Власть разума

После произошедшего с Мамору, когда ледяное проклятие, казалось, высосало из него саму жизнь, Сецуна действительно рассказала им одну важную вещь. Пришлось отменить празднование её дня рождения, превратив уютный вечер в штаб по спасению мира. Она объяснила, что единственное безопасное место для принца, чья жизнь теперь была неразрывно связана с магией льда, — это Аокигахара, густой и мистический лес у подножия горы Фудзи. А там, глубоко в скалах, находится одно из самых сакральных мест Японии — грот «Царя Богов». Именно в этот грот, к истокам древней земной магии, было решено перенести ледяную скульптуру будущего короля. Внутри грота всё было покрыто толстым, вековым слоем льда. Сецуна, используя свою силу Хранителя Врат, создала внутри ледяной толщи сложное сооружение, напоминающее прозрачный стеклянный выступ или кокон. Она самолично, с бесконечной осторожностью, уложила безжизненное тело Мамору в центр этого изваяния. Когда он оказался внутри, ледяная тюрьма не просто сковала его — она стала его жизнью. Замедлив все процессы в организме до минимума, она не давала проклятию завершить начатое и превратить его в прах. Затем Сецуна поочерёдно заставила лунных воинов — Усаги, Ами, Рей и Макото и Минако — коснуться правой рукой определённых кристаллических камней, расположенных по кругу вокруг ледяного кокона. Их объединённая энергия, энергия планет-хранителей, сплеталась в единый узор. Так был создан энергетический купол защиты. В этом куполе, на стыке древней земной магии и силы Серебряного Кристалла, Мамору был защищён от окончательной смерти. Он находился в стазисе, в безопасности от внешнего мира, пока ледяной плен не будет разрушен. Но это было лишь временное решение. Купол сдерживал тьму, но не побеждал её. И теперь воинам предстояло найти способ уничтожить саму причину проклятия. — Плутон, с ним всё будет в порядке? — всхлипывая, прошептала Сейлор Мун. Она не могла оторвать взгляд от ледяной скульптуры, в которую превратился её муж. В этом застывшем, идеальном во льду лице она видела не смерть, а лишь бесконечный сон, и смотрела на него с нескрываемой, всепоглощающей любовью. — Ты должна в это верить, — уклончиво ответила Сецуна. Она чуть склонила голову, её лицо было скрыто в тени грота, а ладонь крепко сжимала древко своего посоха с гранатовой сферой. В её голосе не было привычной уверенности, лишь глухая, вековая усталость. — Это уже скоро? — тихо проговорила Юпитер, нарушая гнетущую тишину грота. Она смотрела прямо перед собой, но её взгляд был пустым, устремлённым в бездну грядущего. — Совсем скоро мир содрогнётся окончательно... Холод начинает распространяться по всей планете, — всё так же уклончиво, словно боясь сказать лишнее, проговорила Сецуна. Она обвела поникшим, полным скорби взглядом своих подруг-воительниц. — То, что мы видели в Токио — лишь разведка. — Значит, уже не ждать Рождества? — хмуро переспросила Меркурий, поправляя очки дрожащей рукой. Она уже просчитывала в уме сценарии глобального похолодания и шансы на выживание человечества. — Нет, — отрезала Плутон, и её голос эхом разнёсся по ледяным стенам. — Они ударят намного раньше. Ледяные устали ждать. Им нужен Серебряный Кристалл, чтобы воскресить свою планету. Планету «Ice World». Слово «Ice World» упало в тишину, как камень в бездонную пропасть. Теперь всё встало на свои места. Все эти годы затишья были не миром, а лишь долгим, холодным ожиданием. Враги не исчезли. Они копили силы, планировали и ждали момента, когда можно будет нанести удар в самое сердце Земли — по носительнице Серебряного Кристалла. Усаги вздрогнула, словно от физического удара. Она крепче сжала свой талисман на груди. Он пульсировал под её пальцами, но не от тепла, а от едва сдерживаемой угрозы. — Значит... это всё из-за меня? — прошептала она, и по её щеке скатилась новая слеза, тут же замерзая на лету и падая на ледяной пол крошкой. — Нет, — Сецуна покачала головой, и в её голосе впервые за весь разговор прозвучала сталь. — Это из-за них. Но ты — их цель. И они не остановятся, пока не получат кристалл или не уничтожат всё живое, пытаясь это сделать. — Что нам теперь делать? — вновь сурово, с нотками отчаяния в голосе проговорила Юпитер. Она сжала кулаки, и по ним пробежали едва заметные электрические разряды — отражение её внутреннего напряжения. — Ударить первыми? Какой смысл от земной смертной жизни, если дальше только лёд и вечная зима? Мы не можем просто ждать, пока они придут за Усаги! Сецуна медленно повернулась к ней. В полумраке грота её глаза казались бездонными провалами, в которых отражалась вечность. Она долго молчала, словно взвешивая на невидимых весах ценность знания и опасность его обладания. Она нарушала собственное табу, приподнимая завесу тайны будущего, которую поклялась хранить. — Это произойдёт в середине декабря... — внезапно проговорила она, и её тихий голос прозвучал громче любого крика. Воительницы замерли. Даже Усаги перестала всхлипывать, подняв на Хранительницу заплаканные