Власть разума

На следующий день, ведомые безошибочным, почти болезненным предчувствием, что скручивало внутренности в тугой узел, и несокрушимой решимостью, которая была единственным маяком в сгущающейся тьме, иннеры вновь собрались вместе. Их вело вперёд не просто шестое чувство — их звала туда сама суть угрозы, эхо чужого, голодного зла, пульсировавшее в самом сердце города. Расчёты мудрых кошек Лунного Королевства, обычно безошибочные, как ход небесных светил, указывали на конкретную, пугающую своей обыденностью точку: неприметный горный спуск в одном из самых укромных и забытых уголков Токийского залива. Это было жуткое место, где привычный, упорядоченный мир рушился, уступая место первобытному, ледяному хаосу. Здесь граница между стихиями была не просто размыта — она была стёрта безжалостным ластиком. Там, где водяная гладь обычно мягко переходила в мокрый песок, теперь возвышался монолит. Берег был покрыт самым толстым, мертвенно-бледным слоем льда, который казался древнее самих гор. Он не блестел на солнце, не играл бликами — он лишь тускло, жадно поглощал свет, словно впитывая в себя всё тепло этого мира, обращая его в ничто. Воздух здесь обжигал лёгкие изнутри колючим морозом, а тишина стояла такая плотная, абсолютная, что казалось, будто само время застыло в этой кристаллической ловушке, навеки прекратив свой бег. Сердца девочек сжимались от глухой, животной тревоги. Они чувствовали это нутром — глубоко внизу, под толщей чёрной воды и промёрзшего до каменного состояния песка, пульсировал сгусток чуждой, демонической силы. Она ощущалась как гнилостное дыхание, отравляющее саму природу, как раковая опухоль на теле планеты. Чтобы добраться до источника аномальной погоды, им нужно было пробить эту преграду. Нужно было взорвать лёд. Мысль о том, что где-то там, за этой стеной, есть настоящее лето с его теплом и солнцем, которого ей так отчаянно не хватало, заставляла Усаги до боли сжимать кулаки. — Вперёд! — крикнула она, и её голос дрогнул от убийственной смеси леденящего душу страха и испепеляющей ярости. Это был их единственный шанс. Никогда раньше расчёты Луны не подводили. Вход должен был поддаться. Они атаковали по очереди, вкладывая в каждый удар всю свою веру и надежду. Сначала Меркурий обрушила на лёд каскад своей водной мощи, надеясь найти хоть малейшую трещину в этой броне. Но её стихия предала её: вода тут же замерзала на лету, лишь добавляя ледяному панцирю толщины и издевательской гладкости. Не сдаваясь, Марс призвала столбы яростного пламени. Огонь лизал поверхность, шипел и поднимал клубы пара, но лёд лишь недовольно потрескивал, отказываясь плавиться и превращая жар в бесполезный туман. Юпитер выпустила разряды молний такой силы, что содрогнулась земля под ногами и запахло озоном и палёным камнем. А Венера метнула свой сияющий цеп, вложив в удар всю свою энергию и веру в победу. Но результат был один и тот же. Сколько бы они ни предпринимали попыток, какую бы атаку ни обрушивали на эту преграду — будь то ослепительные всполохи чистой магии, сжигающей саму ткань реальности, или грубая, первобытная физическая мощь, способная крушить горы, — ледяная броня оставалась нетронутой. Она стояла нерушимой стеной из древнего, мутноватого хрусталя, в глубине которого застыли призраки тысячелетий. Эта стена насмехалась над их отчаянными усилиями, её идеальная гладкость издевательски отражала их искажённые яростью и страхом лица. С каждым неудачным ударом, с каждым беззвучным поглощением их силы, отчаяние внутри них росло густым, вязким комом. Оно смешивалось с холодом, который уже не просто кусал, а методично проникал под кожу, пробирался по венам и добирался до самых костей, вымораживая саму душу. Они были сильны, их магия была грозной силой в любом другом месте и времени, но перед лицом этой древней, чужеродной и абсолютно безразличной магии они чувствовали себя беспомощными детьми. Их сила казалась жалкими деревянными мечами в руках смертных, что осмелились бросить вызов стальному дракону. Ледяной вход не поддавался. Над ним просто смеялись. Каждый их удар не разрушал его, а лишь высасывал энергию из самой атаки, оставляя после себя звенящую пустоту и понижая градус вокруг ещё на десятую долю градуса. Холод. Жуткий, всепроникающий холод. Он был повсюду. Он был в скрежете снега под ногами, в мертвенном блеске льда, в самом воздухе, который отказывался греть лёгкие. Броня не поддавалась. Она давала отпор мгновенно и безжалостно, отражая любую магию и превращая их собственную силу в ещё один непробиваемый слой своего вечного панциря. И тут паника переросла в настоящую истерику. — Почему?! Почему ничего не выходит?! — закричала Ами. Её голос сорвался на визгливый фальцет, полный животного ужаса. Это был крик существа, столкнувшегося с чем-то непостижимым. Они бросались на лёд снова и снова, словно пытаясь пробить не просто толщу замерзшей воды, а саму ткань безысходности. Удары сыпались хаотично, впустую, их магия — яркая, живая энергия — билась о непробиваемую, чужеродную стену и отскакивала назад. Каждый отбитый импульс оставлял их без сил, с дрожащими от