Осколки реальности

Токио. 3 июня 2015 год Дождь за окном не шел, а бился о бронированное стекло струями, словно пытаясь смыть с Токио всю его неоновую грязь. В своей приватной резиденции на вершине небоскреба Mishima Zaibatsu старик Хэйхати Мисима смотрел на город, но видел не его. Его взгляд, острый и тяжелый, несмотря на возраст, был обращен вглубь, в прошлое, в те холодные аду, что навсегда выжгли из него остатки человеческой слабости. Перед ним, подобравшись на краю кожанного кресла, сидел молодой журналист из международного издания. Он был смел, этот юнец, раз решился просить аудиенции у самого Хэйхати, и достаточно умен, чтобы не показывать свой страх. «Вы спрашиваете, почему Mishima Zaibatsu активно скупает оборонные предприятия по всему миру и разрабатывает новые виды вооружений, — голос Хэйхати был низким, как скрежет камней. — Вы думаете, это жажда власти или прибыли? Вы наивны. Япония снова засыпает, укачиваемая песнями о мире, пока мир вокруг нее готовится к войне. И на этот раз это будет не война армий, а война… существ. И принципов». Он медленно повернулся, его тень, отброшенная светом молнии, на мгновение покрыла всю стену. «Вы не понимаете, что такое настоящая война. Вы читали книжки. Я… жил в ее преддверии. В аду, который люди создали друг для друга задолго до того, как монстры и магия вышли из тени». Журналист замер, боясь даже дышать. Он чувствовал, что старик говорит не с ним, а сквозь него — с призраками. «Воркута. 1960 год, — произнес Хэйхати, и в кабинете словно повеяло ледяным ветром. — Место, где земля промерзает до самого ада. Туда меня, японского шпиона, бросили как последнюю тварь. И именно там, в ледяном аду, я встретил тех, чьи имена позже будут греметь на весь мир, и тех, чьи души так и остались в вечной мерзлоте». Его глаза закрылись. Запах ржавчины, дезинфекции и немытого тела затмил аромат дорогой полировки и табака. *** Камера была обшарпанной, нарами служили голые доски. Воздух гудел от приглушенных разговоров на десятке языков. Хэйхати, тогда еще не титан, а крепкий мужчина в расцвете сил, сидел в углу, в целом было тепло. Его дух, его ки, был скован тем же холодом, что и тело. Но даже здесь, на дне, он искал способ закалить сталь. Дверь с лязгом открылась, и в камеру втолкнули трех новых узников. Двое — американцы, судя по выправке, военные. Один — чертовски упрямый, с взглядом дикого волка — Мейсон. Алекс Мейсон. Второй — старше, с пронзительными, горящими безумием глазами и шрамом на лбу — Виктор Резнов. Третий — щуплый, в очках, Беннет, журналист, кричавший о своих правах, пока конвоир не ударил его прикладом. Позже к ним присоединились двое азиатов. Молодой, яростный кореец по имени Тхэген, чьи движения выдавали бойца, и его земляк, невероятно огромный и молчаливый Бэк Ду Сан, чье молчание было красноречивее любых угроз. Начальник тюрьмы, Виктор Харитонов, был редкостной мразью. Шестерка Драговича и Кравченко, он исполнял их волю с особым рвением. Его заместитель, Влад, сын Виктора был его тенью — более холодной, более расчетливой. Он открыто не проявлял эмоций, но его неприязнь к иностранцам, особенно к Мейсону, была очевидна. Он смотрел на него, как палач на приговоренного. Именно Влад организовал «вечера культурного обмена» — подпольные бои в заброшенном карцере. Правила простые: бой до нокаута или сдачи. Смерть была частым гостем, но Владу было плевать. Для него это был спорт, способ выпустить пар и сделать ставки. Для заключенных — единственный шанс заработать пайку хлеба, табак или уважение. Хэйхати помнит свой первый бой. Противник — здоровяк-славянин, уверенный, что сломает «желтолицего» как щепку. Мисима не тратил силы. Один точный удар в горло, хруст, тишина. Он не стал добивать. Смотрел, как Влад Харитонов с безразличным видом отдает приказ унести тело. «Мисима, — произнес тогда Резнов, его русский был ломаным, но понятным. — Ты