глаза. — У нас есть больше полутора месяцев, — продолжила Сецуна, её взгляд стал пронзительным, когда она поочерёдно посмотрела на каждую из них. — Я видела это. Видела, как мир погружается во тьму. Но я также видела... вспышку. Последнюю надежду. Она придёт не от силы, а от выбора. От жертвы, — добавила Сецуна, и её голос дрогнул, словно она знала цену этой жертвы. — Я уже вам говорила, их питают человеческие грехи. Мы не всесильны, и победить грехи невозможно. Миллионы людей живут с ними. Это война не только магии, но и душ. Она крепче сжала свой посох, и гранатовая сфера на его вершине вспыхнула тусклым, тревожным светом. — Мы не можем ударить первыми. Это не их путь. Наш бой — это защита. Но чтобы победить... нам нужно будет найти то, что они ценят больше своей победы. Их слабость. И она спрятана там же, где и их сила. Наша принцесса, самая добрая и любящая во всём мире. Она не подвластна грехам. Но есть ещё и мы, её защитники. Вы, ближний круг, и мы, аутеры, воины границ. Чтобы найти выход, нам самим тоже нужно победить самый страшный грех в самих себе. То, за что они смогут зацепиться. В гроте повисла тяжёлая пауза. Каждая из девушек погрузилась в себя, мысленно перебирая свои страхи, ошибки и сожаления. Что было их самым страшным грехом? Гордыня? Зависть? Страх? — А Старлайты? Они же не подчиняются Сейлор Мун, и по сути им ввязываться в это не нужно, — тихо проговорила Меркурий. В её вопросе звучал не просто тактический интерес, а глубокая, почти материнская забота. Страх за Творца, которого она поклялась защищать своим интеллектом. Её можно было понять. Сецуна медленно перевела взгляд на неё и слабо улыбнулась уголками губ. — Они не будут стоять в стороне, Меркурий. Они уже первыми ввязались в это в день рождения Сейлор Мун. Да, они не подчиняются Усаги напрямую, и по сути земными воинами не являются. У них есть своя принцесса, Оливия, и они не вправе ослушаться её прямого приказа. И она прикажет им уйти в сторону, захочет, чтобы они вернулись на Кинмоку для защиты планеты. Только они не послушаются её. Сецуна вздохнула, и этот вздох был полон вековой мудрости и печали. — Никто из троих Метеоров не захочет быть в стороне. Их связывает с вами нечто большее, чем долг. И они так же вступят с вами в бой. И им тоже придётся заглянуть в бездну собственной души, чтобы преодолеть свой главный страх. — А что это за грехи? — с детской непосредственностью и наивностью, которая порой обезоруживала лучше любого оружия, проговорит Усаги. Она смотрела на Плутон огромными, заплаканными глазами, ища ответа. — В тебе их нет, Усаги... — мягко, с тёплой улыбкой скажет Венера, кладя руку подруге на плечо. — Так не может быть, — упрямо мотнув головой, возразит лунная принцесса. — Грехи есть во всех. Она замолчала, снова глядя на ледяную глыбу, внутри которой спал Мамору. Её лицо стало серьёзным не по-детски. — Готовьтесь. Ищите ответы в прошлом. В наших прошлых жизнях. Ключ к победе над Ice World лежит в осознании самого страшного греха в вашей жизни. Я чувствую это. Тяжёлая тишина снова опустилась на грот. Но теперь это была не тишина отчаяния, а звенящее напряжение перед бурей. У них была дата. У них была цель. И у них было чуть больше полутора месяцев, чтобы спасти мир от вечной зимы. И каждый из них знал: битва начнётся не снаружи, а внутри.

***

Начало декабря. Первые, самые хрупкие числа заветного месяца, когда воздух в городе пропитан сладким, почти осязаемым предвкушением детских чудес и запахом шоколада. Но для них, для воинов в матросках, этот декабрь пах лишь горьким дымом отчаяния и холодом неотвратимой разлуки. И самое невыносимое, самое сокрушительное бремя легло на плечи двоих, кто нёс ответственность не только за собственные жизни, но и за другую — маленькую, детскую, беззащитную душу своего сына. — ...Мама! Я не хочу! — громкий, пронзительный детский крик, полный такой неподдельной обиды и животного страха, что, казалось, способен расколоть бетонные стены, разорвал привычную тишину отцовской старой двухэтажной квартиры в самом сердце города. Мальчишка, их маленький Кристофер, вцепился в руку матери обеими своими ручонками с такой отчаянной силой, что побелели костяшки. Он заставлял её посмотреть на себя, и его огромные васильковые глаза — точная копия отцовских — мгновенно наполнились слезами. Слезами, которые уже через секунду хлынули по детским щекам горячими, влажными и предательскими дорожками. — Крис... — голос Харуки прозвучал сухо и безжизненно, словно у древнего механизма. Она изо всех сил старалась скрыть собственные эмоции, которые разрывали её изнутри на атомы, за маской суровости и непоколебимой серьёзности. Маска эта была хрупкой, как тонкий лёд над чёрной водой. — Так надо. — Папа! Я туда не поеду! — вновь закричал мальчишка, его взгляд, полный мольбы и ярости одновременно, метнулся к Сейе. Он отпустил руку матери и, спотыкаясь о собственные ноги в панике, рванул к отцу. С разбегу он забрался к парню на колени и с силой, по-детски неумело и оттого особенно жалко, ударил его маленькой ладошкой по лицу. Сейя лишь поморщился от боли. Он перехватил ручку сына, но не оттолкнул его. Он просто держал его за запястье, глядя прямо в глаза мальчику, и в его собственном взгляде читалась глухая, безысходная тоска. Он понимал. Понимал всё до последней капли. Понимал, что другого выхода нет. Понимал, что это — единственный способ уберечь его от надвигающейся тьмы. И исход всё равно будет таков. — Кристофер, не заставляй в сотый раз объяснять тебе... — его голос казался ему самому глухим, чужим и доносился откуда-то издалека. — ...