перенапряжения руками и гулкой, звенящей пустотой в груди, где ещё минуту назад теплилась надежда. Отчаяние, холодное и липкое, быстро сменилось слепой, иррациональной паникой. Они колотили по льду кулаками в бесполезной, животной ярости, не чувствуя уже боли от разбитых в кровь костяшек — всепроникающий, лютый холод давно убил все ощущения, оставив лишь онемение. Их прерывистое дыхание превращалось в плотные, осязаемые облачка пара у самого лица — мороз крепчал с каждой секундой, высасывая последнее тепло из тел, обращая живую плоть в хрупкий камень. Это была агония бессилия перед лицом абсолютного нуля. Они потерпели поражение. И это понимание обрушилось на них ледяной глыбой страшнее любого мороза, Погребая под собой последнюю, отчаянную искру жизни, мир вокруг них окончательно утратил краски и тепло. Внезапно эта мертвенная, колкая неподвижность воздуха пришла в движение. Резкий, неестественный порыв вихревого шторма пронесся мимо, словно сама ткань реальности дала трещину. Он был настолько силен, что сбивал с ног, заставляя девушек вжаться в спасительную — как им казалось тогда — ледяную стену. Холод мгновенно пробрал до костей, но это было ничто по сравнению с тем, что последовало за ветром. А за сокрушительным натиском стихии пришел звук. Он был невыносим — пронзительный, леденящий душу скрипучий голос, который, казалось, рождался из самого скрежета трущихся друг о друга айсбергов на краю света, из скрипа древних глетчеров и треска вечной мерзлоты. — Не пытайтесь даже… — проскрипел он, и от этого звука заломило зубы, а кости словно наполнились мелким стеклянным крошевом, готовым перемолоть плоть изнутри. Каждое слово отдавалось мучительной вибрацией во всем теле. — Мы придем сами… в ночь на двадцать пятое декабря… мы возьмем свое… Мы достаточно изучили вас… теперь осталось только ждаааааать… Голос тянул последнее слово издевательски долго, впиваясь в сознание ржавой иглой. — И вы или преклонитесь перед нами… или превратитесь в лёд… Голос затих так же внезапно и неестественно, как и появился, оставив после себя лишь звенящую, давящую на уши тишину. Эта пустота была оглушительнее любого крика. Остался лишь панический, бешеный стук собственных сердец, эхом отдающийся в висках. — И что теперь делать… — голос Усаги сорвался на жалкий, полный отчаяния всхлип. Она больше не могла сдерживаться. Горячие слезы хлынули из глаз, обжигая щеки, но тут же замерзали на морозе, превращаясь в острые кристаллики льда, царапающие кожу. Её била крупная дрожь, которую она была не в силах унять. Зубы стучали друг о друга в безумном ритме, выбивая нервную дробь под аккомпанемент завывающего снаружи ветра. Ей было страшно, бесконечно страшно не столько за себя, сколько за весь будущий замерзающий мир. — Думать. – Тихо проговорила Меркурий. Её собственный голос был едва слышен, почти шепот, но в нём звенела закаленная сталь. Она не отрывала пристального взгляда от лица Усаги, следя за ней сквозь свои специальные очки. В её синих глазах за холодными стеклами не было ни слез, ни дрожи — лишь ледяная, кристальная ясность разума, который уже лихорадочно просчитывал варианты спасения из этой безнадёжной ловушки, перебирая тысячи вероятностей. — Или ждать… Но это не вариант. Если летом так холодно, то к декабрю станет вовсе невыносимо… - Тяжело вздохнула Марс. В её взгляде, устремленном в белую пустоту, плясало пламя тревоги. Она чувствовала эту тьму нутром. – Я попробую еще посмотреть, что нас ждет, загляну глубже в огонь, может, найду способ, как от них избавиться… — Может, надо позвать остальных? Просто? – задумчиво спросила Венера, обводя взглядом подруг. Она имела в виду и аутеров, и метеоров, которых они сегодня благоразумно оставили дома. Сейчас это решение казалось роковой ошибкой. Она думала, что их объединенной мощи, и силы Серебряного Кристалла хватит, чтобы справиться с любой угрозой. Надежда на подкрепление вспыхнула слабым огоньком. — Не думаю, что дело в этом… - снова задумчиво проговорила Меркурий, возвращаясь к своим вычислениям. Она говорила медленно, анализируя каждое сказанное врагом слово. — Даже если бы Сейлор Мун была бы одна, силы Серебряного Кристалла было бы достаточно для прямого столкновения. Здесь что-то другое…. Это не просто враг, которого можно победить силой. -….Другое…. – вновь раздался тот самый голос извне, но теперь он звучал не снаружи, а будто бы прямо у них в головах, эхом отражаясь от стенок черепа. Голос стал тише, вкрадчивее, почти гипнотическим. – мы в каждом из вас… мы в людях… и причина не во льдах…. Причина в людях… поймите ее… поймете нас…. Слова повисли в воздухе, тяжелее свинца, оставляя после себя ощущение абсолютной, парализующей беспомощности. Угроза была не снаружи. Она была внутри. И уходя с побережья, девушки лишь задумчиво переглядывались. Им было, о чем подумать. Если место не поддается логике, стоит пытаться понять. Не просто так было сказало, что причина в самих людях, Ледяные питаются человеческими грехами, и каждый грех, оскверняет погоду сам. Жители Земли, сами виноваты в изменениях погоды, чем больше грехов, тем "вкуснее" Льду.

