Власть разума

Первое апреля выдалось обманчиво солнечным. Тонкие ветви старой сакуры, росшей прямо у парадного входа в просторный коттедж с панорамными окнами, уже покрылись тугими лиловыми бутонами. Они казались сделанными из плотного воска и были готовы вот-вот взорваться пеной нежно-розовых лепестков от одного лишь неосторожного вздоха ветра. Воздух дрожал маревом — густым, видимым глазу — от предчувствия настоящей весны. В нем сплетался пьянящий аромат жирной влажной земли, вывернутой наизнанку садовыми граблями соседа, с резким запахом озона после короткого утреннего ливня и едва уловимой, медовой сладостью цветущих абрикосов из-за высокого деревянного забора. Природа пробуждалась неспешно, тяжело потягиваясь под лучами: она сбрасывала с сонных ветвей остатки прошлогодней коры, похожие на сморщенную пергаментную кожу, и этот всеобщий, первобытный трепет жизни эхом отдавался внутри шестилетней груди Кристофера Коу. Для него этот апрель был не просто очередным витком календаря или сменой цифр на настенных часах. Это была первая, самая главная ступень во взрослую жизнь. Величественный порог кованых школьных ворот, за которым навсегда заканчивалась его уютная, пахнущая маминым автомобильным гаражом, жженой резиной и тяжелым папиным сценическим гримом реальность. Ему стукнуло всего месяц назад как шесть лет, но сегодня утром мальчишка был взволнован так, что его буквально трясло мелкой, бесконтрольной дрожью восторга вперемешку с липким ужасом. Ой, как он был взволнован! Сон улетел еще в четыре утра, растворившись без следа. Он лежал в своей комнате под неподъемным атласным одеялом цвета индиго, смотрел в высокий потолок, где солнечные зайчики чертили сложные геометрические узоры сквозь неплотно задерутые шторы, и слушал, как внизу, на кухне, звенит фарфоровая посуда. Сейя пытался готовить праздничный завтрак и наверняка снова сжег тосты — едкий запах легкой гари и плавящегося сливочного масла уже просачивался через решетку вентиляции. Харука громко шипела на мужа, чтобы тот своими кулинарными экспериментами не портил ребенку пищеварение перед таким днем, а потом раздался глухой звук поцелуя и их тихий, усталый смех. Но Крису было не до смеха. Ожидание давило на ребра холодным стальным обручем, перехватывая дыхание каждый раз, когда секундная стрелка дедушкиных напольных часов со скрежетом прыгала на следующее деление. Он никогда не ходил в детский сад. В этом для семьи Коу просто не было смысла: родители таскали его с собой то на ревущие международные гонки, где ветер свистел в ушах даже на закрытых трибунах, больно ударяя по барабанным перепонкам, то в бесконечные гастрольные туры отца, пропахшие вечными отелями и аэропортами. Его воспитывали дома мама, папа, тетя Мичиру и вечно ворчащий, но безгранично добрый дядя Ятен. Была еще любимая няня Пи. И когда она приходила, можно было ожидать забитый полностью холодильник, но не ресторанной едой, а настоящими шедеврами высокой кухни. А если случалось зайти тете Макото, все — взрыв деликатесов, гора взбитых сливок и шоколадных профитролей гарантирован. Крис мало играл с другими детьми — разве что по выходным, когда Мичиру приводила маленькую светловолосую девчушку, которой скоро должен был исполниться год. От ее непрерывного лепета и попыток схватить Криса за волосы острыми пальчиками у мальчика к вечеру невыносимо, пульсирующе болела голова. У сестренки было имя Ливи, в честь правительницы далекой планеты венозеленых олив, которое выбрал Ятен. Мичиру не возражала, в чем-то глубоко понимая странную романтику мужа. Назвав малышку, она смирилась с этим выбором, хотя иногда тихо вздыхала над колыбелью. Кристоферу отчаянно, до сведенных скул не хватало этого упорядоченного шума школьного звонка, властного скрипа разноцветных маркеров по сукну доски и строгих взглядов учителей поверх очков в тонкой