиста с трибун кто-то суёт в руки очередной тяжёлый кубок. Ни того, как её настоящие подруги действительно спешат к ней сквозь толпу, а Мичиру глотает всё те же слёзы — то ли от счастья, то ли от пережитого ужаса за неё. Харука видела лишь одну цель. К ней мчался он — её солист «Трёх Звёзд». И в этот момент для неё исчезли все хейтеры мира, все завистники и все синяки. Он был здесь. Он был её наградой. И когда он наконец добежал до неё и его губы с силой прижались к её губам, она ощутила вкус собственной крови из-за разбитого носа — солёный, металлический вкус победы. И в этот миг, чувствуя его объятия и этот поцелуй-утверждение, она чувствовала себя одновременно окрылённой до небес и абсолютно, безоговорочно счастливой. Девочки и правда добежали следом, ворвавшись в этот кокон триумфа шумной, разноцветной волной вместе с Мамору и остальными братьями Коу. Воздух, еще секунду назад звеневший от рева моторов, теперь вибрировал от восторженных криков. Они по очереди поздравляли спортсменку, дождавшись, пока влюбленная пара наконец-то, назло всем хейтерам и зевакам, неохотно отпрянет друг от друга. — Дорогая, ты лучшая! — воодушевленно прошептала Мичиру, сжимая ладонь своего мужа так сильно, что костяшки побелели. Её голос дрожал от гордости, но Ятен, стоявший рядом, был раздражен. Раздражен как никогда раньше. Эта публичная демонстрация чувств, эта уязвимость выводили его из себя; он предпочитал холодную броню сарказма любым сантиментам. Плюс, его до сих пор коробило от волны хейта и в их сторону. — Папа-Хару, я в тебе не сомневалась, ни разу, — обняла следующей Хотару, уткнувшись носом в плечо гонщицы. Девочки-иннеры что-то воодушевленно кричали, делая вид, что им плевать на весь негатив, который они также прочитали про друзей. Их голоса были слишком звонкими, слишком фальшиво-беззаботными, пытаясь заглушить эхо мерзких комментариев из сети. Сейя всё это время ревниво прижимал её к себе одной рукой, стальной хваткой собственника не позволяя никому слишком надолго вырывать свою гонщицу из объятий. Им бы сейчас поспешить покинуть трек, наплевав на всех, скрыться в тишине моторхоума, но не тут-то было. И волна того же самого, липкого хейта от конкурентов коснётся их снова, пробившись сквозь стену радости. «…Говорят, Коу полтора месяца в дурке лежал? Теперь понятно, почему он на Тено кинулся. Мозги все поехали, нормальные бабы давать перестали. И эта недалекая бабой стала…» И им бы сделать вид, что этот шёпот они не услышали. Проигнорировать. Пропустить мимо ушей в общем гуле поздравлений. Но нет. Сейя услышал это слишком отчётливо. Слова вонзились в мозг раскалённой иглой, заставив мышцы окаменеть. — Сейя, успокойся… — попытался остановить его Творец, положив руку ему на плечо, но почувствовал под пальцами гранит. — Коу, не смей даже… — самой спортсменке стало не по себе. В жизни она всегда была грозой. Её боялись все, одного её ледяного взгляда хватало, чтобы заткнуть любого. Но видеть, как из-за неё её возлюбленный дёрнулся, словно от удара током, было невыносимо страшно. Это чувство беспомощности скрутило внутренности в тугой узел. Ей надо было самой разобраться. Но вот это, как раз девушки ждали, закрыв ее собой, не давая возможность, рвануть самой на конкурента. — Воитель… успокойся… — теперь пыталась достучаться и Оливия, но её голос звучал откуда-то издалека. Он их не слышал. За последние сутки, его так все достало, его реально коробило от гневных речей в сторону их семьи, их близких, а особенно, конечно же маленького четырехлетнего мальчика, который даже не понимал, что сейчас происходит. Он только был рад, что родители стали жить вместе, что у них семья. Самая настоящая. И слышать такую грязь в сторону любимой девушки, видеть, как весь этот негатив сегодня, чуть не выбил ее из себя. Видеть, как она пострадала из-за собственного гнева. Просто не дает ему и мгновенияна трезвые осмысления поступка. Но было поздно. Он развернулся со скоростью распрямившейся стальной пружины, и этот резкий, хлёсткий звук, казалось, разрезал морозный воздух. В этот миг для него перестал