***

— …Можно я сегодня вставать не буду, а? — хрипло пробубнил Сейя, с головой укрываясь тяжёлым, пропахшим сном одеялом. Он даже не пытался пошевелиться, хотя назойливый электронный писк будильника уже трижды врывался в его сознание, безжалостно вырывая из спасительной темноты. Сегодня был тот самый день. Первый концерт после его выхода из комы, после бесконечных месяцев тишины и тьмы. Первый выход на сцену после оглушительной волны хейта в сети, которая смыла его репутацию, оставив лишь горький привкус пепла. Первый раз, когда ему предстояло снова стать публичным человеком, выставить свою уязвимость на всеобщее обозрение. Он не знал, что ждёт его вечером — триумф или новый виток травли, но билеты были проданы все до единого. Эта мысль не грела, а лишь усиливала свинцовую тяжесть в груди. — Хвостатый, если петь не будешь, где будешь брать деньги на оплату дома? — хитро усмехнулась над ним спортсменка, её голос звучал бодро и немного насмешливо. В отличие от него, у неё ближайшие дни были официально выходными. После изнурительной победы в гонках можно было наконец-то забыть о графике тренировок на пару дней и посвятить время Кристоферу. Но именно сейчас этот заслуженный отдых оборачивался мучительным выбором. Она разрывалась пополам: с одной стороны — долг воина, который звал её помочь девочкам с демонами, с другой — собственный ребёнок, которого она не могла ни бросить на няню, ни оставить одного. Сегодня этот внутренний конфликт достиг своего пика. Она смотрела на него, стоя в дверном проёме ванной комнаты с зубной щёткой во рту. — Я тебе здесь бесплатный ночлег не предоставляю. Нужен ты мне больно безработным. Часы на прикроватной тумбочке издевательски, с механическим равнодушием показывали уже семь утра. Время, эта безжалостная, вязкая субстанция, утекало сквозь пальцы, и, как бы отчаянно он ни цеплялся за последние мгновения сна, реальность требовала своего. Парень должен был встать. — Разбуди меня тогда поцелуем... хоть? — его голос прозвучал глухо из-под вороха одеял, обиженно и почти по-детски капризно. Он всё же сдался, откидывая с лица тяжелую ткань. Яркий утренний свет, прорвавшийся сквозь неплотно задернутые шторы, безжалостно резанул по глазам, заставив его болезненно сощуриться. Он смотрел на неё из-под спутанной, торчащей в разные стороны чёлки. В этом взгляде сейчас смешались отчаянная мольба и его привычное, нахальное обаяние. — Обойдёшься, — язвительно проговорила девушка, даже не обернувшись. Её голос был холодным душем, обрывающим этот нелепый утренний флирт. Она скрылась за дверью ванной комнаты, оставив его наедине с пустотой и необходимостью вставать. — Тено, ты садистка! — крикнул ей вслед Сейя, в отчаянии падая обратно на подушку и натягивая одеяло до самого носа. В его голосе не было настоящей злости, лишь глухое, почти животное отчаяние человека, которого грубо выталкивают из тёплой берлоги в холодный и враждебный мир. — Нет, ты что, реально вставать не собираешься? — её голос раздался снова. Дверь ванной открылась, выпуская в комнату запах зубной пасты и свежести. Она вернулась, на ходу вытирая шею маленьким полотенцем, и замерла на пороге. Её правая бровь удивлённо поползла вверх, а в глазах читалось усталое раздражение. — Отвали, исчадье ада! — вновь начал свою тиранию парень, даже не думая выныривать из-под толстого слоя одеял. Он вжался в матрас, словно надеясь стать с ним одним целым. — Ах, исчадье ада? — что-то в ней щёлкнуло. Она психанула. В один миг её терпение лопнуло, и она резко, с силой дёрнула на себя край одеяла. — Вставай! Придурок! Последний раз предупреждаю, — хрипло проговорила девушка, нависая над ним. Это было рискованно. Она знала это. И потеряла момент. В какую-то долю секунды её собственное тело оказалось прижато к матрасу его сильным, ловким движением. Едкая ухмылка тронула его губы. — Ты придёшь на концерт сегодня? С Кристофером? — вопрос прозвучал тихо, почти шёпотом, контрастируя с недавней борьбой. Воздух между ними снова наэлектризовался, но теперь уже иным напряжением. Он склонился ниже, и она ощутила его дыхание на своей коже. Он нежно, едва уловимо коснулся своими губами её губ, оставляя влажный, лёгкий поцелуй. Не позволяя себе ничего более сильного, грубого, словно боясь спугнуть этот хрупкий, вымоленный миг перемирия. — Придётся... — она обречённо вздохнула, чувствуя, как её собственное тело под ним напряглось, отзываясь на близость вопреки доводам рассудка. — Иначе он меня достанет. По полной. Будет ныть всю неделю. — Не причитай, — его голос стал бархатным, утратив прежнюю сталь. Он провёл костяшками пальцев по её скуле, щеке, линии шеи... — Сын просто хочет увидеть вживую, как поёт отец. И знаешь... внимательно посмотри, какое место в ложе твоё. Это важно. Хорошо? — певец ещё раз коснулся губами уголка её рта, ловя эти безмятежные мгновения счастья перед тем, как день обрушит на них свою суету, хаос подготовки и слепящий свет софитов. — Только не говори мне, что ты что-то собираешься устраивать на концерте, — её взгляд потяжелел, в нём смешались усталость и предчувствие беды. — Меня стошнит. — Оставь такие реакции на наши песни, Мичиру, — его голос был полон упрямой решимости. Он говорил об очень важном, судьбоносном моменте, который репетировал втайне от всех. — Это она вроде беременна. - И да, всего лишь несколько дней назад их лучшие друзья узнали новость, которая обрадовала всех без исключения. Мир для них перевернулся, наполнившись новым светом. И именно Ятену пришла в голову эта сумасшедшая, грандиозная идея — проявить свои чувства на сцене одновременно ко всем троим их девушкам. Сделать этот вечер незабываемым. Главное было не перепутать места в концертном зале. Всё должно было пройти идеально, как по нотам. — Хвостатый, только попробуй что-то выкинуть в мою сторону, тебе мало реакций в сети на наши отношения? Пожалей Криса. Твои фанатки сожрут нас обоих заживо. А ребёнок, ещё слишком мал, чтобы пройти через весь этот