что, находясь здесь, ты делаешь уязвимыми и меня, и маму. — Крис, тебе понравится Кинмоку! — ласково проговорила Оливия, пытаясь хоть как-то помочь родителям. Она сидела в кресле и с невыносимой болью наблюдала за этой сценой. Она возвращалась на планету вечнозелёных олив уже сегодня и понимала всю глубину трагедии: как невыносимо тяжело отрывать ребёнка от его мира, его единственного дома. Возле её кресла стояла небольшая дорожная сумка Харуки, с которой та ездила на соревнования —заполненная одеждой мальчишки и личными вещами. Рядом стоял детский рюкзачок Кристофера, уже набитый его любимыми игрушками. Сверху сиротливо лежала рамка с фотографией из одного из счастливых дней — их втроём в парке под летним-зимним солнцем. — Нет! Не понравится! Вы меня бросаете! — Кристофер уже не кричал, а рыдал в голос, уткнувшись мокрым лицом в грудь отца. Его маленькое тельце сотрясалось от рыданий так сильно, что Сейя чувствовал эту дрожь всем своим существом. — Я хочу с вами! Я буду хорошим! Я не буду мешать вам сражаться! Сейя обнял сына свободной рукой, прижимая его к себе так крепко, словно хотел слиться с ним в одно целое. Он чувствовал сквозь ткань футболки, как горячие слёзы сына пропитывают её насквозь. — Малыш... мы не бросаем тебя. Мы... мы очень сильно тебя любим. Именно поэтому ты должен уехать. Там, на Кинмоку... ты будешь в безопасности. — А вы? — всхлипнул Крис, поднимая на отца заплаканное, искажённое горем лицо. — А мы... мы должны остаться здесь и защитить наш дом. Защитить тебя отсюда. А когда всё закончится... ты вернёшься на Землю. Я лично прилечу за тобой. — Он старался не лгать прямо в глаза сыну, но сам цеплялся за эту надежду как за спасательный круг. Он надеялся именно на такой исход сражения. Харука стояла в стороне у окна, скрестив руки на груди так сильно, что побелели костяшки пальцев. Её лицо было каменным изваянием воительницы Урана. Но по идеальной фарфоровой щеке медленно скатилась одинокая слеза — предательница её воли. Она даже не попыталась её стереть. Она смотрела на своего сына и своего любимого мужчину и чувствовала физически осязаемую боль: как её сердце разрывается на части с оглушительным треском. Это было самое сложное решение в её жизни. Но это было необходимо. Так невыносимо больно в жизни ей было только раз — когда Мичиру ушла от неё… Она смогла пережить ту пустоту лишь благодаря рождению этого голубоглазого мальчишки, который одним своим появлением перевернул её мир с ног на голову. И теперь, прощаясь с ним, возможно и навсегда, она чувствовала, как её сердце кровоточит снова, раскрывая ту старую душевную рану. Она подошла к ним и опустилась на колени перед сыном. — Крис... — её голос сорвался на едва слышный шёпот. Она протянула руку и нежно погладила его по мокрой от слёз щеке кончиками пальцев. — Помнишь, я рассказывала тебе про звёзды? Ты для нас с папой — самая яркая, самая главная звезда во всей вселенной. И ты маленький метеор... который просто обязан побывать на Родине своего отца. И чтобы ты продолжал светить... ты должен быть там. В безопасности. Представь... как мне и папе будет трудно жить дальше... если ты пострадаешь снова? На Кинмоку ты будешь в безопасности. — Мама… — он снова замотал головой из стороны в сторону в отрицании неизбежного, а затем его ручки вновь метнулись от отца к ней. Он обнял девушку за шею так сильно, словно боялся, что она исчезнет прямо в эту самую минуту или что он сам сейчас растворится в воздухе. – Вы правда заберёте меня… — Обещаю… В новый год ты будешь с нами… — она сама верила в эти слова каждой частичкой своей израненной души. После этого девушка поднялась с колен с видимым усилием и тут же отстранила сына от себя за плечи. Тот снова обнял отца. Он метался между ними двумя якорями своего маленького мира. Она отстранилась окончательно, проведя дрожащей ладонью по собственным спутанным волосам. — Пора… ваше Величество… Принцесса кивнула и поднялась с кресла с царственным достоинством человека, привыкшего нести бремя ответственности за целый мир. Кристофер снова вцепился в отца мертвой хваткой. Сейя с трудом расцепил маленькие пальчики сына и встал сам, держа его на руках последний раз перед разлукой. Он подошёл к Харуке и остановился перед ней. Они не сказали друг другу ни слова. В этом не было нужды. Их взгляды встретились всего на долю секунды, но этот безмолвный диалог сказал всё: «Он будет в безопасности…», «Я люблю тебя больше