силен. Но сила без цели — это ветер. Они играют с нами. Но в каждой игре можно найти свои правила». А Мейсон… Мейсон всегда дрался с яростью обреченного. Он не просто побеждал; он уничтожал. В его глазах горел огонь какой-то личной войны, которую он вел здесь, за тысячи мир от дома. Влад наблюдал за его боями с особым, холодным интересом, и Хэйхати видел, как его пальцы сжимались, когда Мейсон побеждал. Однажды вечером, после того как Бэк Ду Сан молча и методично сломал руку двум противникам подряд, заставив их сдаться, Тхэген, его юный ученик, с гордостью сказал Хэйхати: «Настоящая сила не в том, чтобы ломать кости. Она в том, чтобы сломать волю». Хэйхати тогда лишь хмыкнул. Он уже тогда понимал, что воля — это все, что у них есть. И что Влад Харитонов, этот спокойный, ненавидящий начальник охраны, ведет свою собственную игру. Он не просто недолюбливал иностранцев. Он что-то от них хотел. Что-то, что было связано с Мейсоном, с этой американской занозой в боку ледяного ада Воркуты. И Хэйхати знал, что рано или поздно лед тронуется, и все они окажутся в эпицентре бури, начало которой было положено в том самом подвале, где пахло потом, кровью и вечной мерзлотой. *** Хэйхати открыл глаза. Дождь за окном стих. «Именно там, — тихо сказал он, глядя на бледного журналиста, — я понял, что граница между человеком и монстром тоньше паутины. И что война… она никогда не заканчивается. Она только меняет маски. И сейчас надвигается война в маске, перед которой меркнут даже титаны». Он сделал паузу. «А теперь идите.Мои тени утомили меня». Хэйхати отхлебнул виски. Острый, обжигающий вкус на мгновение вернул его в настоящее, но стоило ему опустить бокал, как запах дорогого алкоголя смешался с призрачным смрадом тюремных нар. 1961 год. Год, когда вечная мерзлота Воркуты поглотила не просто жизнь, а нечто большее. «Сила… — Хэйхати усмехнулся, и звук этот был похож на скрежет льда. — Молодой Тхэген говорил, что сила в сломленной воле. Он был глуп. Настоящая сила — в том, чтобы принять неизбежное и выжать из него свою выгоду. Даже если это смерть товарища». Журналист сглотнул, чувствуя, как атмосфера в кабинете сгущается до состояния тяжелого, липкого тумана. «Шестьдесят первый… — прошептал старик. — Это был год, когда мы все поняли, что правила игры изменились. Для Влада Харитонова мы перестали быть просто зрелищем. Мы стали расходным материалом в его личной войне с Мейсоном. И первой жертвой этой войны пал гигант… Бэк Ду Сан». *** Тот вечер начался иначе. Обычно Влад появлялся в подвале с холодным, отстраненным видом, словно наблюдал за боями насекомых. Но в тот раз в его глазах горел странный, хищный огонек. Он обошел кругом сбитых в кольцо зеков, его взгляд скользнул по Мейсону, задержался на Резнове и, наконец, уперся в молчаливого корейского гиганта, Бэк Ду Сана. «Сегодня особый бой, — голос Влада резал тишину, как нож. — Правила прежние. Но соперник… не ваш брат-заключенный». В проеме двери возникла мощная фигура в форме охранника. Это был Петров, бывший десантник, ходили слухи, что он чемпион какого-то армейского турнира по рукопашному бою. Широкий, как шкаф, с взглядом пустым и жестоким. Он снял китель, остался в тельняшке, и все увидели переплетение рельефных мышц, привыкших к нагрузке. «Бэк Ду Сан, выходи, — скомандовал Влад. — Покажи нам свою «восточную мощь». Гигант медленно поднялся. Его лицо не выражало ни страха, ни злобы. Лишь спокойное, почти ритуальное принятие. Тхэген схватил его за рукав, что-то быстро и тревожно прошептав на корейском. Бэк Ду Сан лишь покачал головой и мягко освободил руку. Он знал. Они все знали. Этот бой был казнью. И он начался. Петров не стал размениваться на разведку. Он ринулся в атаку, как бульдозер, пытаясь схватить корейца в мощный захват. Но Бэк Ду Сан был не просто большим; он был удивительно подвижным. Он уходил от бросков, его мощные, как стволы