Время перемен

      Шестнадцать часов. Девять минут.       Палец продавливает кнопку — и экран смартфона затухает, отражая на гладкой черной поверхности усталое лицо владельца.       Крейг Такер потирает глаза, утомленные долгой поездкой в маленький горный городок Колорадо, находящийся на приличном расстоянии от его нынешней квартирки в Сакраменто.       Саут-Парк почти не изменился с тех пор, как Крейг бывал в нем в последний раз, еще в юности, — накренившаяся автобусная остановка все такая же обшарпанная, улицы пустынные и одинокие, а ряды бесцветных домов, как всегда, не внушают ничего, кроме унылой тоски и безысходности. «Не город, а нарастающая опухоль» — как любил называть его Крейг — город, в котором у каждого на лице читается лишь вселенская усталость.       Он не сомневается — этот город все еще эпицентр гниения, а все его жители разносчики отвратительной заразы.       Мороз слабо пощипывает за щеки и нос, а также за незащищенную перчатками кожу рук. Крейг даже позабыл об этих ощущениях, привыкнув к зною Калифорнии. Он вздрагивает и поглубже зарывается отмороженными пальцами в карманы куртки, нащупывая на дне ментоловые Newport и черную зажигалку.       Мысленно он строит маршрут от остановки до дома, проходит по нему, воскрешая в памяти каждый поворот, каждый встреченный домик, магазинчик, каждое дерево. На конечном пункте его уже поджидает родня, которой явно не терпится скорее вынудить Крейга выслушать все то, от чего он, разговаривая с ними по телефону, последние несколько лет лишь мечтал сбежать.       Единственная причина, гнавшая Крейга домой— желание поскорее спрятаться в своей старой комнате. Скрыться от унылой жизни никчемного взрослого, от невесты, семьи и мнимых друзей. Он думает о россыпи люминесцентных звезд на потолке и испытывает острое чувство тоски. Они всегда оберегали. Они были единственными свидетелями слабостей Крейга и единственными слушателями его немых признаний. И чтобы добраться до них, он готов был храбро броситься под шквал вопросов любопытных родителей.       Крейг нестройно шагает вдоль выученных наизусть улиц, слегка горбясь в попытке удержать чуждый холодок, разглядывает с любопытством дома: большинство из них остались неизменными, хранили старую, слегка загрязнившуюся краску, лишь пару домов хвастались новой отделкой крышки, свежевыкрашенным белоснежно-белым забором или верандой, развешенной только купленными к Рождеству украшениями: гирляндами, венками и прочей сверкающей и разноцветной ерундой. Задумываясь о том, насколько изменились обитатели самих домов, и скрываются ли за красивым обновленным фасадом те же разочарованные жизнью гримасы, Крейг оказался у собственного порога.       Дом семейства Такеров нависал недружелюбно и как-то сурово. Может быть оттого, что не узнавал своего давно покинутого обитателя, а может, оттого, что не принимал обратно. Крейг не сильно спешил подходить к двери и возвещать о своем прибытии семью, которую не видел вживую много лет. С минуту он разглядывал неприветливые холодные стены, делал робкие шаги навстречу, вбирая в себя совсем незаметные перемены, новые трещинки и царапинки на двери. Он тяжело опустил ладонь на ручку, будто бы примеряясь с ее почти уже незнакомым ощущением холодной стали и только после этого безмолвного знакомства набирался смелости войти в дом.       Едва захлопнулась дверь и Крейг разглядел светлую прихожую, перед глазами возник клубничный блонд — ворох волос, не заплетенный как было прежде заведено в два смешных хвостика, а неуклюже торчавших из стороны в сторону, дергавшихся от малейшего движения — а Триша двигалась как заведенная, обрадованная долгожданным приездом брата. Насколько секунд он смотрел только на ее волосы, а затем медленно перевел глаза на искрящиеся глаза. В них плескались все те же бесята.       Триша, как и старший брат, приехала на каникулы. Она радостно обнимает брата, что-то пищит. Позади ее спины возникают родители — мама стоит в проеме, начищает до блеска тарелку и улыбается все также ласково, а отец, оказавшийся в два широких шага прямо перед сыном, одобрительно хлопает того по плечу. Глаза каждого Такера горят радостным предвкушением. Наверное, каждого, кроме Крейга. Он купается в них, но ответной лаской одарить не способен.       — Не думал, что мой сынок так быстро вымахает. Уже, вон, жениться собирается, а сам-то только недавно с пелёнок вылез, — усмехается Томас, ведя Крейга вглубь столовой, где Лаура продолжает начищать посуду, но уже чуть более суетливо, попутно хлопоча над кастрюлей на плите. Слова отца кажутся Крейгу нелепыми, затертыми до дыр, будто вырванными из глупого шоу.       Крейг обводит родителей взглядом, собирая все детали в общую картинку — мама улыбается, кажется, нежнее чем прежде, а в глазах отца определенно никогда прежде не было столько гордости.       Это все ненастоящее — вертелось на языке Крейга. Все здесь думают лишь о себе.       Эпицентр разложения — пульсировала навязчивая мысль.       