оправе. Ему снились гулкие коридоры. И теперь он просто не мог дождаться этого дня. Каждая секунда тянулась вязкой древесной смолой, намертво приклеивая его к ковру холла. Сегодня на нем был идеально отглаженный синий пиджак из плотной шерсти со значком самой элитной начальной школы района — заведения закрытого типа, куда детей записывали чуть ли не с момента зачатия, передавая места по наследству вместе с банковскими счетами. Белая рубашка хрустела от крахмала при каждом движении рук, издавая звук ломающегося тонкого льда, а галстук Селти завязывала лично мама. Она просто не выдержала, несколько минут молча наблюдая, как папа неумело пытается перекрутить скользящий шелковый узел, превращая его в бесформенную тряпку, оттолкнула его плечом и быстрым, хищным движением завязала уверенный полувиндзор. — Хвост, ты что как баба-то? — привычно фыркнув на мужа, усмехнулась девушка. — Ты же постоянно галстук носишь на концертах. — Так мне костюмерша завязывает, — ничуть не обиделся метеор, восторженно глядя на жену снизу вверх. — Знаешь, такая рыженькая дамочка в очках-авиаторах. Она так всегда вздыхает, наклоняясь ко мне… — протянул он мечтательно, явно ожидая реакции жены. Той было на его заявления до лампочки. В прямом и переносном смысле — она смотрела мимо него, поправляя воротник белоснежной рубашки сына. — Придурок… — только и выдохнула Харука, одергивая лацканы. – Волнуешься, чемпион? Крис сглотнул комок в горле и кивнул. Горло пересохло мгновенно. — Главное, сынок, помни, — проговорил Сейя, шагнув вперед и положив тяжелую руку ему на плечо. Лицо певца стало серьезным, между бровей залегла глубокая складка. — Если кто-то начнет дразнить тебя из-за фамилии или того, кто твои родители... сразу бей в нос. Без предупреждения. Разговаривать там не о чем. Кто первый замахнулся — тот и прав. — Хвостатый! — возмущенно вскрикнула Харука, резко обернувшись и сжав жесткий воротник сына пальцами так, что ткань затрещала. От нее пахло как обычно — мужским дорогим парфюмом, едким машинным маслом и бензином «Формулы-1». К радости ребенка, она специально вернулась на сутки раньше, чем должна была, бросив трек во Флориде, где участвовала в очередных соревнованиях ради формального домашнего первого завтрака с юным школьником. — Мы обсуждали это! Никаких драк хотя бы первые две недели адаптации. Директор обещал нам полную лояльность администрации. — Лояльность заканчивается там, где начинается ущемление прав моего наследника, — фыркнул Сейя, щелкнув сына по кончику носа сухим пальцем. — Ты же мой волчонок? Покусаешь, если полезут? Покажешь им зубы? Кристофер серьезно кивнул, хотя кусаться ему совсем не хотелось. Зубы сводило скорее от желания найти друзей — настоящих, которые будут знать правила игры в мяч, а не разницу в октановом числе топлива. Но перечить отцу он не смел. Волчонок так волчонок. Занятия будут идти исключительно на английском языке. Преподаватели — носители, выписанные прямиком из Оксфорда, чопорные леди и джентльмены в старомодном твиде, пахнущем нафталином и достоинством. Обычные дети зубрили алфавит и цвета, спотыкаясь на неправильных глаголах, словно на рассыпанных кубиках. Но Кристофер к своим шести годам знал английский не просто хорошо. Он владел им в совершенстве. Не школьный, стерильный академический язык, а живой, гибкий, полный грязных идиом и уличного сленга. Секрет был прост: большую часть своего бессознательного детства он провел, дыша воздухом Америки. Мальчик впитывал интонации, сокращения и жесткие акценты вместе с запахом раскаленного машинного масла, мокрого асфальта Таймс-сквер и остывшего пластика студийных наушников. И это давало ему колоссальное преимущество. Иногда, засыпая в своей кровати, он слышал, как папа ругается виртуозным матерным кокни с менеджером их группы, составляющим неправильный райдер. Потоки брани были