деревьев, ноги скользили по грязному полу, а предплечьями, твердыми, как сталь, он блокировал удары, которые могли бы сломать ребра обычному человеку. Первую минуту боя гигант доминировал. Его мощные удары по корпусу заставляли Петрова кряхтеть. Заключенные замерли в немом восторге. Возможно… возможно, он сможет! Но Хэйхати, наблюдавший с холодной ясностью, видел другое. Петров не торопился. Он принимал удары, изучал, привыкал к ритму. А Влад, стоя в тени, с легкой улыбкой наблюдал за происходящим. Это была не просто драка. Это была ловушка. И она захлопнулась. Пропустив очередной тяжелый удар в грудь, Петров внезапно рванулся вперед, не пытаясь схватить, а нанеся серию коротких, хлестких апперкотов в солнечное сплетение. Бэк Ду Сан застыл на мгновение, воздух с свистом вырвался из его легких. Это была его ахиллесова пята — могучий корпус, но уязвимость в диафрагме. Петров не дал опомниться. Он начал методично избивать гиганта. Это уже не был бой. Это было целенаправленное уничтожение. Тяжелые удары в печень, в ребра, в то же солнечное сплетение. Бэк Ду Сан отступал, его защита ослабла, из разбитой губы текла струйка крови. Он пытался контратаковать, но его движения стали медленными, заторможенными. «Сдавайся, кореец!» — прошипел Петров, вкладывая в очередной удар всю силу. Но Бэк Ду Сан не сдавался. Его воля, та самая, о которой говорил Тхэген, была несломленной. Он продолжал стоять, принимая удар за ударом. Его огромное тело стало мишенью. Хэйхати видел, как сжались кулаки у Мейсона. Резнов что-то глухо бормотал, глядя на Влада с такой ненавистью, что, казалось, она могла расплавить лед. Тхэген рыдал, уткнувшись лицом в колени. Финалом стал удар. Не самый сильный, но точный. Петров, изловчившись, нанес резкий удар коленом в уже поврежденное солнечное сплетение. Бэк Ду Сан закашлялся, его глаза закатились, и он, медленно, как подрубленное дерево, рухнул на землю. Он не потерял сознание. Он просто лежал, судорожно хватая ртом воздух, его могучие легкие отказывались работать. Влад Харитонов медленно подошел, наклонился над поверженным гигантом. «Ничего личного, — тихо сказал он, так, что слышал только Хэйхати, стоявший рядом. — Просто твой американский друг должен понять, что его очередь придет». Он выпрямился и кивнул Петрову. Тот нанес еще один, контрольный удар ногой в голову. Тело Бэк Ду Сана дернулось и замерло. Тишина в подвале была оглушительной. Слышалось только тяжелое дыхание Петрова и сдавленный стон Тхэгена. *** «Они выбросили его тело, как мусор, — голос Хэйхати был ровным, но в нем чувствовалась стальная напряженность. — Влад смотрел на Мейсона, и в его глазах было послание: «Ты следующий». А я смотрел на все это и понял одну простую вещь. В этом мире есть хищники и есть добыча. Мисима не будет добычей». Он посмотрел на журналиста, и в его взгляде не было ни капли сожаления, лишь холодная, отточенная веками решимость. «Смерть Бэк Ду Сана была не трагедией. Это был урок. И я его усвоил». *** Журналист сидел, завороженный этим леденящим душу повествованием. История смерти корейского гиганта висела в воздухе тяжелым, невысказанным вопросом. Но Хэйхати уже ушел дальше, вглубь лабиринта своих воспоминаний. «Смерть одного человека — это трагедия. Смерть тысячи — статистика. Но превращение человека в орудие… — Хэйхати покачал головой, и в его глазах мелькнуло нечто, отдаленно напоминающее уважение, смешанное с брезгливостью. — Это уже искусство. Грязное, бесчеловечное, но эффективное. И американца, Мейсона, они решили превратить в шедевр». Он снова повернулся к окну, к умытому дождем Токио, но видел он теперь не его, а заснеженные крыши бараков, за которыми возвышалось мрачное, утыканное колючкой здание лагерного лазарета. «Обычных пыток и избиений для него было мало. Влад Харитонов был мелкой сошкой, падалью, которая кусала пятки. Настоящие хозяева этого ада появлялись редко, как