кошмар папарацци и хейта. — Узнаешь… — прошептал он, запечатывая ответ ещё одним легким, обещающим поцелуем, а затем, словно вспомнив о времени, певец тоже всё же поспешил в ванную комнату. Ему нужно было принять утренний душ, после которого ему и правда придётся спешить на саундчек перед концертом. А в семь вечера главный концертный зал Токио будет дрожать от рёва многотысячной толпы, ожидающей выхода поп-группы «Три огня». Никто из зрителей даже не подозревал, что три влюблённых участника группы на финальной песне о любви собирались устроить нечто невероятное. Они планировали сверху должны просыпаться три огромных потока лепестков роз. Причём каждый своего цвета. Над Ами должен был пролиться дождь из белоснежных, девственно-чистых лепестков. И дело было не только в сценической розе её парня, это был ещё и тонкий намёк, что у пары через две недели свадьба. Про которую знали лишь самые близкие друзья и семья. В узком кругу. Над Мичиру должен был пролиться тёплый дождь из желто-оранжевых лепестков, похожих на языки пламени, а над самой гонщицей, — ярко-красные, страстные лепестки. И пусть она злится, фыркает и совершенно не приемлет такой публичной дикости проявления чувств. Он всё равно это сделает. Он просто не умеет по-другому. Для него сцена была единственным местом, где он мог кричать о своей любви так громко, чтобы услышал весь мир. — С кем я связалась… — иронично прошептала она, провожая взглядом его удаляющуюся спину. Слова сорвались с губ вместе с облачком пара, тут же растворившись в прохладном воздухе комнаты. — Великий Уран, кто меня дернул подсесть к нему на той злосчастной свадьбе Усаги?. Вопрос был риторическим, адресованным лишь пустоте и эху собственных сожалений. В груди неприятно кольнуло глухое раздражение, смешанное с усталой обреченностью. Тяжело вздохнув, она медленно добрела до своего огромного шкафа. Взгляд бездумно скользил по рядам одежды, но мысли были далеко. Она стояла перед зеркалом в полумраке комнаты, и её отражение казалось чужим. «На какие жертвы приходится идти ради этого идиота», — эта мысль билась в висках тупой болью. Ради него она была вынуждена отказаться от привычного комфорта, от самой себя. Чисто мужской костюм, который она носила с такой лёгкостью и уверенностью, сейчас казался неуместной бронёй. Вечером он бы просто не подошёл. Зная, что она — девушка, надевать строгие пиджаки и галстуки было бы вызовом, который сейчас мог всё испортить. Итак, слишком много шума в их адрес, накалять ситуацию не хотелось. Пальцы сами нащупали нужную вешалку. Решение пришло спонтанно, как глоток свежего воздуха. Брюки — не мужского фасона с его строгими стрелками и грубым кроем, а изящные женские, из струящейся ткани глубокого тёмно-синего цвета, почти чёрного в этом освещении. К ним — лёгкая шёлковая рубашка с коротким рукавом. Ткань была прохладной и гладкой на ощупь, обещая свободу и обманчивую простоту. Тонкий кожаный ремень в цвет брюк — единственная деталь, которая придавала образу собранность. И пусть он даже не думает, в платье она точно не вырядится. Не за что на свете.

***

Солнце еще не успело скрыться за горизонтом, но над Токио уже сгущались сумерки, подсвеченные миллионами неоновых огней. Однако сегодня весь свет мегаполиса казался тусклым и блеклым по сравнению с тем огненным шаром, что пульсировал в районе Сибуя. Стадион «Токио Доум», монументальное сооружение, похожее на гигантскую летающую тарелку, приземлившуюся в самом сердце города, сегодня был не просто зданием. Он был эпицентром. Центром притяжения для тысяч душ, готовых отдать всё ради нескольких минут близости со своими кумирами. Очередь на вход извивалась бесконечной змеей еще за несколько кварталов от арены. Это была не просто очередь — это была живая, дышащая, вибрирующая субстанция. Девушки (и не только) всех возрастов и типажей стояли плечом к плечу, прижимая к груди заветные браслеты на запястьях. Здесь были школьницы в одинаковых форменных юбках, но с уникальными, студентки, спрятавшие учебники в рюкзаках; офисные работницы, отпросившиеся с работы пораньше. Их объединяло одно — лихорадочный блеск в глазах и срывающийся от волнения голос. — Я не спала три дня! — шептала одна другой, поправляя парик кислотно-розового цвета. —Я должна быть в первом ряду! — Я заняла очередь в пять утра! — вторила ей соседка, сжимая в руках огромный плакат с изображением всех участников группы. — Если меня оттеснят, я умру! Охрана работала на пределе возможностей. Сотрудники арены в ярко-оранжевых жилетах с трудом сдерживали напор толпы, направляя людской поток через турникеты. Воздух гудел от напряжения и ожидания. Это было похоже на затишье перед бурей: снаружи царил упорядоченный хаос, но настоящая стихия бушевала внутри. Внутри «Токио Доум» представлял собой совершенно иной мир. Как только ты переступал порог турникета, тебя накрывала волна. Волна звука, света и запаха. Запах был сложным коктейлем: сладковатые нотки сотен разных парфюмов смешивались с ароматом попкорна из фуд-корта, резким запахом пластика от новеньких лайтстиков и едва уловимой, почти стерильной чистотой огромного кондиционируемого помещения. Главный зал был погружен в полумрак. Гигантский купол арены терялся во тьме над головой, а сцена внизу казалась далекой и недосягаемой звездой. Но эта тьма не была пустой. Она была живой. Она пульсировала тысячами крошечных огоньков — сотовых телефонов и уже включенных лайтстиков. С высоты птичьего полета это должно было напоминать Млечный Путь, упавший на землю. Зал был разделен на сектора: «фансайны» (места прямо перед сценой), «арена» (танцпол) и ярусы трибун по периметру. Еще там находились VIP-ложи, именно куда были отданы одиннадцать билетов на взрослых лучшим друзьям "Трех огней", с четким указанием, чтобы Мичиру оказалась по середине, Ами и Харука с Крисом по бокам ложи. И это напрягало. Тено прекрасно понимала, что ее придурок, что-то собирается выкинуть. А это только очередной повод для