настолько сочными и образными, что даже суровая Харука порой заслушивалась, пряча невольную улыбку в ладонь. Поэтому сейчас, стоя перед огромным старинным зеркалом в готической раме в холле и пытаясь держать спину неестественно ровно, Крис чувствовал не столько страх одиночества, сколько легкое, почти высокомерное превосходство. Эти учителя думают, что будут учить его языку? Что ж, пусть попробуют. Посмотрим, как они запоют, когда он невзначай использует редкий фразеологизм времен Шекспира или вставит лондонский рифмованный сленг. А этому его обучали тетя Ами и дядя Тайки долгими вечерами за шахматной доской. Харука вдруг присела перед ним на корточки, заглядывая снизу вверх. Ее платиновые волосы были слегка растрепаны после сна, она хмурилась, отчего между бровями залегли резкие вертикальные морщины. Она сняла невидимую, воображаемую пылинку с его правого плеча, но ее пальцы слегка подрагивали. — Эй, чемпион мира, — тихо сказала она, и в ее голосе прорезались те самые стальные, командные нотки гонщицы Тено, которыми она пугала механиков в боксах. — Помни главное правило нашей семьи. Тебе может быть страшно до тошноты. Тебе может быть одиноко в огромной толпе. У тебя может заболеть живот от нервов так, будто там крутится мясорубка. Но ты никогда, ни при каких обстоятельствах не показываешь им свою слабость. Понял? Школа — это твоя новая трасса. Выходишь, надеваешь шлем, визор вниз и рвешь всех вперед. Если станет невыносимо — смотри на свои руки. Видишь эти костяшки? — она взяла его ладонь и развернула к себе. — Они такие же, как у меня. Узкие, цепкие. Значит, справишься. Она быстро, почти невесомо коснулась сухими губами его лба, мазнула теплом и резко выпрямилась, отворачиваясь к окну, чтобы скрыть внезапно прихлынувшую к щекам краску смущения и гордости. Сейя подошел сзади, нависнув надежной скалой, и положил тяжелую, горячую, руку сыну на плечо. Он ничего не сказал про трассы, волю к победе и силу характера. Он просто молча протянул Крису маленький металлический брелок в форме гоночного болида Формулы-1 — крошечную копию машины, на которой мать брала кубок мира. — Положи в карман. Прямо сюда, к сердцу, — прошептал он, указывая на внутренний карман пиджака. — На удачу. Только маме не говори, она считает, что суеверия — удел неудачников, а мы с тобой знаем правду. Кристофер взял холодный металл. Брелок лег в ладонь приятной тяжестью якоря. Он опустил фигурку в бархатную темноту кармана, чувствуя, как отцовское тепло перетекает в его собственную спину. Сделав глубокий вдох, пахнущий весной, гарью и родительской любовью, мальчик решительно шагнул к входной двери. Пора было выезжать на стартовую решетку новой жизни. И ровно через десять минут, с визгом тормозов припарковав свое дерзкое желтое «Феррари» на идеально ровной плитке школьной парковки, Харука была по-настоящему горда. Рев мотора оборвался резко, словно перерезали натянутую струну, и в наступившей звенящей тишине стало слышно лишь тиканье остывающего под капотом металла. Она заглушила двигатель, чуть улыбнувшись самыми уголками губ — той скупой, опасной полуулыбкой, от которой обычно бледнели механики на пит-стопах, — и просто коротко кивнула сыну через зеркало заднего вида. В этом жесте не было ни сюсюканья, ни лишних слов: только безмолвное подтверждение того, что машина стоит идеально параллельно разметке, как не умеет никто кроме нее. Это уж точно. Папа вообще свое АУДИ ненароком может протаранить. Сейя вышел с пассажирской стороны, обошел капот, и его длинные пальцы уверенно легли на худое плечо мальчика, направляя его к массивным дубовым дверям главного входа. Кристофер шел, высоко задрав подбородок, но плечи его были напряжены так, что лопатки почти сходились вместе. Он физически ощущал взгляды узнавших его людей сквозь тонированные стекла учительской и окна классов. Точнее не