Фрагмент

Однажды в доме у Астафьевых перестал гореть свет. Поначалу никто даже не заметил, а тишина, которая так внезапно заменила шум, не сразу заполнила пространство маленького городка. Тем не менее, тишина всё же резанула слух каждому, и Фёдор Викторович Ельнов не остался в стороне. Можно сказать, он был один из первых, кто обратил внимание на небывалую тишину в доме Астафьевых, так как был единственным, кто жил с ними по соседству. Остальные не решались, и Фёдору казалось это даже очевидным — никто не желал постоянно засыпать по соседству с людьми, которые постоянно любили шуметь. К слову, Ельнов был юным студентом, который проходил практику в Подмосковье. Возраст его был около двадцати пяти лет, достаточно высок и худощав, словно никогда и ничем не питался. Каштанового цвета волосы всегда были в беспорядке, но это наоборот даже придавало ему некой обворожительности, что никогда не обходило стороной молоденьких девиц, хоть и не всех. Так или иначе, Фёдору это не мешало заводить встречи на одну ночь, а выбор всегда был для него открыт. Да и сейчас бы в Подмосковье он смог найти себе девицу, вот только не за этим он приехал, а ко всему прочему ещё и семья Астафьевых завлекла его. Не мог уж он оторвать взгляда с того момента, как свет погас, и тишина настала. Жители малого городка всё чаще и чаще стали проходить мимо дома Фёдора. Это он мог видеть через грязные окна чахлого дома, который продал в аренду ему один отцовский знакомый. Никто здесь до него не жил, а оно и видно было — множество пыли по углам скопилось, паутина местами плелась чуть ли не по всей стене. Да и Ельнову не до дома — слишком занятой он был студентик. Сам за работой, а мысли всё крутятся вокруг семьи Астафьевых, не может остановиться. Да и сам городок словно и кричит ему: «Астафьевых никто не видел!», «Астафьевы вампиры! Днём веселятся, а ночью — выходят на охоту. Жрут бедолаг!». А ведь в голову и впрямь могли посещать такие мысли, повод даже был! Сколько Ельнов не наблюдал, как люди входят в дом Астафьевых, всё ни разу не видел, как оттуда выходил бы кто. «Может, — между делом думалось Фёдору, — они выходят, когда город в забытье?» Но ответа так и не находилось, что оставляло студента в напряжении весь оставшийся день. К вечеру Ельнов решился на вылазку в бар — выпить немного холодного пива и в целом поужинать. Выходя из дома, мысли текли в хаотичном порядке. Думалось ему и о жизни (он часто любил представлять карьерное будущее), и о единственной младшей сестре — десятилетней Машеньке. Они были слишком привязаны друг к другу, и поэтому у обоих вызвало разочарование, когда Фёдору понадобилось уехать на месяц-другой на практику. Что было странным для Ельнова, так это отправка в Подмосковье без какого-либо сопровождения. Валентина Семёновна — так звали преподавателя Фёдора — то ли нарочно, то ли по забывчивости (что, несомненно, удивляло, ведь ей даже тридцати не было — такая же молодая, как и Фёдор) отправила его одного и пожелала успехов, не забыв и сказать пару-тройку слов и о Машеньке. — Надеюсь, — широко улыбалась она, — Машка переживёт! — Переживу, — хмурилась девочка и чуть притоптывала ножками. Валентина Семёновна не очень ей нравилась, но той часто доводилось приходить к ним в дом. Считала эта некая Валентина, что Фёдору нужны индивидуальные занятия. Думая о последней встрече с сестрой, Фёдор невольно улыбнулся — уж очень мило злилась Машка. Но пришлось его тёплым мыслям улетучиться вмиг — внезапно послышались крики. Подняв голову, Фёдор увидел, как из бара, в который он направлялся, шёл тёмный сгусток дыма. Кто-то бежал в его сторону, спасаясь, а кто-то обратно в бар, где были их близкие друзья и родные. Фёдора словно кольнуло. Хоть никто из друзей и родственников здесь не жили и никогда не приезжали, ощущения были такие, словно обжигало часть души, а сердце болезненно сжалось. Студент сам того не понимая, уже придвигался ближе к бару, где, охая и ахая, женщины смотрели на обгоревшие тела, что удалось спасти некоторым простым работягам. Многих уводили подальше от горевшего бара, с более стойкой психикой люди пытались потушить огонь, чтобы тот не распространился на другие стоявшие здания рядом. Фёдор помогал. Тех, кому ещё можно было помочь после пожара, он оказывал медицинскую помощь, более сложные ожоги и травмы он оставлял другим своим коллегам лекарям. Спустя долгих несколько часов пожар всё-таки удалость потушить, но и вместе с этим облегчением пришло много новых огорчений и тоски, а почти на каждом углу можно было слышать, как соболезновали людям, чьи друзья, родители и партнёры погибли от болевого шока или от тяжёлых травм во время пожара. Кому-то повезло чуть больше — они смогли выжить, но, к сожалению, им пришлось либо ампутировать какую-либо часть тела, либо были страшные ожоги, которые требовали пересадки кожи. Чувство отравленной души Фёдор не мог объяснить. Ощущение, что кто-то из его близких перенёс гибель — никак его не покидало. Он оглядел множество лежащих тел, над которыми склонились лекари, и не мог поверить в то, что произошло. Но ещё больше его заставило задуматься о том, что он ни разу не увидел здесь тех, у