существовать весь мир: ревущие трибуны, ослепительный свет софитов, даже собственное имя, гремящее из динамиков. Всё сузилось до одной-единственной фигуры — мужчины в тёмно-коричневом комбинезоне, который сегодня пришёл вторым. Человека, чей рот только что выплюнул эту грязь. Сейя слишком легко отпустил руку девушки, не замечая направленных на них хищных объективов видеокамер и сотен камер сотовых телефонов, жадно ловящих сенсацию. Он не разбирал больше, не задумывался о том, что перед ним титулованный спортсмен мотокросса. В его воспалённом от проигрыша сознании эти слова были лишь банальной жалостью, жалкой попыткой уколоть побольнее. — Что сейчас тявкнул? — прорычал он. Резкий, влажный звук удара, похожий на треск переспелого арбуза, прозвучал оглушительно в повисшей на секунду тишине. Алые брызги чужой крови, горячие и солёные, оросили лицо певца. Сейя, как настоящий метеор, просто снёс обидчика с ног и замахнулся ещё раз. Девчонки в толпе пронзительно закричали, этот визг впился в уши раскалённой иглой. Репортеры лихорадочно ловили сенсацию в свои цифровые сети, их лица были бледными от восторга — они поймали джекпот. Его братья, Мамору, команда Харуки по трассе — все повисли на нём живой цепью, пытаясь оттащить, пока не поздно. Они прекрасно знали, что он поступает по совести, но их разум кричал о том, какие катастрофические проблемы за этим последуют. Сто процентов, эта выходка певца разорвёт таблоиды на части. И людям будет абсолютно наплевать на то, что он заступился за собственную возлюбленную. Мир уже раскололся на два непримиримых полюса: защиты и обвинений. Он не давал возможности подняться. В нём клокотала первобытная ярость, смешанная с горьким привкусом поражения. Он уже давно не был тем вспыльчивым подростком с КинМоку, и его имя произносили здесь иначе — с придыханием и опаской. Так просто остановить его было нельзя. — … Сейя, хватит! Ты его убьёшь же!.. — прикрикнул Мамору, вкладывая в голос всю властность будущего короля. Его руки дрожали от напряжения, удерживая парня. Хотя в самой глубине души он знал: окажись он на месте метеора, поступил бы точно так же. Не стоило забывать, что Воитель всё-таки умел хорошо дать отпор. За пару минут превратить лицо мужчины в кровавое месиво для него не составило труда. Когда его наконец-то оттащили, тяжело дышащего, на его собственном лице была разбита лишь верхняя губа да небольшой кровоподтёк на скуле — ничтожная цена за выпущенную наружу вулканическую ярость. — Точно больной! Что баба, что сам — парочка придурков! — прилетело в его сторону напоследок. Обидчик, сплёвывая в девственно-белый снег густую алую слюну, криво усмехался разбитыми губами. — Гарантирую, у тебя будут после этого большие проблемы. Не петь тебе больше, гарантирую. — А вот тут я бы поспорил, — лениво протянул Ятен, выступая вперёд. Его глаза хищно блестели в полумраке. — Камеры всё записали со звуком. И доведение до такого состояния, и провоцирование. Всё записано. И уже разлетелось по сети. Чувствую, завтра наши адвокаты встретятся в суде. Сейя демонстративно, с нарочитой небрежностью отряхнул куртку от несуществующей пыли — этот жест был единственным способом скрыть предательскую дрожь в руках и не показать остальным, чего ему стоила эта схватка. А точнее — остановиться. Он сплюнул на нетронутый снег густой, тёмный сгусток собственной крови; металлический привкус обжигал язык и нёбо, а разбитая губа пульсировала тупой, ноющей болью. Но он лишь криво усмехнулся уголком рта, пряча за этой гримасой смертельную усталость и бешено колотящееся сердце. — Коу, ты идиот… — устало проговорила блондинка, поджимая губы и глядя на него с непонятной смесью раздражения и облегчения. – Заруби себе на носу: за меня заступаться не нужно. — А кто сказал, что я заступился за тебя? — усмехнулся певец под ошарашенный взгляд друзей. Его голос был хриплым после драки. – Я его спас от смерти. Боюсь, если бы ты сама ему врезала, реанимацию пришлось вызывать. А в коме быть не особо прикольно. Я знаю, что говорю. К своему удивлению, Харука усмехнулась в ответ на эту наглость и