призраки. Но когда они приходили, лагерь замирал». *** Это было через несколько недель после смерти Бэк Ду Сана. Хэйхати, чья кибернетическая протезная рука (прототип, собранный им втайне из украденных деталей) требовала редкого трансформаторного масла, сумел подкупить санитара и прокрался в технический подвал near лазарета. Именно там, в вентиляционной шахте, он стал невольным свидетелем совещания, которое навсегда изменило его представление о том, на что способны люди. Комната была подслеповато освещена одной лампой без абажура. За столом сидели трое. Двое были знакомы даже мне по слухам: Никита Драгович, его лицо — маска холодной, нечеловеческой уверенности, и Лев Кравченко, грузный, как медведь, с лицом, на котором жестокость была написана как шрам. Но третий… третий был интереснее. Немец, судя по акценту. Худой, с горящими фанатичным блеском глазами за толстыми линзами очков. Доктор Фридрих Штайнер. Это он вел meeting. «…рефлексы превосходные, психологический профиль идеален для импринтинга, — голос Штайнера был сухим, как скрип пергамента. — Но резистентность сознания… феноменальна. Стандартные методы не работают. Нужно ломать не тело, господин Кравченко. Нужно переписать душу». Кравченко хрипло рассмеялся: «У него нет души, доктор. Только упрямство. Выбей его — и получится идеальный солдат». «Нет! — резко парировал Драгович. Его тихий голос заставил всех замолчать. — Мы не должны ломать его. Мы должны… дополнить. Сделать его мечом, который не знает, что рука, держащая его, принадлежит врагу. Штайнер, ваш «Номеровой проект»… вы можете это осуществить?» «С правильными ресурсами и временем — да, — кивнул немец. — Субъект Мейсон — идеальный кандидат. Мы стерли его прошлое, теперь мы вольем в него новую цель. Он станет оружием, которое само будет искать цель, указанную нами. Он убьет для нас президента США и будет считать это своей славной миссией». Хэйхати, затаив дыхание, слушал. Он понимал, что стал свидетелем чего-то грандиозного и чудовищного. Это было не просто шпионаж. Это была алхимия, превращающая человека в марионетку. «Харитонов докладывает, что у него есть рычаги, — сказал Кравченко. — Друг Мейсона, этот Резнов. Он слабеет с каждым днем». «Используйте это, — приказал Драгович. — Сломайте его через друга. Через его же память. Штайнер, приступайте к следующей фазе. Гипнотические коды, сенсорная депривация, препараты… Я хочу видеть прогресс». Они вышли, оставив в комнате лишь запах дорогого табака и низменной, абсолютной власти. Хэйхати еще долго сидел в темноте, ощущая холод металла своей протезной руки. Он видел, как Мейсона, полубезумного, вели из того самого блока. Видел, как Резнов, сам того не ведая, становился ключом к его разуму. И тогда Хэйхати Мисима, будущий император Мисима Дзайбацу, сделал для себя два вывода. Первый: сила — это не только мускулы и ки, но и контроль над сознанием. Второй, более важный: никому и никогда нельзя позволять иметь такую власть над тобой. Лучше умереть. *** «Они пытались вытравить из него волю, подменить его память чужими кошмарами, — Хэйхати обернулся к журналисту. Его лицо было непроницаемо. — И знаете, что самое интересное? Они почти преуспели. Они создали идеальное оружие. Но они недооценили одну простую вещь». «Что?» — выдохнул журналист, забыв о всех правилах приличия. «Силу человеческого упрямства, — усмехнулся старик. — Ту самую, которую Кравченко называл недостатком. Мейсон… он не сломался. Он раскололся. И осколки его реальности стали опаснее любого цельного оружия. Именно тогда я и понял: настоящая сила не в том, чтобы быть несгибаемым монолитом. А в том, чтобы даже будучи разбитым на осколки, сохранить свое острие». Он посмотрел на свои руки — одну живую, покрытую старческими пятнами, но все еще могущую разбить кирпич, и другую — идеальную, холодную, стальную. «Именно это и спасло нас всех в конце. Его осколки… и моя сталь».