Бабочки

Я скольжу по лезвию ножа Глаз не поднимая, не дыша Ночь не замечая Зябко поведу плечами Как бреду, не понимаю Кто же слов моих хозяин И зачем стараюсь двигаться быстрей Боль в ступнях всё ближе и острей Чёрными ночами, незажёнными свечами Город манит и зовёт меня мелодией печальной за собой. Ольга Пульга — Птица

***

      Небо в посёлке, по сравнению с Москвой, было невероятно звёздным. Однажды весной в классе восьмом все одноклассники Антона и он сам отправились на одно из малочисленных развлечений в этой местности. Ребята умудрились уломать Лилию Павловну разбить лагерь на ближайшей лесной поляне (дальше территория уже считалась слишком дремучей и опасной). Петров помнит, с какой удивительной лёгкостью другие родители и опекуны разрешили его одноклассникам отправиться в поход в тайгу. В отличие от них очкарику долго пришлось уговаривать своих, оправдываясь тем, что они зайдут недалеко и с ними будет сопровождение (уточнять, что в его составе одна Лилия Павловна, он не стал).       С огромным рюкзаком на перевес и широкой, жаждущей приключений улыбкой Антон встретился у ворот школы со всей остальной группой. Дети переминались с ноги на ногу в томительном ожидании опаздывающих, а классная руководительница в тёплой походной куртке терпеливо, в десятый раз пересчитывала их.       — Бяха, а ты жратву вообще взял? — послышался тихий, но басоватый, ломающийся голос Ромки чуть поодаль от основной толпы.       — Я-то взял, а вот вы не прихренели, на?! — яростно зашептал бурят, — Я, бля, и жратву тащу, и гитару! Ничё забрать не хочешь, на?       — Ой, ну чё как баба заныл? На мне самый ответственный груз — палатка! О, Тоха! Гони сюда! — внезапно обратился хулиган к очкарику, — Чё у тебя с собой?       Петров вздрогнул, обернулся, но тут же выдохнул с прежней улыбкой, направляясь к друзьям. Ребята пожали друг другу руки.       — Ну, мы же договорились, что палатку несёшь ты, так что я только личные вещи взял и немного еды…       — Свою крошку я никому не отдам, так что сам ебись с этой жратвой, на! — тут же обрадовался Бяша.       Вскоре вся компания «туристов» во главе со своей учительницей отправилась в лес. Ребята обсуждали, чем планируют заняться этой ночью, и там не было и слова о спокойном сне в палатке. Группа неспешно передвигалась по краю тайги, чтобы не сильно отдаляться от посёлка, их пунктом назначения была полянка, которая находилась в относительной близости с рекой, так что особо отчаянные уже готовились намокнуть. Среди подобных были и Рома с Бяшей, вот только Антон вообще не понимал, на кой им лезть в ледяную воду, ещё ведь не настолько тепло.       — Пятифанов, если ты хоть на один лишний миллиметр приблизишься к воде, то ночевать будешь у себя дома! — внезапно возникла Лилия Павловна, когда группа начала скидывать свои вещи в кучи по всему периметру поляны.       — А чё сразу Пятифанов? Я как будто один собирался! — оскорбился парень.       — Так всё-таки собирался?! — повысила голос классная руководительница.       Хулиган цыкнул и тихо проматерился под едва сдерживаемые смешки одноклассников. Все тут же замолкли под острым взглядом учительницы и яростным Ромы, а потом начали в спешке устанавливать палатки. Петров с облегчением выдохнул: если бы друзья промокли, то он сам не смог бы разобраться с ночлегом.       Около часа все потратили на обустройство палаток, а затем пришло время обеда. Пятифан с парочкой других парней и Лилией Павловной занимался приготовлением шашлыка, другая часть класса, включая Антона, нарезала помытые ещё дома овощи, а третья — всячески всем мешала. Естественно, Бяша входил в последнюю группу. Единственное полезное, что он сделал, — одолжил доски для нарезки со своими выжженными рисунками. За безделье и вредительство по башке ему настучали и учительница, и лучший друг, но бурята это, кажется, мало волновало, пока он грыз сочный кусок мяса. Рома с Антоном же немного задержались на трапезу, потому что очкарик от непривычки порезал себе все пальцы и хулигану пришлось искать грёбаный подорожник по всей поляне (Петров не был уверен, что это как-то поможет, но раздражённого друга решил не беспокоить). Парни ничего не нашли, и только спустя десять минут поисков выяснилось, что у учительницы всё это время были пластыри. Очкарик со смешанными чувствами наблюдал за тем, с каким старанием Пятифан их клеил ему на пальцы.        