жизни», «Всё будет хорошо…» Лишь еле уловимый поцелуй матери в обе щеки ребёнка на прощание и едва заметное касание отцовской руки к макушке сына… Сейя передал рыдающего сына Оливии. Кристофер тянул руки к родителям через плечо принцессы так отчаянно, словно пытался дотянуться до них через пропасть: — Мама! Папа! Не-е-ет! Оливия прижала ребёнка к себе одной рукой и закрыла глаза. — Пространственный коридор… откройся! — произнесла она древнюю формулу властным голосом. Пространство перед ними пошло мелкой рябью, словно вода от брошенного камня, открывая светящийся портал между двумя планетами — зыбкий мост из чистого света и магии. Этот портал должен был перенести их во дворец на Кинмоку, навсегда разрывая физическую связь ребёнка с родителями и Землёй. Его собранные вещи оказались возле подола её алого платья — магия телепорта сработала мгновенно. Последнее, что услышали разбитые родители сквозь звон в ушах от детского крика «Мама!», был отчаянный вопль их сына. В этот момент звенящая тишина поглотила квартиру целиком. Время для них двоих остановилось вместе со схлопнувшимся порталом. Вместе со светом он унёс их смысл жизни, их маленького урагана по имени Кристофер. Осталась лишь пустота — густая, вязкая тишина пустоты квартиры «Трех Огней» без детского смеха и топота ног, которая была громче любого крика. Харука медленно опустилась на пол там же, где стояла. Её ноги просто подкосились под тяжестью горя. Какой бы суровой воительницей Урана она ни казалась всему миру или даже самой себе ещё пять минут назад, в первую очередь она была матерью. И её только что насильно разлучили с сыном — единственным смыслом её существования на этой земле. Сейя стоял неподвижно посреди комнаты ещё несколько долгих секунд после того, как исчез свет портала. Он стоял словно статуя из того самого льда вечной мерзлоты Снежной Королевы или из камня Титана — несокрушимый внешне и абсолютно пустой внутри. Его взгляд был устремлён в пустую точку в пространстве перед собой — туда, где секунду назад сиял портал из другого мира. Он всё ещё чувствовал фантомное тепло сына на своих руках; его барабанные перепонки всё ещё вибрировали от эха отчаянного крика. — Мы поступили правильно?.. — тихо-тихо спросил он наконец в пустоту комнаты. Вопрос был адресован не Харуке рядом с ним на полу; он был брошен куда-то вверх — самой судьбе или безжалостному року Вселенной. Харука не ответила даже шёпотом. Она просто закрыла лицо руками так плотно, словно хотела спрятаться от всего мира или раздавить саму себя этими ладонями. Она не позволит себе заплакать здесь и сейчас при нём? Никогда! Она — Харука Тено! Слёзы — это слабость! Но душа её кричала так громко, что этот беззвучный вопль заглушал все звуки мира вокруг. Разрывая саму себя изнутри невидимыми когтями боли, девушка лишь до крови закусила собственную губу с внутренней стороны рта до металлического привкуса крови во рту. Физическая боль была ничтожной по сравнению с той агонией души что рвала её сердце на части. Но эта боль была реальной. Осязаемой. Она помогала не закричать вслух. Так было нужно. Это была жертва агнца у алтаря войны. Жертва любви ради спасения жизни. Жертва родителей ради спасения своего ребёнка. Сейя медленно опустился на колени рядом с ней прямо на холодный паркетный пол. Он не пытался её обнять или утешить словами — любые слова сейчас были бы ложью или оскорблением их общей боли. Он просто был рядом. В этой оглушающей тишине их общее горе было единственным мостом между ними. Они сидели так долго-долго. Не двигаясь. Не глядя друг на друга. Просто глядя в пустоту перед собой. И чувствуя лишь одно: как огромная незаживающая рана в их душах кровоточит от разлуки с единственным сыном. Они спасли его от внешней угрозы ценой собственной жизни. Но кто спасёт их самих от этой внутренней пустоты? — ...Проводили? — донеслось из прихожей, и этот тихий вопрос разорвал гнетущую тишину квартиры. Это вернулись Ами и Тайки. Они вошли так тихо, словно боялись потревожить священную скорбь этого места. Они не стали ничего спрашивать. Не было нужды. Чувствуя кожей всю тяжесть боли, повисшую в воздухе, они прекрасно понимали всё без слов. По бледному лицу Сейи, по тому, как Харука сидела на полу с прямой спиной, но совершенно пустым взглядом, было ясно: их сына здесь больше нет. — Да... — тихо дернувшись от звука собственного голоса, глухо пробубнил Сейя. Он даже не обернулся к брату, продолжая смотреть в окно на ночной город. — Тайки, в холодильнике есть алкоголь? Голос его был хриплым, надломленным. — Кроме тебя, его никто не пьёт. Принести? По-моему, там виски стоит, — задумчиво ответил Творец. Несмотря на то что Сейя последние месяцы здесь не жил, никто не лишал его ни комнаты, ни права держать свои вещи в общем холодильнике. Это был его дом тоже. — Да. А пепельница моя где? — Так же на подоконнике стоит, — небрежно отвечал ему брат, скрывая собственное сочувствие за будничным тоном. — Отлично, — выдохнул Сейя. Он поднялся с пола, его движения были