хейта, но его же не уговорить. Тот просто вбил себе в тупую башку, что так надо. Может для любых влюбленных девушек, это очень романтичный жест, для нее это наказание. Дикость. Кристоферу билет оказался не нужен совсем. На танцполе творилось настоящее безумие. Это была зона абсолютной свободы и абсолютного контроля одновременно. Тысячи людей стояли так плотно друг к другу, что личное пространство переставало существовать. Дышать приходилось в унисон с толпой. — Раз! Два! Три! Четыре! — скандировала группа девушек из первых рядов, пытаясь задать ритм для приветствия. — "Три Огня", "Три Огня", громкие крики, бешенные визги тысяч девчонок со всей Японии. Почти шестьдесят тысяч проданных билетов. Внезапно по залу прокатилась первая волна вибрации — это включились огромные сабвуферы. Низкий, утробный гул заставил вибрировать грудные клетки всех присутствующих. Это был не просто звук, это была физическая сила. Девушки на танцполе взвизгнули в унисон, их голоса потонули в басах, но их эмоции были видны невооруженным глазом: глаза расширились до предела, рты приоткрылись в беззвучном крике восторга. Свет погас окончательно. Заставляя встрепенуться и приготовиться к настоящей фиерии. Наступила абсолютная темнота и тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием тысяч людей. В этой тишине было что-то сакральное. Каждый в этом зале знал: сейчас произойдет то, ради чего они копили деньги месяцами, ради чего не спали ночами, ради чего рисовали плакаты и учили тексты песен наизусть. И вот первый аккорд. Он не грянул — он взорвался. Яркая вспышка белого стробоскопа ослепила зал на долю секунды, а затем сцену залило море фиолетового и синего света. Из динамиков вырвалась стена звука — мощная, ритмичная электронная композиция без слов, служившая интро. В ту же секунду тысячи лайтстиков вспыхнули в ответ. Это было похоже на рождение галактики. Темный зал мгновенно превратился в переливающееся море света: желтые «океаны» смешивались с красными «реками», и голубые «волны». Каждый цвет соответствовал своему участнику группы, и фанаты координировали свои действия с невероятной точностью, создавая на трибунах гигантские светящиеся узоры и логотипы группы. На гигантских экранах по бокам сцены появилось изображение песочных часов, в которых песок не сыпался вниз, а поднимался вверх под бешеный бит музыки. А затем они появились. Вначале появилось два силуэта материализовавшись на сцене так внезапно, словно всегда там были. Сначала — лишь тени за полупрозрачной дымовой завесой. Но вот дым рассеивается под порывом ветра от огромных вентиляторов, и свет софитов выхватывает их одного за другим. Первым появился Тайки. Он застенчиво помахал рукой залу, вызвав первую волну умиленных вздохов и криков. Его образ был нежным и воздушным: темные волосы уложены назад, не одна прядка не выбивается из прически, а костюм пастельных тонов. В нагрудном кармане уже столько лет подряд белая свежая роза. На голове привычный микрофон-наушник. Он, излучал ауру спокойной уверенности, легкая улыбка. Он ищет глазами свою милую возлюбленную, украдкой ловя ее взгляд, кивая. И в этот момент, Ами покрывается легким румянцем, неловко прячась от посторонних глаз, за папкой с какими-то опять принесенными с работы историями болезней. В нужный момент проигрыша, появляется и Ятен. Его взгляд полного пренебрежения, невольного высокомерия. Он чуть прикрывает взгляд, смотря в зал сквозь пелену полуопущенных ресниц. На нем светло-голубой костюм, с все той же желтой розой. Сами костюмы совершенно других фасоном, нежели почти десять лет назад, когда они впервые вышли на сцену, но цветовая гамма навсегда остается прежней. Все тот же микрофон-наушник словно ободок, украшают его аккуратно уложенные пепельные пряди. Они начинают петь, ту самую, первую песню, с которой и прославились почти десять лет назад, песня посвященная Оливии На гигантских экранах, занимающих полнеба, вспыхнул видеоряд, и зал тут же утонул в море света. Это была не просто нарезка — это была мозаика из прошлого, сшитая из самых сокровенных моментов. Кадры из старых, чуть зернистых клипов сменялись живыми, не постановочными сценами их жизни. Вот они, совсем юные, беззаботно дурачатся за кулисами, корча смешные рожи в камеру; вот сидят на полу тесной студии звукозаписи, жадно поедая горячий рамен из пластиковых мисок, и пар от супа на миг застилает объектив. Несколько снимков с гастролей. А вот самый трогательный момент — измотанные многочасовой работой над новой песней, они засыпают прямо на кожаном диване, уронив головы на плечи друг другу. Эти кадры, полные тепла и искренности, вызывали у зала новую, почти болезненную волну умиления. Воздух пронзили тысячи нежных, пронзительных криков «Ааааа!», но этот восторженный гул тут же разбивался о ледяную глыбу реальности: Сейи рядом нет. Это был холодный, расчетливый удар. Специально продуманный продюсером ход — заострить внимание на зияющей пустоте на месте лидера. Видеоряд начал медленно, но неотвратимо меняться. Улыбки на лицах парней в кадре застыли, сменяясь гримасами боли. Яркий свет софитов померк, уступая место холодной, безжалостной вспышке фотокамер репортеров. На экранах замелькали фотографии из больницы: стерильно-белые стены, суета врачей. Затем — кадры с места происшествия: полицейские оцепили узкий, темный проулок, где на парней напали; три машины скорой помощи с включенными мигалками, слепящими в ночной темноте. Появились фотографии, сделанные сквозь запотевшие окна больничной палаты — размытые силуэты, опутанные проводами и трубками. Эти снимки кричали громче любых слов, доказывая, насколько тяжелым было положение вещей. Толпа вскрикивала с каждым новым кадром. Этот фоторяд был жестоким лекарством от слухов. Он бил наотмашь, доказывая: их лидер не пропадал в загуле, не сбежал на райский курорт зализывать раны и уж тем более не пытался свести счеты с жизнью или словить передоз. Все эти грязные сплетни, расползавшиеся по