Со временем атмосфера в доме становится все более размеренной. С появлением Крейга, — будто бы он был одной недостающей деталью слаженного механизма, — все словно пошло своим чередом так, как события двигались друг за другом несколько лет назад. Триша за обеденным столом красит ногти в какой-то сумасшедший морковный цвет, а затем старается аккуратно схватить чипс из тарелки, боясь размазать лак. Крейг насмешливо наблюдает за ее неуклюжими попытками, смеясь над неудачами, что ее ужасно раздражает, о чем ему, конечно же, прекрасно известно. Мама жалуется, что Триша снова наводит красоту за столом, где все едят, а отец отрешенно смотрит телевизор, глухой ко всем склокам между матерью и дочерью, ведь: «девочки сами разберутся».       — Слышал, ты собираешься переезжать в Чикаго, — невзначай бросает Крейг сестре, откидываясь на спинку стула.       Почти весь ужин Триша проболтала о приближающемся окончании учебы и переезде в новый штат. Она наверняка могла бы говорить об этом до наступления ночи, да и Крейг не особо против — родители увлечены дочерью, а остальное его не заботит. Когда Крейгу Такеру понадобилось сбежать от всех скопившихся проблем и забот, только Саут-Парк может стать для него самым тихим и уютным местом во всем мире — а больше ему податься и некуда, лишь только в родительский дом. Завернуться бы в него, как в старое детское одеяло, защищающее от любых сокрытых во тьме монстров.       — Так что же насчет свадьбы? — интересуется Лаура, внезапно меняя тему разговора. — Уже решили, где планируете проводить церемонию? А медовый месяц?       — Да, Крейг, ты же нам совсем ничего не рассказываешь, — с пущим оживлением соглашается Триша, навострив уши в ожидании подробного рассказа.       — О, как я хотела скорее выведать у тебя все подробности! — Лаура мечтательно ахает и прямо-таки светится, захваченная любовными приключениями своего сына. — Вспоминаю о том, как я мечтала о свадьбе, как мы с Томасом все планировали, готовились... Столько стресса пережили, даже чуть не решили все отменить! И какие все-таки замечательные у нас были каникулы в Мексике!       Мама прячет улыбку, бросает нежный взгляд на отца. На памяти Крейга их отношения не были столь теплыми и близкими прежде, когда он еще был частью этой семьи.       А Триша сидит прямо перед ним и жует салат так, словно ничего не происходит. Словно это не предсказанный сюжет обернулся совершенно невероятным образом, а ничем не примечательная сцена, которая нисколько не удивляет.       И все-таки что-то изменилось.       — Да, Канкун был хорош, — протягивает отец басовито, отрешенно. Однако в нем слышится чертова теплота.       — Обязательно съездите туда с Джессикой, там такие потрясающие виды! — мама касается плеча Крейга, возвращая его в реальность. — А может быть на какой-нибудь другой курорт. А я ведь даже не знаю, что она предпочитает! Вдруг Джессика любительница гор, или, может, она хотела бы слетать на какой-нибудь остров, или же в лес...       — Выкладывай все, Крейг, — пинает его сестра под столом.       Рыба горчит. Крейг отрывается от ужина и запивает водой тяжелые куски мяса, с трудом проталкивая их в глотку, не в силах проглотить больше ни кусочка. Собирается с мыслями, прежде чем напустить привычную маску непробиваемого флегматика и твердо выдать:       — Мы все еще обсуждаем. Не хотелось бы говорить раньше времени, планы еще могут поменяться, — он замолкает на секунду, пробует слова на вкус. — Джесс сама хочет выбрать. Она говорит, я мало что в этом смыслю. Мне все равно, где отдыхать, если честно.       И Лаура Такер запросто простила сыну равнодушие. Она прекрасно его знала, но несмотря на это, в тот вечер ей не удалось уличить в словах Крейга горьковатый привкус сомнения. Она с улыбкой накладывает сыну новый кусочек рыбы, простодушно не замечая, что от вопросов о свадьбе ужин встал ему поперек горла. А затем продолжает заваливать Тришу вопросами об учебе, словно ничего не произошло. Словно никто за столом действительно не заметил, что он не хочет ничего решать, ни о чем думать. Не потому, что он весь из себя безразличный и неотосенный болван, а потому что он хочет убежать. Может быть даже предварительно выплюнув: «катилось бы оно всё к черту».       Но Крейг продолжает молча жевать пресную рыбу, с деланным интересом выслушивая болтовню Триши о студенческих приключениях. Он не настолько смелый.       Весь мучительно долгий совместный ужин наполнен отстраненными разговорами о будущем. Крейг держится холодно, отвечает размыто. Крейг попросту не знает, что отвечать. Он ведь и не знает также о том, откуда в его душе поселился надоедливый червячок сомнения.       Хоть так, у Крейга получается утихомирить любопытство своей семьи и дать себе еще немного времени на размышления.       Спустя час Крейг наконец остается один и незамедлительно направляется в свою заветную комнату. Он поднимается по лестнице на второй этаж; ступеньки привычно поскрипывают, как и дверь, которую он медленно раскрывает, разглядывая неизменный интерьер.       