резкими, дёргаными. Подойдя к окну, он приоткрыл створку, впуская холодный зимний воздух. Затем сунул руку во внутренний карман расстёгнутого пиджака, который он накинул поверх футболки, ещё мокрой от слёз сына. Пальцы нащупали знакомую пачку сигарет и зажигалку. Мгновение тишины, щелчок зажигалки, оранжевый огонёк осветил его лицо, сделав черты более резкими и суровыми. Он чуть закашлялся от первой затяжки, прикрыл глаза и медленно, со свистом выдохнул в щель приоткрытого окна терпкий дым, который тут же растворялся в морозном воздухе. — Харука, а тебе кофе или чай? — заботливо проговорила теперь и Ами, пытаясь хоть чем-то заполнить эту мёртвую тишину. Она села напротив неё в кресло, где совсем недавно сидела принцесса Оливия. — Воды, — после долгой паузы ответила гонщица. Её голос был похож на шелест сухих листьев. — Можешь просто принести стакан воды. Харука поднялась с пола, чувствуя себя совершенно разбитой. На ватных ногах она дошла до дивана и рухнула на него, хмуро уставившись в одну точку на противоположной стене. Ами колебалась всего секунду, прежде чем сказать: — Вы сделали всё правильно. Через пару минут Тайки вернулся в гостиную с большим подносом. На нём стоял квадратный стеклянный бокал для виски, уже наполненный янтарной жидкостью на два пальца, и бутылка. Рядом стояли две чашки с дымящимся чаем, один стакан ледяной воды, ведёрко со льдом и вазочка с конфетами. Он неловко поставил поднос на журнальный столик. Он не знал, как приободрить друзей. Слова казались фальшивыми и неуместными. Но понимал одно: им сейчас очень тяжело, и эта простая попытка проявить бытовую заботу была единственным, что он мог сделать. Сейя молча взял свой бокал, сделал большой глоток, выпивая весь бокал залпом, даже не поморщившись. После чего, закусив окурок зубами, поспешил налить еще почти полный бокал и снова отвернулся к окну, выпуская очередное облако дыма в холодную ночь. Тено взяла стакан с водой двумя руками, будто боясь уронить, и сделала маленький глоток. Лёд звякнул о стекло, и этот звук показался всем оглушительным. Они остались одни. И впереди их ждала война. — Может, вам остаться сегодня здесь? Не ездить к себе домой? Уже почти ночь... — таким же тихим, заботливым голосом проговорила Меркурий, отпивая глоток своего чая. Она смотрела на них с невыразимой жалостью, понимая, что в пустой квартире их ждёт лишь эхо детского смеха. — Нет, у меня есть дома очень важное дело... — улыбнувшись лишь уголками губ, гонщица поставила на стол стакан, так и не притронувшись к воде. Её голос был твёрдым, но в нём звенел металл. Важное дело ждало её дома. Дело называлось «попытка не сойти с ума от тишины». Хотя нет, она действительно собиралась сделать кое-что важное, ради сына. — Хвост, ты со мной или остаёшься? — она повернулась к Сейе, ища в его глазах отражение своей собственной боли. — Поехали домой... — и затушив окурок о дно фарфоровой пепельницы, он залпом допил второй бокал виски. Алкоголь обжёг горло, но не смог согреть ледяной ком в груди. Сейя поспешно встал из-за стола и направился в прихожую за курткой. — Спасибо... Это «спасибо» было адресовано Тайки и Ами. За то, что были рядом. За то, что молчали. За чай и виски. Харука точно так же накинула на себя зимнюю куртку с пушистым капюшоном, вынимая ключи от машины из кармана. На улице уже завывал ветер, обещая новую метель. Она нажала кнопку на брелоке, заводя свою жёлтую Феррари на прогрев. — Спасибо... — повторила она слова возлюбленного, вкладывая в них всю свою благодарность и прощание на сегодня. Пара поспешила покинуть квартиру, оставив в ней частичку собственной души. Дверь закрылась с глухим щелчком, отрезая их от тепла друзей и погружая обратно в холодную реальность пустого дома. Они ехали в машине молча, и эта тишина была густой, как смола. Каждый смотрел в своё окно на проносящиеся мимо огни ночного Токио — бесконечный, равнодушный калейдоскоп неона и фар, который сейчас казался издевательски ярким. Город жил своей жизнью, празднуя скорые праздники, пока их мир рушился на части. Когда они вошли в свой коттедж, тишина ударила по ним физически ощутимой волной, сбивая с ног. Она была плотной, почти материальной, и давила на барабанные перепонки. Игрушки Криса, разбросанные по полу гостиной, казались немым укором, застывшим свидетельством прерванной игры. Его недопитый сок на кухонном столе покрылся тонкой, пыльной плёнкой, словно время здесь остановилось вместе с его уходом. Это был дом-призрак, где всё ещё дышало присутствие их сына. Сейя первым нарушил эту пытку тишиной. Он подошёл к стереосистеме, и его пальцы, обычно такие уверенные, слегка дрожали, нажимая на кнопку. Зазвучала одна из баллад «Трёх Огней», но без вокала — лишь одинокая, пронзительная мелодия синтезатора Ятена. Это была колыбельная, которую он часто пел сыну перед сном, убаюкивая его после долгого дня. Музыка заполнила пустоту, но сделала её только глубже и невыносимее. Харука стояла посреди комнаты неподвижным изваянием, её взгляд был прикован