Эта история о том, как главный герой станет главным злодеем

       Тетта сидел в мягком кожаном кресле, что расположилось в его просторном кабинете, нервно постукивая носком лакированных туфель по полу, время от времени посматривая на часы, короткая стрелка которых уже повествовала о полуночи. В комнате стояла кромешная тьма, лишь тусклый свет луны пробивался внутрь, чуть попадая на единственного находящегося в помещении человека. Кисаки тяжко вздохнул, снимая с носа очки, ложа те перед собой, предварительно сложив дужки. Шуджи опаздывал уже на два часа. Это, конечно, в стиле парня, но все же обычно он был более компетентен, нежели сейчас. Если на первое время очкарик мог временно отключить свой беспокойный мозг, сваливая все на пробки вечернего Токио, что в это время был действительно оживленным и казалось удивительным, или, к примеру, очередную глупую покупку Ханмы, за которой он отстаивал крайне длинную очередь в связи со скорым закрытием. Но, когда время ожидания превышало уже высчитанные юношей рамки, тот изрядно забеспокоился, как бы сильно не хотелось признавать сей позорный факт. Блондин уже сбился со счета сколько отправил сообщений и даже не пытался следить за исходящими звонками. Но ответа на них так и не последовало, а смс'ки висели непрочитанными. Тетта и тут мог найти логическое объяснение - Шуджи, по своему обычаю, разъезжает по городу на мотоцикле, когда разговаривать по мобильному - занятие явно небезопасное - хотя, это больше походило на обычные оправдания, дабы усмирить нарастающую внутри панику, что цепкими, холодными лапищами безжалостно охватывала парня с ног до головы, ехидно посмеиваясь. Затем тревога сменяется хлипким и слизким страхом, заставляя глаза судорожно бегать по комнате в случае малейшего движения. Зарываешься в волосы дрожащими пальцами, что до этого момента больно впивались в мягкие ладони, чуть ли не крови царапая те ногтями. Во рту уже чувствовался металлический привкус крови - все губы были искусаны, на них не было живого места. Бешено колотящееся сердце заглушает абсолютно все окружающие звуки: начиная суетой уличного Токио, заканчивая противным тиканьем настенных часов. Кисаки не помнит, когда в последний раз так переживал, он вообще не помнит, когда был в подобном состоянии. Тем более из-за какого-то долговязого курильщика с идиотскими, но смешными шутками и самой очаровательной широкой улыбкой из всех, что очкарику довелось увидеть. И почти все были адресованы только ему одному. От подобных мыслей сердце болело сильнее, дышать становилось практически невозможно. Паничка, хах. Обычно в таких случаях на помощь приходил Бог Смерти, что всячески старался привести блондина в чувства, показать, что, пока он рядом с ним, очкарику не грозит никакая опасность, что готов несмотря ни на что быть с ним. Но сейчас Кисаки был наедине с самим собой и собирающимися кристалликами слез, вот-вот норовящимися скатиться по бархатной коже юноши.        Неизвестно сколько тот просидел в таком плачевном положении, но синеглазый решил взять все свои силы в кулак и хотя бы как-то отвлечься от волнующих его проблем. Посему, потянув все еще трясущуюся руку за телефоном, так хорошо пристроившимся рядом с очками, которые тот предварительно напялил на нос, гений взял гаджет, включая тот и тут же залезая в новостную ленту. Ему нравилось читать о том, как полиция "усердно" ищет что-то нелегальное в их группировке, которую они с Шуджи всё-таки подняли на верхушку преступного мира с помощью совместных усилий, но, как это обычно и бывает, оказываются в пролете, а очкарик лишь едко усмехается, дивясь кретинизму японских правоохранительных органов. Этот день исключением не стал. Юноша, натыкаясь на свежие статьи, быстро пробегался по текстам глазами, отмечая для себя какие-то тезисные моменты, после переходя на следующую. Вдруг его внимание привлекла новость, опубликованная буквально недавно с очень ярким превью, что гласило о недавней аварии в районе Шибуя. Какой-то сумасшедший тип не справился с управлением байка и не вписался в поворот. Разбился, бедняга.        