Ему требуется время, чтобы прочувствовать комнату, породниться с ней вновь. Он вдыхает спертый воздух, но чувствует нечто иное, почти забытое и неуловимое, отчего по всему телу разрастаются корни тоски и подавленности.       Для этого, казалось бы, простого действия требуется немало сил — войти в мальчишескую комнату, будучи уже давно не наивным мальчиком. Теперь он старый, усталый и скучный, в груди его чахнет сердце и бушует маленький ураган смутных эмоций, которым он не способен дать имен. А теперь — еще и много-много мыслей о прошлом.       Когда он в последний раз играл здесь в приставку с Клайдом и Токеном?       Когда он в последний раз гладил здесь Страйпи?       Когда он в последний раз лежал здесь с Твиком, невесомо касаясь его плеча своим и пугаясь этой неправильной и непозволительной близости?       Когда он в последний раз страдал здесь от бессонницы, впервые столкнувшись со жгучей безнадежностью и разрывающим изнутри страхом своих же мыслей?       Зато Крейг прекрасно помнит то, как он в последний раз покидал это место — обернувшись напоследок и столкнувшись лицом к лицу с обманутыми надеждами и собственной трусостью. Комната осталась ждать его столько, сколько потребуется для того, чтобы он вернулся новым человеком, довольным собой и счастливым, но он обманул ее надежды. Ему даже стало немного стыдно за то, что он вернулся.       Но комната не смотрит осуждающе в ответ на его печальный взгляд. Она словно бы жалеет его, но от этого Крейгу вовсе не легче.       Он делает глубокий вздох.       Посылает к черту собственную уязвимость в стенах родного дома.       Мысленно поднимает средний палец вверх, как делал это в детстве, посылая все и всех.       От этого действительно легче.       Прощальные лучи солнца освещают комнату и лицо Крейга, он подходит к шкафу и открывает дверцу. На верхней полке лежит обувная коробка. Как-то в детстве Крейг решил провернуть одну глупую штуку, которую подслушал у одноклассниц — собрать в коробочку все памятные вещи, а после от скуки продолжил традицию, с каждым годом сохраняя все больше и больше хлама, имевшего прежде огромную ценность.       Крейг ставит коробку на пол и садится перед ней, скрестив ноги. Он хмурится от толстого слоя пыли на крышке, случайным образом оставляет на ней отпечаток ладони и брезгливо оттряхивает руки. Запах пыли ударяет в нос. Крейг откладывает крышку в сторону и заглядывает внутрь коробки.       Первым делом в глаза бросается потрепанная синяя шапка — Крейг любовно положил ее сверху, когда покидал отчий дом, чтобы почувствовать, что он действительно прощается с этим местом и всем, что было с ним связано. Он аккуратно вытаскивает ее, разглядывает с минуту со всех сторон, затем с возросшим интересом возвращается к содержимому коробки. Снизу аккуратно лежат подаренные на день рождения Клайдом Донованом CD-диски с первыми альбомами Radiohead, затем полароидный снимок морской свинки Страйпи, когда та только-только появилась у Крейга; кассета с «Рассветом мертвецов», его любимым фильмом в подростковые годы; скомканный билет на концерт какой-то рок-группы в Денвере, куда он уломал съездить Твика и где они здорово оторвались; сложенный вчетверо постер с Рокки Хоррором; зеленый плеер, отданный отцом в шестом классе и потрепаные наушники; первый мобильник-раскладушка с наклейкой NASA, который перестал работать, когда Крейг случайно уронил его в бассейн Блэков на дне рождения своего друга Токена; любовная записка от Рэд МакАртур, старательно разрисованная красными сердечками и милыми серыми котиками, а также сквозящая лаской и любовью открытка от бабушки на десятый день рождения.       Но то, что вводит Такера в ступор, лежит на самом дне.       Чек на один капучино из Tweek Bros. — тогда он впервые попробовал кофе и ему жутко не понравилось, однако он даже не помнит, что положил этот чек в памятную коробку и зачем вообще это сделал. Но то, что лежит рядом, гораздо более трогательно.       Это детский рисунок Твика: глупый и корявый, на котором они вдвоем покоряли космос — то, о чем так сильно мечтал Крейг в детстве. Маленький и беспечный Крейг тогда восхищенно улыбнулся и даже на некоторое время повесил его на стену, чего художник ужасно смущался и каждый раз просил снять. Но Крейг отказывался, ведь каждую ночь, после того как тщательно чистил зубы и желал Страйпи добрых снов, любил подходить и разглядывать его, а затем жмурил глаза под одеялом, надеясь увидеть оживший рисунок во сне.       Взрослый и уставший Крейг усмехается.       Разноцветными фломастерами Твик изобразил себя забавным зеленым инопланетянином с кружкой кофе в руках, а его самого — отважным космонавтом, покорителем планет. Он был облачен в костюм астронавта и держал в руках американских флаг, вот-вот готовясь воткнуть его в поверхность Луны.       В далеком детстве в чужих глазах Крейг исследовал необъятный космос, сейчас же, сгорбившись над рабочим столом, он строчит бесконечные отчеты.       