к детской фотографии в рамке на каминной полке. На ней Крис заливисто хохотал, сидя на плечах отца. Она тяжело выдохнула, этот звук был похож на стон раненого животного, и до боли сжала челюсти, не давая горячим слезам, жгущим глаза, пролиться наружу. Она не заплачет. Не здесь. Не сейчас. Никогда. Сейя услышал этот выдох. Он резко выключил музыку, оборвав ноту на середине. Подошёл к ней сзади и крепко обнял, уткнувшись носом в её волосы, вдыхая родной запах, смешанный с едва уловимым ароматом машинного масла, бензина и скорости, который всегда преследовал её. — Мы справимся, Тено, — прошептал он ей на ухо, и его голос дрогнул, выдавая бушующую внутри бурю. — Ради него. Мы должны быть сильными. Она не ответила словами. Лишь медленно кивнула, судорожно прижимаясь к нему всем телом, ища в его силе опору для собственной слабости. Они стояли так долго-долго, два воина, нашедшие единственное утешение друг в друге посреди руин своего семейного счастья. Их битва за мир ещё даже не началась по-настоящему, а они уже понесли первую, самую страшную потерю. И теперь им предстояло научиться жить с этой зияющей дырой в груди и сражаться, несмотря на неё. Девушка отстранилась первой, разрывая объятие. Её движения были резкими, механическими. — В подвале есть коробки с искусственной ёлкой и игрушками. Принеси в гостиную, пожалуйста. Они подписаны, — её голос звучал сухо, деловито, словно она отдавала приказ на поле боя. Сейя, который только что взял пульт от телевизора и собирался включить новости, чтобы заглушить мысли шумом внешнего мира, замер. Он удивлённо посмотрел на Харуку через плечо. Она стояла у окна, глядя на падающий снег, но её спина была неестественно прямой, будто выточенной изо льда. — Ёлка, Тено? До Рождества ещё почти двадцать дней. Это... это слишком рано. — Не важно, — отрезала она, не оборачиваясь. Её голос был тихим, лишённым всяких эмоций, и от этого становилось жутко. — В Америке ёлки появляются очень рано. Это любимый праздник Кристофера. Мы часто ходили с ним... в Центральный парк, смотреть на самую огромную ель. Я хочу, чтобы здесь было так же. Чтобы он вернулся и увидел... По сути, это будет его первое рождество в Японии. Мы привыкли с ним жить по законам Нью-Йорка. Она осеклась, её голос дрогнул и сорвался. Сейя понял. Понял всё без слов. Это была не просто прихоть. Это была отчаянная, иррациональная попытка воссоздать частичку того мира, который они потеряли. Попытка притвориться, что ничего не случилось, хотя бы на один вечер. Создать иллюзию нормальности для ребёнка, которого здесь нет. Он молча развернулся и направился к двери в подвал. Это и было то самое дело, которое она хотела сделать в доме. — Сейя... — тихо позвала Харука. Он остановился и обернулся. Она наконец посмотрела на него, и в её серых глазах плескалась такая бездна боли, что ему стало трудно дышать. —Что? А знаешь, Тено, Я тебе признаюсь кое в чём... — начал он, делая шаг обратно в комнату. Он замялся, словно боялся разрушить хрупкий момент откровения. — Когда я был призраком, лёжа в коме, я мог смотреть твои сны. Харука удивлённо дёрнулась, как от удара током. — Мои сны? — Да, сны, или воспоминания, — кивнул он, подходя ближе. Его взгляд стал мягким, полным раскаяния и неизбывной нежности. — Я изучал его первые годы жизни. Изучал тебя. И я видел... я видел тебя беременную, гуляющую по аллеям того самого Центрального парка. Одну. Ты сидела на скамейке и смотрела на людей, а потом клала руку на живот и улыбалась. Ты выглядела такой счастливой и... невероятно сильной. Он сделал последний шаг и оказался прямо перед ней. — Я знаю о нём всё, Харука. О нашем сыне. Потому что ты любила его ещё до того, как он родился. А я, не зная его четыре года, не зная о его рождении, видя эти сны, полюбил его через тебя. — Он осторожно взял её холодную, как лёд, ладонь в свою. — Давай поставим эту чёртову ёлку. Ради него. Пусть это будет безумие. Но это наше безумие. Харука долго смотрела на него, переваривая услышанное. Затем её губы тронула слабая, едва заметная тень улыбки — первой настоящей улыбки за весь этот ужасный день. Искра тепла мелькнула в её ледяных глазах. — Хорошо, хвостатый придурок, — прошептала она, сжимая его руку в ответ. — Помоги мне найти коробки. Они тяжёлые, одна я не справлюсь. - Ты что притащила их с Америки? - Как ты догадался. Да, это оттуда. До Кристофера, как-то меня католическое рождество не прельщало. Это живя зарубежном, привыкаешь ко всему. И впервые за вечер они сделали что-то вместе, что не было связано с войной или горем. Они принесли из тёмного, холодного подвала пыльные картонные коробки, пахнущие старой бумагой и сухой хвоей. И пока Сейя собирал металлический каркас искусственной ели, методично соединяя звенья, матерясь по-полной, Харука бережно доставала из другой коробки стеклянные шары, каждый из которых хранил воспоминание, и разноцветные гирлянды, в гостиной начало оживать что-то тёплое. Маленький островок света, уюта и надежды посреди надвигающейся ледяной тьмы.