К горлу подкатил ком. Это просто обычное совпадение, не более. Долговязый сейчас, скорее всего, где-то в пробке или может бензин кончился, всякое бывает. Большой палец правой руки застыл над статьей, не решаясь открыть ту и узнать о произошедшем. С одной стороны, какое-то неожиданно нахлынувшее любопытство давило на Тетту, искушая на этот шаг, а с другой... Ему было страшно, что этим разбившимся парнем мог оказаться юный Достоевский, от чего скручивало желудок, пока паника вновь подкрадывалась все ближе и ближе, что невольно ощущаешь ее холодное, чуть ли не мертвецкое дыхание на своих лопатках. Мысленно собрав все свои силы в кулак, гений судорожно вздохнул, наконец нажимая на экран. Ладони уже вспотели, выдавая волнение Кисаки, наравне с выступившей испариной на лбу. Ещё около минуты потребовалось, чтобы унять пульсирующую боль в висках и некоторую размытость во взгляде, чтобы начать читать. Медленно, по нескольку раз вчитываясь в смысл написанного, что, словно вода, ускользало из головы. За всей этой нервотрёпкой синеглазый не заметил, как дошел до сути, а именно - личности пострадавшего. Шуджи Ханма. На большой скорости вписался в какую-то легковушку, выехавшей на встречную полосу, за рулём которой был нетрезвый мужчина. Он то отделался лишь солидной вмятиной и штрафом, что касается Шуджи... Он до больницы не доехал. Скончался на полпути.        Внутри Кисаки что-то треснуло, рассыпалось на мелкие кусочки, стягивая лёгкие, затрудняя дыхание - вместо вдохов получалось только судорожно глотать воздух в попытке наполнить легкие кислородом. Паника, что ранее отступала на второй план, сейчас всеми своими внушительными габаритами навалилась на Тетту, что, казалось, сейчас сломается под ее тяжестью, словно фарфоровая куколка. Дрожащие еще и до сего момента руки и вовсе похолодели, пальцы даже начали немного неметь. Казалось бы, в комнате довольно тепло, можно было сказать душновато, но его будто ледяной водой облили. Дрожь постепенно перешла на все тело, что в купе с удушением, являлось довольно... Интересной смесью. Вновь паническая атака. В этот раз намного серьезнее и рядом не будет того, кто возьмет его руки в свои, тем самым согревая, будет говорить какие-то глупые вещи, еще более глупые шутки и подколы, которые на удивление действительно помогали дышать ровнее. После теплые руки проходились по мягким щекам, стирая соленые дорожки слез, сопровождая очередным едким замечаем, вроде «ну вот опять разнылся, как девчонка, ей богу», после ероша волосы, порча укладку, на которую ушло немало времени, а Кисаки, по обычаю, пробурчит что-то несвязное и, хоть и криво, но улыбнется. Но сейчас случай иной. Слезы, что уже некоторое время скапливались в уголках глаз, грозясь вырваться из "плена" прямиком на пол, предварительно увлажнив щеки парня, последовали "плану". Очкарик не мог поверить в это, посему начал перечитывать статью раз за разом, пока совсем мелкая надежда теплилась где-то внутри - единственное, что сдерживало гения от потери рассудка окончательно. Но вскоре и она навечно утонула во всех тех негативных чувствах, выливающихся наружу.        Он ощутил горе от потери. От реальной потери. Даже убийство Тачибаны не особо колыхнуло его, даже можно сказать, будто погибла какая-то незнакомая ему девушка. Что нельзя сказать о Шуджи. Он - совсем другой случай, особенный. Тот человек, который всегда был на его стороне, несмотря на все совершенные зверства, за ручку идущий к всемирному господству, да просто относился к нему не так, как другие - не боялся сказать в лицо о чем думает, получить за это по голове, да, в принципе, ничего не боялся. Страх не чужд Богам Смерти. И блондин солжет, если скажет, что ему не нравятся такие специфичные черты характера. Только касалась эта точка зрения одного лишь Ханму. Остальные, кто пытался подражать долговязому, позволял себе дерзость по отношению к нему, ощутили на себе недовольство очкарика, а то и похуже. Юному Достоевскому же доставалось непозволительно много, а он и рад.        И сейчас, когда в голову больно, словно кувалдой, бьет осознание смерти юноши, от подобных воспоминаний хотелось выть от отчаяния, срывая голос, но продолжая, пока не успокоишься. Хотелось провалиться сквозь землю, отправиться в небытие, да что, черт возьми, угодно, но только больше не чувствовать этой душераздирающей боли в груди. Единственное, на что сейчас был способен Кисаки - осесть на пол, скрепляя цепкие и все такие же холодные пальцы на плечах, до хруста сжимая те, имитируя объятия, и тихо реветь, захлебываясь в собственных слезах, дрожа всем телом.