Крейг встает, все еще держа в руках рисунок, и вешает возле кровати — туда, где он висел раньше и над тем местом, где сейчас стоит старая отцовская гитара в запыленном чехле.       Крейг достает из недр тот самый зеленый плеер, надевает аккуратно склеенные черные наушники и включает те самые песни, когда-то заставляющие его мальчишеское сердце сладко трепетать. Он надевает шапку, ложится и долго-долго разглядывает светящиеся звезды на потолке. Сам того не замечая, Крейг засыпает под тихий голос Тома Йорка.       К девяти часам Крейг все-таки решает выкарабкаться из кокона собственных мыслей и воспоминаний и пройтись вдоль снежных улиц. Сумеречное полотно уже накрыло городок; поочередно стали зажигаться лампы, тускло освещая дорогу. Кое-какие магазинчики готовились к Рождеству, украшая витрины пестрыми лентами и флажками, сверкающими гирляндами. Все вокруг дышало надвигающимися праздниками.       В голове оглушительно пусто. Крейг думает о том, кого оставил в городе, отправляясь на поиски лучшей жизни. С горькой усмешкой он вспоминает прежние метания и ту искреннюю веру в то, что, покинь он в одиночку Саут-Парк, оставь он позади друзей, оборви все прочие связи, его жизнь чудесным образом наладится.       На улице лишь Крейг, снег, и сверкающие магазины. Пара-тройка знакомых лиц встретилось ему на пути, но они были столь незначительны, что он даже не обратил на них внимания. Не пришло на ум Крейгу ни единого человека, которого он бы желал видеть, или, может, он притворялся что не желал. Зато с десятка знакомых он насчитал на своей памяти, на кого он отчаянно надеялся не наткнуться этим вечером.       Он думает о Стэне Марше, который наверняка потягивает пиво на ранчо или, уже изрядно напившись, заблевывет унитаз; о Бебе Стивенс, которая нашла бы повод показать, какая она успешная сука, опуская тот момент, что попросту удачно вышла замуж; о Клайде Доноване, болване, который хлопнул бы его по спине так, словно они только вчера рубились в приставку и обсуждали сиськи. И Крейг бы не удивился, узнав, что бывшего друга до сих пор заботит только эти две вещи.       Крейг думает обо всех Саут-Парковских кретинах, с которыми хотя бы раз в жизни пересекался и не хотел бы сделать это вновь.       Думает, и не замечает, как проходит по улице, от которой крутит живот. И тут же цепляется взглядом за вывеску. «Tweek Bros. Coffee». Новая. Незнакомая.       На двери болтается картонка с надписью «Открыто», а за стеклом все тот же привычный интерьер. В этом чертовом городе не меняется абсолютно ничего. Только гребаный фасад, а внутри все так же — отвратительно-привычно.       Есть одна простая причина, почему от вида этой кофейни Крейг растерянно встает посреди улицы — раньше он частенько захаживал туда.       После того случая, когда вся школа объявила Крейга и Твика геями, они прилично сблизились, по большей части из-за необходимости проводить друг с другом огромное количество времени. Тогда Крейг мог проторчать в Tweek Bros. всю смену своего фальшивого парня, а затем по обыкновению забирал его домой и они проводили вечера, поглощая вредную еду и играя в Mortal Combat.       Или рисуя и играя на гитаре. Или выпивая пиво и смеясь над очередным тупым теле-шоу. Или просто валяясь и рассуждая обо всем на свете, разглядывая звезды на потолке. Или забираясь на крышу и разглядывая настоящие звезды, пульсирующие жизнью, пышущие энергией.       Эта привычка быть рядом не отпускала до самого конца их так называемых отношений. И определено оставила большую зияющую дыру.       Это весьма неприятно — ковырять корочки, казалось бы, давно заживших ран. Однако любопытство и тянущее чувство ностальгии берет верх и Крейг бездумно толкает дверь, вызывая слабый трепет колокольчика.       В кафе мертвенно пусто, лишь мужчина сидит за стойкой, со скукой тыкая в экран смартфона. Он слегка дергается, лениво поднимает глаза на позднего посетителя. И пораженно выдыхает.       За прошедшие несколько лет Твик, к удивлению Крейга, успел значительно вытянуться — белобрысая макушка теперь едва ли достигает уровня глаз Крейга. Твик стал шире в плечах и стройнее, и, в целом, стал выглядеть крепче, чем запомнил его бывший названый парень. К тому же, дрожит он теперь менее заметно, а нервные тики, что должны были при виде бывшего парня сотрясти все его тело, оставили лишь тень. И только одно осталось неизменным — всклокоченная светлая шевелюра. Ну и, безусловно, огромные мешки под глазами.       Сердце Крейга все-таки колет острая игла.       «Разве ты не мечтал убежать отсюда? Не планировал начать свою жизнь заново и обо всем забыть?» — думает он, встречаясь с лазурным взглядом.       Видимо, сдался не только Крейг Такер.       И теперь, стоя перед ним, словно обнаженный под цепким проницательным взглядом, Крейгу ужасно неловко. Он начинает жалеть, что вообще решил заглянуть.       — Привет.       Посетитель первым разбавляет тишину и неопределенно машет рукой в знак приветствия, не доставая руку из кармана синей ветровки.       