*****

Казалось, этот детский плач не закончится никогда. Он был похож на сирену воздушной тревоги, пронзительный и безутешный, и эхом отражался от высоких сводов тронного зала, заставляя вибрировать даже древние кристаллы в стенах. Оливия, прижав к себе маленькое тельце, чувствовала, как содрогаются его плечи. Она шептала ласковые, бессмысленные в своей утешительной силе слова на древнем языке Кинмоку, гладила его по спутанным волосам, но всё было тщетно. Мальчишка не слышал её. Он был там, на Земле, вцепившись в призраки своих родителей. Казалось, этот крик будет длиться вечно, пока не иссушит его самого. Прошло несколько часов. Или вечность. Время во дворце остановилось. И лишь когда маленький Кристофер окончательно выбился из сил, его рыдания перешли в тихие, судорожные всхлипы, а затем и они стихли. Он просто обмяк в её руках, словно сломанная кукла, и уснул глубоким, измученным сном. Оливия с облегчением выдохнула. Тишина, обрушившаяся на зал, теперь казалась оглушительной. Она осторожно опустила спящего ребёнка на мягкий диван, укрыв его краем своего алого плаща. Он всё ещё вздрагивал во сне, его пухлые губы дрожали, а на щеках остались дорожки от высохших слёз. В дальнем конце зала неслышно появились две служанки — Хельга и Хацу. Они тенью скользнули в тронный зал, заметив свою правительницу, но теперь замерли в изумлении, глядя на спящего мальчика. — Хельга, Хацу, — тихо прикрикнула принцесса, не повышая голоса, но её тон заставил служанок вздрогнуть. — Приготовьте Кристоферу комнату Воителя. — Ваше Величество, а это что, правда ребёнок Воина? — удивлённо и чуть громче, чем следовало, переспросила одна из слуг — Хельга. Она обладала тем особым чутьём на все дворцовые интриги и всегда совала свой нос куда не следует. Её взгляд с жадным любопытством скользил по чертам лица мальчика, находя в них пугающее сходство с бесшабашной Воительницей. — А сама не видишь? — отрезала Какю, одарив служанку таким ледяным взглядом, что та мгновенно побледнела и втянула голову в плечи. В голосе правительницы сквозило явное раздражение. У неё не было ни сил, ни желания играть в загадки. — Всё, идите. И... пригласите сюда Хранительницу и Преследовательницу. Служанки синхронно поклонились и исчезли так же бесшумно, как и появились. Какю медленно, словно боясь потревожить хрупкий сон, подошла к дивану и опустилась на одно колено перед спящим ребёнком. Она смотрела на него не как королева на подданного, а как мать, чьё сердце разрывается от жалости. Этот маленький землянин, чья душа уже несла в себе печать воина, был сейчас самым уязвимым существом во всей галактике. Она протянула руку и очень осторожно, едва касаясь кончиками пальцев, убрала непослушную прядь волос с его вспотевшего лба. — Бедное дитя... — прошептала она так тихо, что слова растворились в вязкой тишине тронного зала. — Что же нам с тобой делать? Хоть ты и наполовину принадлежишь нашей планете, тебе здесь будет тяжело. Всё чужое: воздух, свет, звуки... Но, обещаю, я сделаю всё, чтобы защитить тебя. Ради Воина... — её голос дрогнул. Любовь Какю к Сейе, её верность и тихая, жертвенная преданность, были удивительно похожи на ту безответную, но вечную любовь, которую сам парень до сих пор испытывал к лунной принцессе. И она тоже научится с этим жить, направляя всю свою нерастраченную нежность на защиту этого маленького урагана по имени Кристофер. В этот момент массивные двери зала снова распахнулись, впуская порыв холодного воздуха. На пороге появились две новые фигуры: высокая и статная Звёздная Хранительница, Никко. Её светло-сиреневые волосы были собраны в строгий низкий хвост, а в глазах читалась вековая мудрость, не свойственная её юному облику — она была примерно такого же возраста, сколько было Метеорам, когда они впервые оказались на Земле. Рядом с ней стояла Морио, Преследовательница с огненно-рыжими волосами, которые казались живым пламенем. Никко прекрасно чувствовала любые ароматы кругом, определяя яды и болезни по запаху, а Морио умела прекрасно управлять растениями, способная за сутки вырастить пышный сад на подоконнике собственной комнаты. Однажды, она вырастила помидорки, за сутки, и долго возмущалась, когда слуги забыли том, что их нужно поливать. — Ваше Величество? Мы получили ваш зов... — начала Никко, но её взгляд упал на диван и оборвал фразу на полуслове. — Это он? Сын Воина? Принцесса молча кивнула, приложив палец к губам. Никко бесшумной походкой подошла ближе и склонилась над мальчиком. Она втянула воздух возле его лица, её ноздри затрепетали, а на лбу залегла задумчивая складка. — На мальчике было проклятие? Я чувствую аромат древней магии... Тёмной и вязкой. Но она снята. Это работа Целительницы? — в её огромных глазах не было ни удивления, ни жалости — лишь глубокий, профессиональный интерес и древнее понимание скорби. — Он спит... но его душа кричит, — тихо произнесла Хранительница. — Я слышу его боль даже сейчас. Она звенит как разбитое стекло. — Да, Целитель, спас мальчика, от Ледяного проклятья. Разделив с собой, а потом Воин как-то до конца убрал пелену снежного плена. Земля вновь в огне воинов, — глухо ответила Какю, поднимаясь на ноги. Её лицо стало суровым. — Только теперь это не огонь, это лёд... И мои Метеоры остались там… со своими семьями. Но я обязана защитить наследие. Она посмотрела на своих верных защитниц. В её взгляде, обычно холодном и властном, сейчас смешались