кого должен был проходить практику, из-за которой он приехал сюда. Ельнов стянул с себя пальто и, повесив на свою руку, пошёл в сторону своего дома. Ему хотелось смыть с себя этот неприятный случай, который будто вгонял его в глубокую тоску, заставляя страдать даже больше, чем тем, кто потерял кого-то дорогого для себя. Фёдор проходил мимо плачущих мужчин, и женщин, и даже детей. Ему хотелось закрыть уши, чтобы перестать слышать эти всхлипы, но он держался, соболезнуя каждому, кто склонился над телом или сидел в полном одиночестве с опустошённым взглядом. Очевидно, это была самая большая трагедия за последние несколько лет. Таких несчастных людей в своей жизни Фёдор ещё никогда не видел. Недалеко от бара на коленях перед маленьким телом склонилась женщина. Она молча смотрела на беззащитное, мёртвое тело, явно скрывая свои настоящие чувства. Студент не видел её лица, но он ощущал каждой клеточкой своего тела, как была холодна эта женщина, словно отчитывала тело за свою несчастную смерть. Ельнов поджал губы. Что-то сподвигло его наклониться поближе к мертвецу, тянуло его, словно именно это отравляло его душу, именно эта смерть тянула так к себе и заставляла чувствовать тоску. А когда женщина дала больше простора, чтобы он увидел девочку, Фёдор вздрогнул, упав на колени. Ему показалось… Показалось, что там была она… Она… — Маша… На следующее утро выяснилось, что пожар был подстроен, а смерть той девочки, что показалась Ельнову его сестрой, — убийство. Ещё через четверть часа установили личность — её звали Маргаритой Ковалёвой. Кто-то пускал слухи о том, что это дело семьи Астафьевых, но никто доказать того не мог, поэтому расследование продолжалось долго, а после — и вовсе решили, что это было самоубийство. Многие остались недовольны свободе убийце, а некоторые и вообще отдалились от общества, отдавая предпочтение четырём стенам своего дома. Но находились и те, кто устраивал траурные вечера, на которых все спорили и гадали, кто мог убить девочку. В тот же день Фёдор не выдержал и позвонил Машеньке. Говорили они долго, на радость сестре, как и весь последующий месяц. Уж очень была похожа Маргарита на Машку, и Фёдор даже боялся допустить мысль, что с его сестрой может что-то случиться. Тем не менее, бессонными ночами он это и делал, а во снах ему часто снилась Маргарита. Она всё время шептала одно и то же: «Помоги мне…», но этого было достаточно, чтобы Фёдор мог проснуться в поту. Со временем он стал принимать успокоительные по совету лекаря, но это мало чем помогло ему после. В последнюю ночь в Подмосковье Фёдору не спалось. Мысли возвращались к Маргарите, ко сну, связанном с ней, а также семье Астафьевых, чей дом и по сей день стоял тих. За размышлением он заметил вспышку. «Очевидно, — подумалось ему, — это надоедливые сплетницы». Те часто пытались прислушаться, что происходит в доме Астафьевых, да ещё и подумали, что к убийству мог быть причастен сам Ельнов! Благо, позже развеяли свою же сплетню, решив, что тогда студент бы не выходил из дома, а то и вообще давно покинул бы городок. В общем, особо заморачиваться не стали. Вспышка повторилась, но уже более яркая. Фёдор всё же повернул голову в сторону тусклого света, но вставать не решался. «Сейчас уйдут», — думал он, а свет тем временем всё становился ярче. Чуть позже послышался стук — тихий такой, хрупкий. Потом ещё несколько и, наконец, Ельнов не выдержал. Соскочил с неудобной постели и глянул в окно, но никого не увидел, что не на шутку разозлило студента. «Доиграются ведь», — злился он и уже, было, хотел обратно лечь, пока свет из соседнего дома не осветился той самой вспышкой, за которой последовала знакомая тень. Фёдор потёр глаза, ущипнул себя и прильнул к окну, чтобы рассмотреть поближе. Вспышка повторилась и завиднелась широкая улыбка Валентины Семёновны (она так много улыбалась, что Фёдор точно не мог ни с кем её спутать) и снова последовала тень. Не желая дожидаться ещё одной яркой вспышки, Фёдор последовал к дому Астафьевых, нацепив лишь махровый халатик и чистенькие туфельки. Терпеливо постучал в дверь, но ни через минуту и ни через пять ему никто не открыл. Тогда он постучал настойчивее, подключая к этому звонок, и вдруг услышал топот — непринуждённый и детский, словно Машенька бежала открывать ему дверь. А как только дверь отворилась… Фёдор побелел. Девочка лет десяти с большими глазами обворожительно улыбнулась и поздоровалась с Фёдором. Тот, словно загипнотизированный, неосознанно сделал шаг вперёд и шепнул: — Машенька… Та поманила пальчиком к себе и скрылась в темени дома. Очухаться Фёдор не успел, а уже стоял посередине коридора. Дверь захлопнулась за ним с таким грохотом, словно оглушая. Студент побежал в сторону двери, но не смог нащупать ничего, кроме толстой и холодной стены. Парень задрожал, весь мир перевернулся в его глазах, а женский смех ещё долго звучал в его ушах, заставляя корчиться и кричать в ответ. О том вернулся Фёдор Викторович Ельнов домой — никто не знал. Зато каждый житель получил от него весточку с одним-единственным словом — «Currere». Немногие знали, что это означает, а если знали — ничего не понимали. Currere — бегите