Теперь Крейг всего-то посетитель, на большее он и не думает рассчитывать — до смешного глупо. Да и Твик вряд ли желает подпустить ближе, на что Крейг, в целом, даже и не претендует. Он только решил поздороваться, узнать как у старого друга дела, только и всего, напоминает он себе.       — Привет.       Голос Твика больше не такой визгливый — он стал более глубоким и ровным.       «Не такой неконтролируемый» — замечает про себя Крейг.       Несмотря на шок от вида давнего приятеля, Твик даже не заикается.       Крейгу не нужно дожидаться окончания смены — пустующий зал говорит сам за себя, — и они с Твиком располагаются за одним из столиков у окна, лениво попивая черный кофе.       Крейг мысленно отмечает, что тот был любимым напитком Твика. Он глотал его в чистом виде, без сахара и прочих добавок. Глотал жадно и ненасытно, как воду на грани обезвоживания.       Интересно, стал ли Твик поглощать меньше кофеина или же пристрастился еще больше?       Как он справлялся все это время — без него, Крейга, вечно оказывающего названому парню поддержку?       Крейг не решается озвучить свои вопросы. Тем не менее, он интересуется, почему Твик остался в ненавистной ему кофейне.       — После твоего отъезда, я сначала планировал уехать учиться. Даже думал подать документы в Джульярд, в Нью-Йорке, но потом... Не знаю, передумал. Я и не думал, что поступлю туда. И потому, наверное, охотнее внял словам родителей, что собственная кофейня не так уж и плохо, что это более надежный заработок. И, знаешь, — наверное, я вырос, — потому что теперь я начал понимать, что мне на самом деле повезло.       Ложь. Крейг всегда замечал, когда Твик лгал. Каким бы тот ни был хорошим актером, эти жесты и мимику он все еще не может спутать ни с какими другими.       — Ну, да... наверное, это неплохо, — бурчит Крейг, отпивая горький напиток. Он глядит на черную как смоль воду, стараясь скрыть гримасу отвращения. Впрочем, Твик знает его не менее хорошо, поэтому едва заметно улыбается.       Твик не спрашивает, почему Крейг вдруг порвал с ним, толком ничего не объяснив.       Крейг благодарен ему за это.       — Насколько помню, ты не хотел быть привязанным к своим родителям и их работе, — замечает Крейг.       — Да, это было так. Но, наверное, я охладел. Мы давно друг с другом не контачим. Они всегда хотели сбагрить мне эту кофейню, чтобы уехать в какой-нибудь большой город и развивать там бизнес. Открыть для себя больше возможностей и все в таком духе. Думаю, они счастливы в Эл-Эе. Мама без конца восхищается какая там динамичная жизнь и все такое. Они грезили о том, чтобы оторваться от захолустья и переехать в большой город.       «Без меня» — додумывает Крейг за собеседника.       — Ну, они всегда были такими, — хмыкает он. — Так даже лучше.       Твик молчит, но Крейг знает, что он понимает, что так действительно лучше, лучше для него самого — быть на расстоянии от родителей, лишь портящих ему жизнь.       Твик не спрашивает, почему Крейг бросил его посреди этого хаоса, хотя обещал, что никогда не оставит.       Крейг благодарен ему за это.       — Вижу, ты тут и сам неплохо справляешься, — Крейг оглядывает чистый аккуратный зал. — Клялся ведь, что если не сожжешь до тла, то уж точно продашь эту кофейню.       — Видишь каким я стал уравновешенным, — усмехается Твик. — Если честно, этот город непросто отпустить. Столько всего связанно.       Крейг переводит взгляд в окно, лишь бы не сталкиваться с выискивающими глазами Твика. За стеклом только-только начинают кружить снежинки.       Твик не спрашивает, почему Крейг так ни разу и не поинтересовался о делах своего друга.       Крейг благодарен ему за это.       — Да уж, очень много, — Крейг усмехается так, будто они говорят о чем-то незначительном — детских играх, ночевках с друзьями, пьяных тусовках в старших классах. А вовсе не о том, что между ними явно что-то было.       Он тайком подглядывает за Твиком, пока тот смотрит на пейзаж за окном. Что-то в нем изменилось уж точно. Было ли дело в незнакомой пустоте глаз или в непривычной отстраненности? Впрочем, последнее нисколько не удивляет. Твик был ярким и колючим, головокружительным, шумным и согревающим, но тот Твик, каким запомнил его Крейг, был впечатлительным ребенком с юношеским максимализмом и букетом всевозможных болячек — этот Твик новый; он взрослый и прежним не станет никогда.       Твик застрял в этом эпицентре саморазрушения, и город перекроил его и навсегда подмял под себя.       — Как ты вообще?       — В целом, нормально. Я... — Твик замолкает на миг, будто что-то сосредоточенно обдумывая. На секунду закусывает губу. Знакомый жест. — Я начал пить таблетки, так что все в порядке. Нормальные таблетки, а не те, что сумасшедшие родители подсовывали мне в детстве, — они обмениваются короткими смешками, возвращают друг другу улыбки. Крейгу нравится, что они могут просто так сидеть и смеяться над событиями прошлого, не замечая слона в комнате. — Так... А что же ты здесь забыл?       