сети, оказались выдумкой, жалкой ложью на фоне настоящей трагедии. И лишь когда начался припев второго куплета, в унисон с мощными басами, массивные входные двери центрального входа с грохотом распахнулись. Музыка стихает. Ятен и Тайки тоже перестают петь, но слова песни врывают в зал с новой акустической силой. По узкому проходу, словно разрезая толпу надвое, уверенным шагом зашагал он. В ярком, как артериальная кровь, костюме, который казался единственным цветным пятном в этом черно-белом мире. На миг толпа погрузилась в легкий шок — неужели это правда? А потом зал взорвался такой волной восторга, что она физически сбивала с ног. Они ликовали, выкрикивая его имя так, словно от этого зависела их жизнь. - …Serach for your love, ginga unabara Search for your love, furehata da you Search for your love, kuru o shisani nagasarete yuku Kimi no kaori zu tsu to boku no koe yo todoke ima doko ni iruno boku no princess…. На лице брюнета играла блаженная, ликующая улыбка. Он обожал свою популярность до дрожи; обожал этот слепящий свет софитов; обожал быть абсолютным центром этой вселенной. Его появление встретили оглушительным визгом такой высоты и силы, что казалось, сейчас не выдержат и лопнут панорамные стекла арены. Когда он доходит до лестницы сцены и начинает подниматься наверх, песня обрывается, оставляя в воздухе лишь звенящую ноту. Они выстроились в идеальную, безукоризненную линию у самого края сцены — три темных силуэта, застывших на грани бездны, которую создавал ослепительный, безжалостный свет прожекторов. За их спинами, в полумраке, музыканты в последний раз проверяли строй инструментов, готовясь к двухчасовой феерии. Балет, рассыпавшись по кулисам, тоже затаил дыхание, ожидая своего выхода. Мир замер в предвкушении. На секунду повисла абсолютная, звенящая тишина. Она была густой и тяжелой, как смола, и, казалось, её можно было резать ножом. Это была тишина, натянутая до предела, готовая в любой момент взорваться от собственного невыносимого напряжения. Воздух наэлектризовался до предела, он стал плотным, почти осязаемым, и пах озоном и адреналином. — ТОКИО! — голос Сейи прозвучал низко и хрипло, но эта хрипота была не от слабости, а от едва сдерживаемой мощи. Он прошел через микрофон, но его было слышно в каждом уголке шестидесятитысячной арены даже без всякой аппаратуры. Он не кричал — он отдавал приказ. Приказ пробуждать спящего гиганта. — ЗДРАВСТВУЙТЕ! — хором выкрикнули остальные участники, и их голоса слились с его в единый, монолитный рык. И тут плотину прорвало. Это был не просто звук. Это был звук апокалипсиса. Звук исторгающего первобытный вопль восторга такой запредельной мощности, что вибрация передавалась через бетонный пол прямо в подошвы ботинок стоящим на сцене. Это был ультразвук вперемешку с утробным рычанием и плачем от счастья. Многих девушек на переднем ряду просто переставали держать ноги — их нервная система не выдерживала перегрузки и отключалась от переизбытка эмоций, и они безвольно оседали на руки соседей по толпе. — Вы готовы? — его голос, усиленный тысячами децибел рева толпы, прозвучал как вызов. Толпа ответила единым живым организмом, громко начиная визжать. — Нееет, это тихо. Попробуем еще раз, — он усмехнулся, и эта усмешка была хищной и довольной. Он сделал шаг вперед, почти свешиваясь с края сцены, и его взгляд нашел своих самых преданных фанаток. Он подмигнул им — персонально каждой — и в этом простом жесте было обещание чего-то запретного и прекрасного. — Вы готовы? И зал взорвался с новой силой. Так оглушительно громко, что закладывало перепонки, а барабанные перепонки грозили лопнуть от давления. В VIP-ложе эта звуковая стена ощущалась чуть приглушеннее, но не менее мощно. Коу приподнимает взгляд в трибуны VIP-ложе, ища взглядом самых любимых людей. Он усмехается, видя радость на лице ребенка и раздражение на лице Харуки. Его сын, забыв обо всем на свете, прыгал от нетерпения на мягком диване, размахивая светящейся палочкой-«бонгом», его лицо сияло чистым детским восторгом. А вот его возлюбленная... Она лишь устало закатила глаза к потолку. В её голове билась одна-единственная мысль: «Господи, дай мне сил вытерпеть весь этот бред». Она сложила руки на груди в замок, словно пытаясь закрыться от этого хаоса, и плотно зажмурилась. Смотреть это безумие она не обещала. Прийти и привести сына — да. Смотреть — нет. И как же жаль, что нельзя заткнуть уши. — Мама! Мама! — кричал ей что-то Кристофер через рев музыки, но она лишь сильнее сжимала веки, отгораживаясь от мира. И вот именно теперь, когда напряжение достигло своего пика и начало медленно отпускать, уступая место всеобщей эйфории, началось само двухчасовое шоу новой программы. Долгое, изматывающее тело и душу, но невыносимо красочное представление со сменой костюмов и декораций. Началась череда номеров, где три совершенно разных голоса сплетались воедино так плотно, что их невозможно было разделить; они звучали как один идеальный, божественный инструмент, рождая гармонию, от которой замирало дыхание. Ровно десять новых песен, пять самых любимых со старой программы. Фанатки визжали так, что закладывало уши, то и дело забрасывая сцену настоящим ковром из цветов и мягких игрушек. И вот ровно через два часа балет резко исчез за кулисами, музыканты покинули свои места у синтезаторов. Наступило время финальной мелодии, которую до этого не слышал ни один человек в мире. И самое главное — начиналось то, чего ждали все. Они сами брали инструменты в руки. По привычке. Тайки с уверенной грацией садился за свою барабанную установку, Ятен занимал место за синтезатором, а Сейя перекидывал через голову ремешок бас-гитары, касаясь треугольником медиатора струн с характерным, пробирающим до мурашек звуком. Теперь на них уже были надеты совершенно одинаковые костюмы — черные с серебристыми вставками, с эмблемой группы на груди, делающие их единым целым. Их друзья в ложе замерли в предвкушении. Девочки вздрогнули, понимая, какая