лишь закатила глаза. — Два сапога пара, — с тихим вздохом качнула головой Мичиру. Наверное, он даже был сейчас удовлетворен. Ему такой выплеск адреналина был нужен. Они медленно побрели по хрустящему снегу к машинам, оставляя позади поле с оглушительным ревом трибун, толпы фанатов и хейтеров. Мечтая наконец-то о том, чтобы это все наконец-то закончилось Его сотовый телефон разрывался, продюсер их группы, уже знал о выходке солиста "Трех Огней ". И нажимая кнопку ответить, Сейя уже знал, что сейчас выслушает гневные тирады. Однако, все было иначе, и воодушевленный голос мужчины на том конце провода, говорил, что поддерживает его, и что завтра же, они стрясут хорошую компенсацию за все статьи и гневные лживые слова в их адрес. - Есть в мире справедливость… - О чем ты, Коу? – задумчиво проговорила девушка, нажимая на кнопку снятия с сигнализации машины. - Не важно, Тено. – Он улыбнулся ей, - тебе в больницу бы надо… - Ага, бегу и спотыкаюсь. – отрицательно покачала головой спортсменка. Еще бы она по госпиталям не ездила, из-за каких-то ссадин. Воздух был морозным и колким, обжигая лёгкие после недавнего напряжения. Собираясь ехать всей компанией к ним домой, Сейя лишь молча кивнет Тайки, прося его сесть за руль своего автомобиля. Сюда они ехали как раз на машине Ятена. Поэтому, отвезти от стадиона его АУДИ, брат мог. Заводя мотор, забирая к себе Ами, и Оливию. Сам же брюнет, конечно, поедет на пассажирском сидении желтого гоночного «Феррари». Забравшись внутрь, он откинется на кожаную спинку кресла, прикрывая блаженно глаза, позволяя усталости наконец взять верх. Ритмичный гул мотора убаюкивал, заглушая боль в теле. А сидящие сзади Минако и Рей будут только удивленно вздыхать, хлопая глазами. Они переглядывались, не решаясь нарушить эту звенящую тишину, наполненную запахом озона и адреналина. Их потрясенное молчание говорило громче любых криков восторга. И дело было совсем не в праздновании победы. Радость была отравлена горечью осознания. Ведь кроме празднования их ждал тяжелый разговор с Луной и Артемисом. Те наконец-то обнаружили место изменения погоды. А значит, нашли логово ледяных врагов. Эта мысль тяжелым камнем ложилась на сердце, прогоняя остатки эйфории и заставляя внутренне подобраться перед лицом новой, еще более страшной угрозы. И уже завтра, их ждет начало нового конца. И стоит именно сегодня наслаждаться временем проведенным всем вместе. Ведь завтра может и не начаться…

***

Коттедж аутеров встретил их не просто запахами, а настоящим симфоническим оркестром ароматов: густой, пряный дух запечённого мяса смешивался с тонкими нотками свежих трав и сладковатым облаком ванильного десерта. Это был запах абсолютного, долгожданного праздника для всей их огромной, шумной семьи. Просторную гостиную затопило настоящее полчище воздушных шариков — они хаотично парили под потолком, сталкиваясь друг с другом, и отбрасывали на стены причудливые, танцующие тени. И этот радостный кавардак перекрывал воодушевлённый, звенящий от счастья крик мальчишки. Он с реактивной, казалось бы, скоростью сорвался с места и в одно мгновение забрался на руки к Коу, обхватив его за шею так крепко, словно боялся, что тот сейчас исчезнет. — Сецу, ты как всё это успела? — удивлённо проговорила спортсменка, застыв на пороге гостиной. Её голос всё ещё был хриплым после гонки, но в нём отчётливо звучало искреннее восхищение. — Ой, я всё заказала из ресторана! — отмахнулась та, сияя улыбкой. — Мы с Крисом только сами разобрали Сейины чемоданы. Коу? Это сколько у тебя барахла? У Мичиру меньше… — Это только часть… Половина осталась в квартире, — честно признался певец, одной рукой придерживая сына, а другой легонько подбрасывая его в воздух. Мальчик залился восторженным визгом. — Это ещё тот захламитель гардероба, — усмехнулся Ятен, наблюдая эту картину со стороны. С таким количеством гостей большая, казалось бы, гостиная коттеджа мгновенно превратилась в гудящий улей. Даже повесить куртки было некуда, и пришлось сгружать всю верхнюю одежду бесформенной кучей прямо на пол, отчего холл стал похож на поле