Твик спрашивает о чем угодно, но только не о том, почему Крейг предпочел стереть его из своей памяти.       И Крейг правда благодарен ему за это, но почему-то от всех этих мыслей становится особенно гадко.       За весь вечер Крейг ни разу не упомянул о предстоящей помолвке, но он знал — кольцо то и дело притягивает взгляд Твика, и в его голове роятся миллионы вопросов.       — Приехал с родителями поговорить. Хотели меня поздравить. Ну и дать кучу дерьмовых советов, как иначе.       Крейг тоже буравит взглядом кольцо. Украшение поблескивает будто бы издевательски.       Твик еле заметно кивает, а Крейг вдруг снова подмечает лазурную, будто стеклянную пустоту, и это невольно наталкивает его на одну уязвляющую мысль: «Это моя вина?»       — Ты не выглядишь счастливым. Так много чуши наговорили?       Вечно Твик спрашивает не о том, о чем действительно нужно. А если Твик не спросит об этом, то Крейг и подавно — он не такой смелый.       — Дело не в этом. На самом деле... Это такой тяжелый шаг, — Крейг запинается. Признаваться в том, что ему что-то доставляет трудности, невообразимо неудобно. Но ведь это Твик Твик, и только этот факт заставляет его продолжать говорить. — Черт знает, правильно ли я поступаю. Все чаще мне начинает казаться, будто я только и делаю, что без конца что-то преследую, но все никак не могу найти, понимаешь? Как будто окружил себя фальшивым хламом, потому что реальность не особо-то устраивает, — Крейг выдерживает новую паузу, долгую и тягучую, копая все глубже, и чувствует на себе внимательный взгляд. Он испытывает вину: нельзя позволять себе ковыряться в ранах еще настойчивее, когда они с Твиком уже давно превратились в незнакомцев, причем благодаря его же стараниям. — Не знаю. Я боюсь совершить непоправимую ошибку. Быть взрослым не так уж и весело. Теперь кажется глупым, что мы так рвались к этому в детстве, верно? Это чертовски дерьмово. Хоть бы кто взял ответственность за мои поступки, — кривовато улыбается Крейг.       С Твиком всегда проще говорить о чувствах, Крейг и сам не понимает от чего. Единственное, что он сейчас понимает — ему не хватало этого парня.       — Ты всегда играл самого уверенного и непоколебимого на всем долбаном свете парня. Забудь уже о своем контроле. Сделай так, как ты на самом деле того желаешь.       — В этом не так-то просто разобраться.       — Но у тебя ведь еще есть время подумать? — Твик поднимает глаза, и лёгкая одобряющая улыбка касается его губ. Крейг с упоением ловит ее.       — Свадьба должна быть через три месяца.       Твик молчит.       После этого скомканного разговора они затрагивают лишь жизни общих знакомых и тусклый безжизненный диалог наполняется шутками и смехом.       — Мы с тобой оба где-то проебались, вот что я скажу, — напоследок с полуулыбкой делает вывод Твик, встает из-за стола и относит пустые чашки.       Крейг внимательно смотрит на него: на Твике клетчатый фартук с пятном, коричневые махровые тапочки, а на правый глаз упала прядь. Он хочет запечатлеть этот момент напоследок.       И прежде чем пробивает двенадцать, Крейг успевает попрощаться, пообещать новую встречу, которой никогда не состоится, и исчезнуть в ночной тиши, в последний раз потревожив дверной колокольчик.       Никогда еще он не чувствовал груза такой свинцовой тоски.       Крейг проводит утро следующего дня, прогуливаясь по еще пуще украшенным к Рождеству улочкам. Повсюду снуют радостные дети, предвкушающие множество подарков и сладостей, горы конфет и уймы леденцов, а также суетящиеся взрослые, которые набивают свои головы отнюдь не беззаботным счастьем, а мрачными мыслями о деньгах, которые в большом объеме придется тратить в надвигающийся светлый праздник.       Крейг думает о том, чтобы задержаться в городе и провести Рождество с семьей. А после гадает, как этот день будет проводить Твик. И с кем.       Но следом за навязчивым образом Твика в его голове возникает облик той, о ком он действительно должен был сейчас беспокоиться — о своей невесте.       Крейг никогда не считал Джессику плохим человеком или партнером. Напротив, она подходила ему как внешне, так и своим спокойным заботливым характером, и, казалось бы, эти два человека отлично гармонировали друг с другом. Каждый второй в колледже говорил им об этом. Может, это и правда было бы так, если бы они оба чувствовали особенную связь и сильную, нерушимую привязанность.       Когда Крейг впервые повстречал свою будущую невесту — на втором курсе — от их первого свидания он не испытал ослепительно ярких чувств, окрыляющей влюбленности и прочей мишуры, которые, в целом-то, и не замечал за собою никогда, сколько себя помнил. Крейг просто чувствовал себя комфортно рядом с Джессикой. Чувствовал, что она ему нравится, что он мог бы полюбить ее. Ему было приятно проводить с ней время, и он хотел делать это снова и снова. Им было нетрудно понимать друг друга с полуслова, уважать личные границы и желания, и паре удалось здорово ужиться вместе, сводя к минимуму бытовые конфликты и прочие разногласия.       