нереальная мощь дружбы связывает этих троих, позволяя им творить подобное волшебство. - I see you standing in the light of day, The world just fades to shades of gray. Первые строки новой песни, посвященные именно им, трем маятникам в этой Галактике. Каждое слово звучало как разрывающее душу признание, предназначенное только для их ушей. Любая фанатка в зале мечтала, чтобы эти слова касались её, но здесь, в этом моменте, им не было места. Три голоса снова слились воедино. - And in your eyes, I found my home, A place where I no longer roam. No matter where the river flows, My love for you, it only grows. Может быть, это было слишком слащаво, почти до приторности. Слишком открыто, уязвимо, словно содрать с души защитный панцирь и выставить напоказ её трепещущее нутро перед тысячами чужих глаз. Но в этой оголенной искренности и заключалась сокрушительная сила момента — настоящие чувства не нуждаются в масках. И, как и было задумано по сценарию этого спектакля любви, при повторном проигрыше второго припева над их VIP-ложей разверзлась настоящая цветочная бездна. Настоящий водопад из нежных соцветий хлынул сверху лавиной цвета и аромата, заглушая последние аккорды музыки. От неожиданности девушки вздрогнули, инстинктивно втянув головы в плечи под этот благоухающий ливень. Их подруги в соседних ложах зашлись в восторженных визгах, но для них самих мир на секунду сузился до падающих лепестков. Ами, всегда такая сдержанная и погруженная в себя, смущенно спрятала пылающее лицо в ладонях, чувствуя, как белоснежный поток укрывает её макушку мягким, шелестящим саваном. Щёки горели таким невыносимым огнем, что казалось, будто к ним приложили раскаленное железо. Это было одновременно унизительно и прекрасно. Мичиру же, чьи глаза уже блестели от навернувшихся слез, была растрогана до самой глубины души. Она подняла руку, словно пытаясь поймать эту эфемерную красоту, и послала воздушный поцелуй Ятену, сжимая в ладони горсть желто-розовых лепестков, словно величайшее сокровище вселенной. В этот миг, ощущая невероятный трепет и всепрощающую любовь к своему мужу, она бросала безмолвный вызов всем слухам об их якобы наигранных отношениях. Пусть смотрят. Вот оно, доказательство. Ну, а красные лепестки, хлынувшие вниз, Харуку лишь разозлили. Эта сентиментальная пошлость вызывала у неё глухое раздражение. Она даже не сменилась в лице, лишь ещё сильнее поджала губы, глядя на этот розовый снегопад со скептическим презрением воина, наблюдающего за бесполезным ритуалом. Публичное выворачивание чувств было ей органически чуждо. Хотя где-то в самой глубине души, вопреки всему ледяному панцирю её цинизма, шевельнулось легкое, едва уловимое тепло к этому голубоглазому придурку, который всё это устроил. Он знал, как задеть даже её непробиваемую броню. — Идиот… — единственное, что слетает с её губ, когда она проводит рукой по коротким волосам, небрежно сбрасывая алые лепестки на колени. На долю секунды уголки её губ чуть дрогнули в усмешке — признании его маленькой победы. Лица всех троих то и дело вспыхивали на огромных экранах под куполом арены, давая понять миллионам зрителей, кто же на самом деле украл сердца участников группы. И это публичное признание, эта очередная порция обсуждений в сети, которая завтра захлестнет интернет... Они знали, на что шли. И они хотели именно этого. Песня закончилась, оборвавшись на высокой звенящей ноте, как заканчивается любое великое представление. Они кланяются, и зал взрывается шквалом аплодисментов, переходящих в оглушительную овацию. К ногам летят новые цветы, признания в любви выкрикиваются так громко, что слова сливаются в единый гул обожания. Такой шквал восторга обрушивается на сцену, что улыбка, широкая и абсолютно счастливая, больше не сходит с лиц всех троих. Мощная эйфория, напоминающая чем-то удовольствие от верхней точки блаженства, накрывает их с головой, заставляя забыть обо всем. Выходят на поклон и музыканты, и балет, и все участники шоу кланяются уже вместе, единым организмом, получая в ответ концентрированный, безудержный поток чистой, незамутненной любви своих зрителей.

****

К коттеджу аутеров, словно прощаясь, подкатило их такси, оставив на снегу темные следы протектора. Сегодня Хотару решила остаться с ними, а не возвращаться в дом Сецуны и отца. Завтра ей предстояло провести весь день с Кристофером, и, чтобы не тащиться через весь город на рассвете, она предпочла уют их дома. Малыш был на седьмом небе от счастья. Из всех подруг родителей он безоговорочно выбрал её сердцем ещё в тот самый первый день, на шумном дне рождения Усаги. Тогда она, не обращая внимания на суету взрослых, часами играла с ним в кубики и рисовала смешных человечков, полностью завладев его вниманием. Он совершенно не понимал, почему девушка называет его маму так странно «Харука-папа». Она же не мальчик! Но взрослые лишь отмахивались от его детского недоумения, пряча глаза. Всей суматохи и боли прошлого его родителей он пока не знал. Вырастет — узнает. Часы в прихожей показывали десять вечера. Ребёнку давно было пора видеть десятый сон. Но он упрямо топал ножкой и психовал, отказываясь идти в кровать, пока Хотару не построит с ним снеговика прямо сейчас, во дворе коттеджа. Харука, услышав эту мольбу из уст сына, лишь устало качнула головой в знак разрешения. Она дала им ровно двадцать минут — ни секундой больше. Девушка поспешила в дом, помогая занести своему парню это полчище цветов. Фанатки закидали ими сцену во время концерта и после выступления, и такси было буквально переполнено ароматными букетами. Хотя они и раздали часть балету, музыкантам и девочкам, цветов меньше не стало — они всё равно заполонили всё пространство. И пока родители скрылись в тёплой вечерней темноте дома, давая сыну время на маленькую прогулку перед сном, мир снаружи застыл в своей извечной несправедливости. Он готовился озарить улицу страшным происшествием, которое навсегда разорвёт их души пополам. В этот вечер