***

       С того момента прошло уже достаточно времени. На похороны Кисаки не явился, даже при учете, что именно он и был их организатором. Этому было довольно логическое объяснение. Босс группировки боялся при виде мертвого Шуджи не выдержать и проявить слабость перед каким-то серым мусором, что по несчастному стечению обстоятельств являются его подчиненными. После смерти Ханмы гений стал более... Асоциальным. Он закрылся в себе, стал намного раздражительнее, жестче, даже в какой-то степени страшнее. Людей к себе вообще не подпускал - дальше деловых не заходит. На этом сыграл, ни сколько страх вновь потерять хорошего друга или товарища, как "верность" по отношению к Шуджи. Второго такого на всем белом свете не сыскать, а ему и не надо. Одного с головой хватает.        Очень часто на его могилу Тетта тоже не ходит. Это слишком сложно для него. Всякий его визит тяжелым грузом ложился на хрупкие плечи. Он жалел о многом - чего не успел сказать, сделать, просто о потраченном на ворчание времени впустую - но всякий раз понимал, что не стоит так зацикливаться на ошибках прошлого, надо идти вперед с поднятой вверх головой, не взирая на помехи. Понимал, но продолжал упрямо тянуть себя на самое дно. Сколько бы раз он не пытался взять себя в руки, отпустить друга, жить дальше, когда он смотрел на безжизненный камень в выгравированными иероглифами, все рушилось, как дженга.        Он изменился. Как внутренне, так и внешне. Ранее всегда уложенные волосы теперь неопрятно торчали во все стороны, пока под глазами залягли большие, темные круги, кожа совсем побледнела. Прибавляем худобу того и вечные панические атаки, с которыми он уже на "я" - получаем прекрасный комплект.        Всякий раз, приходя навестить Шуджи, очкарик приносил букет цветов среднего размера, банку любимого пива погребенного и какую-нибудь сигарету. И на протяжении всего своего пребывания Кисаки молчал. Ему столько всего хотелось сказать, выплеснуть все накопившиеся эмоции, слова, что не были и явно не будут более услышаны. Никогда. Лишь напоследок он бросает короткое «Извини» и быстро удаляется к машине, сдерживая подступающие слезы. Он в последнее время плачет слишком много, сам не зная почему. Слезы просто сами, в совершенно неожиданный момент выступают на глазах, мгновенно стекая по щекам и дальше по наклонной. Он перестал контролировать это. Он даже не пытался.        И сейчас юноша с глазами, что раньше были ярче любого сапфира во вселенной, но на сей момент походят только на неизведанные глубины океанов, стоял перед могильной плитой, пальцем проводя по гравировке, после убирая руки в карманы. От принесенных ирисов веяло свежестью и толикой сладости, смешивающейся с сигаретным дымом, что исходил от "смертельной палочки", располагавшейся на верхушке камня, имитируя курение мертвеца. На улице октябрь. Тот на удивление выдался весьма холодным, что можно было понять по закутавшимся в теплую одежду людям, повязывающих сверху шарфы. В карманах пальто гения необычайно тепло, но его руки по прежнему холодны, как льды в Арктике.

И уже никто не согреет их.