Тогда, будучи довольным их скромными взаимоотношениями, Крейг думал о том, что, наконец избавившись от необходимости всюду таскаться за взбалмошным и беспокойным Твиком, сбивающим его с колеи, он сумел отбросить с себя ярлыки и найти по-настоящему подходящего для себя человека.       Они помогали друг другу, когда требовалась поддержка. Довольно часто проводили вместе время — ходили в кафе или попросту лежали дома в обнимку, глядя очередной фильм.       Но Крейг постепенно стал чувствовать голод.       В их поцелуях не было страсти, в сексе энтузиазма, в совместной жизни — какого-либо разнообразия. Лишь монотонность, которая, как прежде думал Крейг, ему как раз и была нужна. Монотонность и рутина были спасателями на протяжении всей его жизни, давали чувство защищенности. Так почему сейчас они должны были встать поперек горла?       Крейг даже не может представить, как, сообщи ему Джессика посреди ночи об огромном желании поесть вкусностей, он в мгновение ока встанет и помчится в Walmart за долбаной шоколадкой. Он даже не знает, какой шоколад нравится ей больше всего. И нравится ли?       Но Крейг все равно остается рядом, и Джессика совсем не против, хотя возможно тоже прекрасно понимает, что вместе они никогда не будут полностью удовлетворены. Им обоим просто хорошо вместе. Очень хорошо. Но недостаточно.       В тот день, когда Крейг купил кольцо, он впервые заметил зияющую дыру в груди. И все равно через пару дней сделал предложение — заурядное, ничем не примечательное — потому что думал, что так будет правильно. Джессика была счастлива, и Крейг был рад, что она счастлива. Только легче не становилось.       И теперь он здесь. Топчет снежные сугробы, выдыхая клубы пара, и обводит невидящим взглядом переливающиеся гирлянды у витрин каждого магазинчика, каждого домика этого захудалого городка. И совершенно не понимает, что ему делать дальше.       Дырку в груди сквозит. Он может поклясться, что слышит жалостливый свист ветерка. А может, это он начал стонать от безысходности.       Крейгу кажется, что он сейчас вовсе и не в Саут-Парке. Он вообще не может понять, где находится — во сне, в открытом космосе, или, может, в абсолютной пустоте, вне времени и пространства.       Крейг не уверен, стоит ли ему вновь возвращаться к одиночеству. Так или иначе, мысли о том, что где-то далеко, дома, его ждет особенный близкий человек, греет душу, но не до сладостного трепета. А Крейг бы очень хотел его ощутить.       Он думает о том, что испытывать острую потребность в искренней любви начал с тех самых пор, как покинул город, сбежав от обязанности играть роль влюбленного гея.       Это представление было отвратительным. Зрители смеялись, бесстыдно тыкали пальцем; гоготали, хлопая в ладоши и желая скорейшего продолжения спектакля. Крейг чувствовал себя диковинной зверушкой, выставленной на показ; его слепили софиты сцены и липкие приторные улыбки людей, которых настолько тошнило от собственной неудавшейся личной жизни, что они находили успокоение в чужих отношениях. В отношениях, которые в глубине души считали неправильными и отвратительными, но вынужденные играть на публику умиление и восхищение влюблёнными друг в друга совсем еще мальчишками.       Крейг просто устал от бесконечной клоунады и тяжести своего бремени. Разве кто-то имел право его за это винить?       И дело было вовсе не в Твике и необходимости держать его за вечно потную от стресса дрожащую ладонь — он был славным парнем и стал для него отличным другом — просто Крейг всегда всем сердцем ненавидел маски, не выносил притворства и самообмана.       Внезапная мысль беспощадно пронзает черепную коробку.       Разве это не то что ты делаешь прямо сейчас, придурок?       Крейг ловит себя на мысли, что хочет немного поболтать с Твиком. Может, о любой бессмысленной чуши — о старых временах и детстве, погоде или личной жизни соседей, это не имело значения. Незримое присутствие Твика всегда успокаивало, независимо от обстоятельств.       Он мотает головой, прогоняя назойливые мысли. Уж со своим кризисом он в силах справится сам.       Небо стремительно темнеет, когда Крейг Такер добирается до бара, который принадлежит приятелю его отца Скитеру. Крейг курит у парковки, листая телефонный справочник, как вдруг останавливается на давно забытом номере; за шесть лет молчания он даже и не знает, чего теперь ожидать от этого человека. Крейг предполагает, что старый друг уже давно загнулся — валяется у какой-нибудь канавы, торчит в тюрьме, или же просто торчит. Тем не менее, будь он жив — а этот черт невероятно живучий — он все еще здесь, в Саут-Парке. И уж точно никуда отсюда не денется.       Глубоко затягиваясь, Крейг нажимает на кнопку вызова. Он считает гудки, и когда те наконец прерываются, спокойно говорит:       — Привет, Кенни.       — Твою мать, Факер, это ты! — из динамиков доносится удивленный, но как всегда веселый голос. — Вот это сюрприз! Честно, не ожидал. Ты не звонил мне хуеву тучу лет.       — Знаю, старик. Не хочешь пропустить пару стаканчиков в баре?       — Ты продолжаешь меня поражать!Неужели Факер снизошел до посещения нашего скромного захолустья? Уже лечу к тебе, уж больно любопытно поглядеть.       Крейг игнорирует саркастические комментарии. Так же, как и раньше.       — Давай, жду тебя.       В баре почти нет народу и Крейг несказанно рад, что никто не обращает на него внимания. Чтобы окончательно вогнать его в экзистенциальный кризис, не хватает только незапланированных встреч с бывшими одноклассниками.       Кенни МакКормик находит его спустя десять минут, сидящим за одним из столиков в углу с кружкой пива.       — Ты уже говорил с Твиком? Как он там поживает?       Кенни сидит прямо напротив Крейга, по-заговорщицки склонившись слишком близко к его лицу. Кенни всегда прекрасно знал, как Такер не любил нарушение своего драгоценного личного пространства, но разве ему когда-либо было до этого дело?       — А ты сам что ли не знаешь?       Крейг хмурится и отодвигается от МакКормика подальше. Второго это лишь веселит.       — Не, давно его не видел. Он из своей кафешки не вылезает, а захаживать к нему без причины как-то западло, знаешь. Бесплатные мятные конфеты с кассы он уже давно убрал.       — О, — гундосит Крейг. — Ну, он нормально. Вроде бы.       — Да ладно, с этим парнем всегда не все в порядке. Интересно, нашел ли он себе девушку... Или кого-нибудь другого? — усмехается парень, поигрывая бровями.       В Кенни просыпается тот самый малолетний интриган, в Крейге — легкая раздражительность.       — Брось ты эти шутки, это было лет сто назад. Мы были мелкими. Тем более, нам за это здорово платили.       — Черт возьми, я сделал бы это даже за цент, — Кенни хмыкает и отпивает пиво. Пиво Крейга. — А ты-то как? Проездом или задержишься?       — Думаю остаться на праздники. Давно не проводил время с семьей.       Он ловит взгляд Кенни на кольце. Тот косится на него с тем же цепким неверием, как и Твик. Вечно им всем нужно пялиться, заглядывать в самую душу и выуживать всю правду из самых ее глубин.       — В следующий раз надумаешь приехать, когда детишками обзаведешься? Маленькими Факерами?       — Не надейся, что я позволю своим детям общаться с тобой.       — Справедливо, — Кенни хлопает бывшего приятеля по плечу — по-дружески, но все-таки достаточно сдержанно. — Рад, что ты не меняешься.       — О твоей скромной персоне вообще лучше промолчу.       Улыбка на лице Маккормика самодовольная, игривая. Он качается на стуле, сложив руки на груди.       — В этом городишке остановилось время, — соглашается Кенни.       Крейг подносит стакан к губам и, прежде чем сделать глоток, говорит:       — Да, похоже на то.       После Кенни пиво кажется неприятным.       Крейг не пьян, но он ощущает воодушевляющую легкость и обманчивую заполненность пустоты в голове. В душном помещении всего несколько одиноких мужчин и две хихикающие девушки у стойки. Крейг их не узнает — кажется, они приехали из Фриско, что меньше чем в часе езды отсюда. Кенни пялится на их фигуры — откровенно и с немалым интересом. Так же, как и раньше.       Крейг думает: «Что я здесь делаю?»       А после: «Мне здесь не место».       — Жаль, что ты пропустил столько встреч выпускников. Видел бы ты Бебе, — Кенни мечтательно прикрывает глаза, воскрешая в памяти образ повзрослевшей одноклассницы. Он делает многозначительное движение руками, намекая на одну чересчур увеличившуюся часть ее тела. Одержимость буферами не оставила его даже спустя шесть лет.       — Да ладно, они реально собирались ради этого дерьма?       — Не все разбежались, между прочим. Стэн, например, все еще тут. Кого-то это удивляет, а?       — В любом случае, я не собираюсь заводить ни с кем светские беседы.       — Значит, я особенный? — расплывается в улыбке Кенни.       — Я бы сказал, не торчишь как кость в глотке, но если тебе так легче, считай, что да. Надеюсь, это потешит твое ненасытное эго, — говорит Крейг с ухмылкой. — Признаюсь, ты всё-таки не настолько раздражающий, как остальные.       Кенни смеется: хрипловато от скуренной пачки дешевых сигарет и высоко, по-девчачьи.       — Как остальные из этой гребаной четверки, ты хотел сказать? Честно, я ужасно рад, что ты позвал меня выпить, Крейг Факер, — он встает из-за стола, опускает руку на плечо Крейга. Слегка похлопывает. — Но, прости, старик, я бы хотел еще поболтать с теми цыпами.       Кенни многозначительно показывает в сторону стойки, где все еще хихикают девушки, определенно притащившиеся из Фриско, о чем говорят их глупые физиономии.       Крейг понимающе кивает. Он провожает Кенни взглядом, когда тот едва ли не подплывает к барной стойке и заводит разговор с ужасно приторной обольстительной улыбкой, на которую почему-то все ведутся. И как только бар взрывается идиотским смехом от первой пошлой шутки Кенни МакКормика, Крейг решает, что самое время уйти.       Уже через пару секунд он в одиночестве покидает бар и направляется в сторону дома, ссутулившись в своей синей ветровке и угрюмо шаркая подошвами ботинок.