битвы. А когда вся эта пёстрая компания переместилась занимать места за праздничным столом в кухне, ощущение тесноты стало почти физически осязаемым. Четырнадцать взрослых и один ребёнок. Двенадцать из них, включая самого младшего, сразу же заняли свои места, наполнив помещение гулом голосов. Был слышен звук открываемого шампанского, шипение пузырьков, разливание игристого вина по бокалам и звонкий, заразительный смех друзей. Хотелось вначале реально хоть немного отпраздновать победу, выдохнуть, почувствовать тепло близких. Все дела могли подождать. Тено же, едва окинув взглядом эту идиллию, поспешила наверх. Ей срочно нужно было переодеться и наконец-то смыть с себя въевшуюся грязь и засохшую кровь. Заезд был выигран. Но эйфория победы была приправлена дикой, всепоглощающей болью. Всё тело болело, ныло каждой мышцей, протестуя против пережитых перегрузок. Синяки уже начинали проступать лиловыми пятнами, а саднящие ссадины горели огнём при каждом движении. Но ей было плевать. На боль. На усталость. На зло всем гневным сообщениям и ядовитым комментариям, которые наверняка сыпались соцсетях. Она всё равно первая. Очередной раз доказав себе и им всем, что ветер обогнать нельзя, даже используя запрещённые приёмы. Эта мысль приносила мрачное, злое удовлетворение, которое смывало любую физическую боль. Девушка поспешила принять душ, нужно было привести себя в порядок, перед тем, как спуститься к друзьям. Даже лицо было до сих пор в стертых разводах от крови и лесной грязи. Она даже не сняла свой гоночный комбинезон в раздевалке, после гонок, и теперь тот, скомканный и грязный, валялся на полу бесформенной, неровной массой у самой корзины с бельём. Ткань, ещё недавно обтягивавшая её стройную фигуру, теперь казалась чужой и липкой, пропитанной запахом горелой резины и дорожной пыли. Тено стояла перед зеркалом ванной комнаты, чувствуя, как гудят натруженные мышцы и ноет каждая ссадина. Она смотрела на своё отражение: на спутанные волосы, на бледное лицо с дорожками грязи и синяками, расцветающими под кожей. В глазах цвета грозового неба сейчас плясала ядовитая, ироничная усмешка. — Проклятье… — язвительно проговорила она в звенящей тишине. — Просто игра на выживание… — Я так не думаю… — тихо, словно шелест листвы за окном, проговорил мужской голос. Девушка вздрогнула всем телом, резко обернувшись. Она даже не попыталась дотянуться до полотенца — просто стояла нагая и уязвимая, под его слишком горячим взором. Сердце ухнуло куда-то в пятки от неожиданности. — Ты больной, у нас полный дом друзей… — её голос дрогнул, но в нём всё ещё звенел вызов. Она смотрела на него сверху вниз, и эта смесь усталости и дерзости в её взгляде заставляла его кровь кипеть. — Ой, им не до нас… — медленно, растягивая слова, проговорил брюнет. Он сделал шаг вперёд, и дверь за его спиной тихо щелкнула замком. — Там празднование в самом разгаре. А дверь я закрыл. Его пальцы ловко справились с верхней пуговицей на рубашке. Он неотрывно смотрел на неё, и этот взгляд прожигал насквозь. Вторая пуговица. Третья. — И потом, не ты одна вся в грязи, я тоже валялся на земле… — его голос был низким, бархатным и абсолютно уверенным. — Идиот… Самый настоящий идиот… — выдохнула Тено, не в силах отвести глаз от его рук. — Они же не тупые. Поймут всё. Куда ты пропал из-за стола? Да ещё и со мной. Ей было не по себе от этого прямого, собственнического взгляда. Теперь, когда он видел все эти синяки и ссадины, помрачневшие её вид до неузнаваемости, она чувствовала себя уязвимой как никогда. Но она просто не видела, каким взглядом смотрел на неё Сейя. В его глазах не было ни брезгливости, ни жалости — лишь тёмное, первобытное восхищение. Ему на это всё было плевать. Казалось, что от этого контраста ее силы, его чувств— он любил её ещё сильнее. — Думаешь, позавидуют? — разделавшись с последней частью своей одежды, парень протянул ей широкую ладонь. Харука колебалась лишь секунду. Его взгляд гипнотизировал. Она вложила свою руку в его, позволив потянуть себя за собой под струи тёплой, расслабляющей воды. Пар мгновенно окутал их