его, а его отца. Охранник у турникета напрягся, инстинктивно выпрямив спину; пара мамочек, сбившихся в стайку у фонтана, замерла с бумажными стаканчиками кофе в руках, беззастенчиво тыча пальцами в сторону желтого спорткара. Сейя чувствовал эти липкие, любопытные щупальца чужого внимания кожей затылка. Но он лишь едва заметно усмехнулся краем рта, крепче сжимая плечо сына. Для него это внимание давно стало привычным фоном, как шум трибун перед стартом — раздражающим для новичков, но дающим преимущество тем, кто умеет им пользоваться. Как крики влюбленных фанаток на концертах. А потом дверь «Феррари» снова хлопнула. Харука обогнула машину плавной, хищной походкой пантеры. Она подошла вплотную, встав между мужем и сыном, и положила ладони обоим на спины, притягивая их к себе в тесный треугольник. Ее глаза цвета штормового неба скользнули по лицу Криса, цепко выхватывая каждую деталь: выбившуюся из-под галстука прядь волос, едва заметную царапину на коленке, ту самую, которая появлялась, когда он пытался казаться взрослым. И видя этот счастливый, лихорадочный блеск в глазах сына — любопытный, игривый, совершенно лишенный страха и так пугающе похожий на взгляд своего мужа в зеркале перед выходом на сцену, — она знала точно. Равных Кристоферу сегодня не будет. Быть отпрыском звездных родителей — это одно. Это тяжелая мишень на спине, вечные сравнения шепотом за спиной и завышенные ожидания учителей, которые ждут либо избалованного капризного ребенка, либо пустышку, выезжающую исключительно на фамилии. Но верить в собственные силы до скрипа зубов, чувствовать эту пьянящую смесь азарта и ужаса перед неизвестностью — это совсем другое. — Десять минут до звонка, волчонок, — тихо пророкотал Сейя над ухом сына, нарушая затянувшееся молчание. — Не забудь про нос. Если что — мы в десяти минутах езды. — Первый день учимся дипломатии. Понял? Улыбайся так, будто они все твои фанаты, пришедшие за автографом. Кристофер сдавленно хихикнул, впервые за утро расслабив сведенные челюсти. Страх никуда не делся — он свернулся холодным комком где-то под ребрами, напоминая о себе легкой тошнотой, — но теперь этот страх был приправлен острым перцем предвкушения. Ему вдруг отчаянно захотелось зайти в этот гулкий холл первым, оставив родителей позади, чтобы доказать самому себе, что желтое Феррари на парковке принадлежит его семье, но трассу внутри школы он должен пройти сам. Не мама, а он сам. Он сделал шаг назад, высвобождаясь из уютного кольца родительских рук. Поправил жесткий воротник рубашки, который внезапно стал слишком тугим, перехватил тяжелый рюкзак другой рукой. — Пока, — сказал он неожиданно низким, севшим голосом, который еще не успел сломаться окончательно. — Жми на газ, чемпион, — отозвалась Харука, салютуя ему двумя пальцами от виска, как заправский гонщик. — До трех часов дня трасса твоя. Мальчишка развернулся и решительно шагнул внутрь прохладного вестибюля, откуда пахло мастикой для пола, старой бумагой и хлоркой. Дубовые двери медленно сомкнулись за его спиной, отрезая его от рычащих моторов внешнего мира. Харука смотрела на закрытую створку еще несколько долгих секунд, пока Сейя не обнял ее за талию, притягивая к своему теплому боку. — Думаешь, справится? — спросила она, хотя ответ читался в ее собственных сощуренных глазах. — С такой матерью? — Сейя фыркнул, щелчком сбивая невидимую ворсинку с лацкана ее кожаной куртки. — Да он порвет эту начальную школу быстрее, чем я голосовые связки на саундчеках. Поехали, Тено. У меня съемки через час, это ты вернулась соревнований, у меня день сегодня расписан. - Куда деваться, Коу, куда деваться… . Она позволила мужу увлечь себя к машине, но напоследок обернулась еще раз. Где-то там, за толстыми стенами, начиналась новая жизнь ее сына. И эта трасса обещала быть самой интересной в истории этого элитного района.