мороз пришёл не с севера. Он поднялся из самой земли, из её чёрного нутра. Снег, до этого лениво круживший в свете фонарей, вдруг взбесился. Он перестал падать — он хлынул сплошной белой стеной, словно кто-то наверху разорвал гигантский мешок с мукой прямо над их головами. Мир вокруг мальчика исчез за плотной, непроницаемой пеленой. Хотару, оставшись одна с ребёнком, не сразу сообразила, что совсем рядом с их тихим коттеджем сгущается первобытная тьма. Не сразу почувствовали это и Уран с Воителем внутри дома. Они просто не ощутили этот сжимающий сердце приступ яда — предвестник беды. Им нужен был именно Кристофер. Они не хотели сражений или битв. Они хотели наказать. Предупредить. Показать этим выскочкам-иннерам, что нельзя нарушать их покой. Нельзя пытаться прорваться за пелену вечного льда. И даже тот факт, что аутеров утром не было на заливе, не остановил Льды от того, чтобы нанести удар именно так — через самое дорогое. Малыш не успел даже вскрикнуть. Воздух стал колким, обжигая лёгкие при каждом судорожном вдохе. Из снежной круговерти проступили их силуэты — высокие, тощие, сотканные из чистого, звенящего льда. Ледяные демоны. Их глаза не горели злобой — они были лишь чёрными провалами в вечную мерзлоту, а вместо дыхания из их ртов вырывался лишь беззвучный скрежет и пар, мгновенно превращающийся в колючий иней. Они не бежали — они скользили над землёй, не оставляя следов. Один из них протянул к мальчику руку с пальцами-клинками. Другой с небрежной жестокостью откинул Хотару к забору соседнего дома; её затылок глухо ударился о металл ограждения с тошнотворным звуком. Прикосновение к Кристоферу было не обжигающим, а мертвящим. Это был холод абсолютного нуля, холод межзвездной пустоты, который мгновенно высосал из маленького тела всё живое тепло. Кожа на его щеках покрылась сеткой тончайших трещин, похожих на самые изящные морозные узоры на зимнем стекле. Мальчик хотел отшатнуться, но его ноги уже вросли в ледяную корку, мгновенно сковавшую асфальт под ним. Он чувствовал это всем своим существом: как внутри него всё твердеет и каменеет. Кровь густела и останавливалась, превращаясь в рубиновый лёд; мышцы каменели; а сердце замедляло свой бег до одного-единственного удара в минуту. Он попытался закричать маме и папе, но из горла вырвался лишь тихий хрустальный звон. Процесс заморозки был стремительным и безжалостным. Демоны окружили его плотным кольцом, и их общая воля превратила дрожащего ребёнка в идеальную ледяную скульптуру. Он застыл в нелепой позе: одна рука поднята в жалкой попытке защититься от неизбежного, рот приоткрыт в беззвучном крике ужаса. Но это была не хрупкая сосулька. Его тело стало монолитом из сверхпрочного льда — прозрачным и твёрдым как алмаз. Ни один молот не смог бы оставить на нём даже царапины. Как только трансформация завершилась, демоны растворились в буране так же бесшумно и безвозвратно, как и появились. Вокруг скульптуры мгновенно образовался эпицентр лютой стужи. Термометр на ближайшем столбе не выдержал перепада температур и с сухим треском лопнул; стекло разлетелось вдребезги. Снег перестал быть просто снегом — он превратился в острую ледяную крошку, секущую всё живое. В радиусе нескольких метров от мальчика всё покрылось толстой коркой льда: скамейки застыли в причудливых формах, ветви деревьев превратились в стеклянные кружева, а асфальт под ногами стал гладким как зеркало. Ветер стих окончательно, уступив место абсолютной мертвой тишине и неподвижности. Мир застыл вместе с ним. Разрушить эту скульптуру было бы невозможно простым нагревом; чтобы вернуть мальчика к жизни, потребовалось бы нечто куда более могущественное. И рванув из дверей коттеджа уже перевоплощённые родители поймают лишь демоническую пустоту и оглушительный звук рухнувшего на землю огромного куска льда. — Кристофер… — выдохнула Уран. Её голос сорвался на хриплый шепот, полный такой всепоглощающей боли, что она физически ощущалась в морозном воздухе. Она смотрела на сына расширенными от ужаса глазами, в которых плескалась бездна отчаяния. — Нет! Только не он! — так же в ужасе кричит Файтер. Хоть это уже и девушка, боль внутри нее отцовская. Крик был хриплым и надломленным, в нём не было ни героизма, ни силы — лишь животный страх отца перед самой нелепой и непоправимой потерей. Он отказывался понимать реальность происходящего. — Это предупреждение… Последнее предупреждение… Не пытайтесь прорваться за пределы льда… Всё решится в ночь на Рождество… — прошелестел в морозном воздухе призрачный голос. Он был лишен интонаций и эмоций, но его слова падали тяжелыми камнями, отмеряя оставшееся время. А потом произошло невозможное. Лёд исчез так же внезапно и беззвучно, как и появился. Словно кто-то щелкнул выключателем. И весь насквозь промокший ребёнок, чьё тело только что было алмазной глыбой, лишившись единственной опоры из чистого холода, лишь успевает начать своё бесконечное падение вниз. Он летел навстречу промёрзшей земле несколько секунд, которые растянулись для его матери в целую вечность. Время замедлилось до вязкого киселя. Но его падение прервали сильные руки матери. Харука успела подхватить сына в белые перчатки своего сейлор-фуку за долю мгновения до удара об асфальт. Мальчик упал ей на руки обмякшей куклой и издал еле уловимый стон боли — тихий звук живого страдания из самого сердца этого ледяного ада. — Жив… — тихо шепчет она, не веря своему счастью. Её сердце колотилось где-то в горле, а руки дрожали так сильно, что она едва удерживала его. — Посмотри, что с Хотару… И Воительница, всё ещё находясь во власти адреналинового шока, быстро мчится к девушке, приподнимая и ту с земли. — Всё в порядке… — еле слышно говорит Сатурн. - Её губы были бледны до синевы. – Я не успела… Не почувствовала… — еле говорит она. В её глазах плескалась глухая вина за то, что её чутье как воина дал осечку в самый важный момент. А потом её взгляд окончательно помутнел, и она провалилась в спасительный обморок.