плотным облаком. — Думаю, что ты озабоченный придурок, которого мне зачем-то подсунула жизнь. Хотя я об этом не просила. — честно призналась она, блаженно подставляя лицо под струи воды. Горячие капли смывали усталость и напряжение гонки. — Не забудь добавить «озабоченно-влюблённый», это несколько иное уточнение, Тено. — Он легко вылил небольшое количество тропического геля на губку, взбивая пышную белоснежную пену. А затем он коснулся её тела. Не грубо и не торопливо — осторожно, романтично. Он провёл губкой по её плечу, стирая грязь с изящной линии шеи, рисуя белые узоры на утончённых изгибах талии и бёдер. Каждое его движение было наполнено нежностью. — Коу… это слишком… — постаралась возразить спортсменка, хотя её голос предательски дрогнул. На самом деле от его прикосновений она покрывалась дрожью. И это была дрожь не от холода — это была дрожь возбуждения, желания и невероятного облегчения от того, что всё закончилось и он рядом. — Слишком возбуждает? — с лёгкой романтичной улыбкой проговорил он, переходя губкой на её длинные ноги и не сводя при этом взгляда с её лица. Его собственные длинные волосы прилипли к лицу и плечам, заставляя её вздрагивать от случайных прикосновений мокрых прядей. — Ты больной… — ещё один подкол сорвался с её губ.В её руках оказалась такая же губка с гелем с запахом морского бриза. И она так же коснулась его тела. Это было слишком романтично и слишком интимно. Она провела ладонью по его разбитой скуле, очертила линию разбитой губы, стирая алые кровоподтёки кончиками пальцев. И Коу не выдержал. Он сократил оставшееся расстояние одним шагом и дотянулся до её губ, целуя в ответ — страстно, но при этом легко и нежно. И этого поцелуя хватило с лихвой. В ближайшие минуты для них не существовало ничего: ни боли гонки, ни усталости. Кроме душа они принадлежали друг другу прямо здесь, под струями тёплой воды, наплевав на все проблемы мира. А когда они спустились вниз к друзьям спустя полчаса — переодетые в чистую свежие и немного смущённые своей выходкой — их встретили понимающими ухмылками. В гостиной стоял гул веселья. И конечно же, посыпались подколы. — Ну что? Помылись? — со смехом спросил Ятен. - Да какой там помылись, мимо комнаты проходить было опасно… - подколола ответно и Мичиру, подначивая мужу. - Ну, хоть одетые спустились, мне уже дважды по утрам будить приходилось, и скажу честно, я даже Харуке завидую, тело у Сейи рельефное, - честно призналась Сецуна, выпивая по сути третий бокал шампанского. - Эх, влюбленные… - воодушевленно воскликнула Хотару, честно улыбнувшись своей "папе".А еще был комментарий от Рей с её фирменной мягкой усмешкой: — А вы не боитесь еще ребеночка так, ненароком сделать? – ее даже не испугал, испепеляющий взгляд спортсменки, который сейчас мог убить. Проткнуть насквозь. Как будто у них за все года, выработался иммунитет. И честно сказать, Сейю наоборот это совершенно не смутило. Он лишь усмехнулся, и посмотрев брюнетке в темные глаза честно признался: — Я за безопасный секс! — громко и чётко произнёс он тоном лектора. Эта фраза вызвала мгновенную реакцию: яркие пятна смущения вспыхнули не только на лицах друзей (особенно у Ами), но и у самой возлюбленной Коу. Но настоящий хаос начался секундой позже. Услышав непонятое слово «секс», четырехлетний Кристофер честно повернулся к отцу со всей детской непосредственностью: — Папа, а ты сейчас про что? В комнате повисла оглушительная тишина. Все взоры были прикованы к парню. Коу застыл с открытым ртом, судорожно пытаясь придумать хоть что-то подходящее для ушей ребёнка. Он просто промолчит? Но Кристофера такой расклад совершенно не устроил. Мальчик ловко забрался на колени к матери и заявил во всеуслышание: — Мама! А ты что одна мыться не можешь? Папа тебя мыл как ты меня, да? И этот вопрос вызвал такой шквал общего хохота — громкого, неудержимого и заразительного, — что парочка была готова провалиться сквозь землю от смущения прямо сквозь дощатый пол гостиной.Дети... такие дети. И дотягиваясь до бутылки с шампанским Сейя просто будет пить с горла, подавляя собственный хохот.