несокрушимая королевская воля и самая обыкновенная, разрывающая сердце материнская тревога. — Он останется здесь. Под нашей защитой. Но... я боюсь не только внешних врагов. Его связь с родителями была разорвана слишком резко, грубо. Я чувствую в нём нестабильность. Сила Воителя и неукротимая мощь Урана текут в его венах слишком бурно для такого маленького, хрупкого тела. Он опасен для самого себя. На Земле магия спит, она дремлет под корой планеты, а здесь, в мире, перенасыщенном древней силой, он может пробудить это в себе непроизвольно, случайно. Выплеснуть её, не сдержав. — Мы будем присматривать за ним, — твёрдо сказала Морио, делая решительный шаг вперёд. В её голосе звенела сталь непоколебимой решимости. — Днём и ночью. Ни одна тень не коснётся его. Ни физическая, ни духовная. И потом... мы многому обязаны Воительнице. — Есть ещё кое-что, — задумчиво проговорила Какю, и её взгляд стал ещё тяжелее. Она понизила голос почти до шёпота, словно боясь, что даже стены могут подслушать. — Он... видит призраков. — Призраков? — Никко нахмурилась, её аналитический ум мгновенно начал просчитывать варианты. Она окинула спящего мальчика новым, оценивающим взглядом. — В замке их сто процентов полно. Древние стены хранят память веков. — Вот этого я и боюсь, — кивнула Оливия. — Его разум ещё не готов к такому. Для ребёнка это будет не просто страшно... это может сломать его окончательно. Никко согласно кивнула, её взгляд снова стал предельно серьёзным и сосредоточенным. Она уже прикидывала структуру будущих заклинаний. — Я поставлю самые мощные барьеры вокруг его комнаты. Никто не услышит его криков, кроме нас. Это заглушит и его боль, и его силу. А его магия... мы научим его контролировать её. Когда он проснётся, ему понадобится не только защита от внешних угроз, но и понимание того, что с ним происходит. — И завтрак, — тихо добавила Морио с едва заметной грустной улыбкой. — Он наверняка будет голоден и зол, когда проснётся. Принцесса и её юные помощницы, верные подопечные Метеоров, обменялись долгими, понимающими взглядами. В этот момент они были не просто принцессой и её юными стражами они были готовы на всё ради защиты невинного дитя. Если бы не их абсолютная преданность и сила, Оливия бы ни за что не отпустила Старлайтов на Землю. Никогда. Какю бросила последний взгляд на спящего Кристофера. — Идите, — тихо приказала она. — Приготовьте всё. И пусть никто не знает о его истинной природе до поры. Юные защитницы бесшумно удалились выполнять приказы, оставив принцессу наедине с её мыслями и спящим мальчиком. Тишина тронного зала снова сомкнулась вокруг них, но теперь она казалась не гнетущей, а охраняющей. Внезапно Кристофер во сне беспокойно заворочался и тихо застонал. Он звал маму. Это было слишком очевидно, и слишком ранимо. Какю тут же оказалась рядом и снова опустилась на колени у дивана. — Тш-ш-ш... — прошептала она так нежно, как только могла, снова убирая прядь с его лба. Её голос был похож на шелест листвы вечнозелёных олив за окном дворца. — Спи, маленький воин. Ты в безопасности. Здесь тебя никто не обидит. Её пальцы едва уловимо засветились мягким золотистым светом — древняя магия исцеления и покоя, которую она направила в ребёнка. Эта тёплая волна окутала Кристофера, проникая под кожу, успокаивая бешено стучащее сердце и прогоняя самые страшные кошмары прочь. Он вздохнул чуть глубже и затих, проваливаясь в сон без сновидений. Теперь юному Кристоферу предстояло научиться жить во дворце планеты вечнозелёных олив. Но это было лишь начало пути. Даже живя в комнате своего отца, трогая его вещи, вдыхая едва уловимый запах космоса и стали, оставшийся на форме Файтер, он никогда не примет этого расставания. Боль не пройдёт. Она не лечится временем и не исчезает от смены обстановки. Она станет другой. Острая, режущая боль разлуки превратится в глухую, ноющую тоску, которая будет жить с ним всегда, словно незаживающая рана. Каждый день он будет просыпаться с мыслью о том, что мамы и папы нет рядом. Каждое утро он будет искать их глазами, а находя лишь незнакомых стражниц или строгую принцессу, чувствовать новый укол отчаяния. Он будет бродить по гулким коридорам огромного замка, который должен был стать его домом, но казался ему холодной золотой клеткой. Его будут окружать роскошь и забота, лучшие наставники и самая вкусная еда, но всё это будет для него пустым звуком. Никакие игрушки из чистого золота не заменят ему отцовского смеха, никакие шёлковые простыни не подарят тепла материнских объятий, привычного запаха жженой резины и безина, в перемешку с машинным маслом, запахом которым кажется пропиталось ее тело навсегда. Эта комната, полная вещей его отца, станет одновременно и единственным утешением, и самой страшной пыткой. Держа в руках его меч (который весил больше самого Криса), он будет представлять, как отец учил бы его им владеть.Хоть ему и говорили, что здесь его отец жил в образе девушки, и находя в шкафах платья, он не разочаруется, а только всхлипнет. Ложась спать на его подушку, он будет пытаться уловить родной запах, который давно выветрился. Это будет храм памяти, где живёт его горе, и каждое воспоминание будет причинять невыносимую боль. Он научится жить с этой болью, носить её в себе, как невидимый доспех, но принять потерю... Нет. Этого они от него не дождутся. Он будет ждать. И надеяться. Потому что надежда — это единственное, что у него осталось от них.