Когда все поели, они снова занимались тем, что лазали по всей поляне, но в этот раз в поисках чего-то интересного, поскольку официально этот поход считался исследовательской экспедицией. Кроме пары дохлых жучков и красивых цветочков ребята ничего не нашли, поэтому Лилия Павловна разрешила классу немного углубиться в лес. И вот уже там они собрали самые странные коряги, огромные грибы, разноцветные мхи и камни. У Ромы, правда, не очень хорошо получалось, поэтому Антон поделился с ним частью своих находок, пока хулиган не успел обматерить каждый метр этого леса.       Вымотанные, но весёлые ребята вернулись к палаткам ближе к вечеру, развели костёр и окружили его. Поляну накрыл кромешный мрак, который с трудом рассеивал огонь. В воздухе витал приятный запах гари. Дети тихо переговаривались, жарили картошку и грибы, пока учительница от усталости с трудом могла держать глаза открытыми. Внезапно Бяша решил, что такая обстановка слишком тухлая:       — А давайте будем рассказывать какие-нибудь страшные истории? — воодушевлённо и как-то зловеще предложил парень.       — Твою брехню слушать не вкатывает, — фыркнул Пятифан.       — Зассал? — прищурился бурят, складывая руки на груди и выпячивая её.       — Чё?! Да иди-ка ты на… — тут Рома оглянулся на классную руководительницу, — Кхм, от твоих сказок все задрыхнут, так что валяй.       — Ну вот и посмотрим! — восторжествовал Бяша, — Все готовы?       Петров вообще не был готов. Вот никак. Подобные истории, а в особенности от узкоглазого друга, всегда вызывали у него холодный пот и кошмары. Парень поймал странный взгляд Ромы. Он же не из-за очкарика хотел отказаться, правда? Глупости какие. В любом случае, весь остальной класс уже с некоторой осторожностью кивал в знак согласия с бурятом.       — Короче, когда-то тут, ну не прям тут, ну жила-была девочка, которая очень любила животных. Прям очень, её аж многие жители деревни подозревали в колдунстве из-за крутой способности находить общий язык даже с волками, на! Сначала ей просто были не рады, потом стали бояться и в конце концов возненавидели. Когда девочка выходила из излюбленной тайги, люди начинали шептаться и тихо проклинать её, на. Когда она оставалась в деревне слишком долго, люди не могли терпеть её присутствия, топтали её грядки и натравливали хищников на её скот, короче, гасили конкретно. Со временем ей даже запретили посещать церковь, на. Девочка настолько обос… испугалась остаться без царя в голове, что начала молиться лесным духам, которые приняли её нормально так, но за свои услуги потребовали платы — раз в тридцать дней она должна была жертвовать им одно невинное детское сердце. Делать было нечего, и она согласилась на эту кровавую сделку, хотя сама ещё год назад пешком под стол ходила, а её ведь и родители кинули. В деревне начали пропадать мелкие, но все знали, что жертвы зачем-то уходили в лес без спроса. Не прошло и полугода, когда жители наконец её спалили, когда один старый хрыч случайно заметил девочку со своей дочкой под ручку по пути к тайге, на. Грешницу тут же схватили и отнесли в лес на съеденье волкам, примотав её к толстому дубу неподалёку от логова животных и тут же свалив. Однако хищники не стали трогать старую знакомую, но девочка всё равно постепенно подыхала от жажды, голода и холода. Совсем отчаявшаяся, она усердно начала молить лесных духов сохранить её грешную душу от подобной мучительной смерти, и те покивали такие, но потребовали за это огромную цену. Загнивающее тело девочки тут же превратилось в лису, она смогла выбраться из верёвок, теперь ей надо было красть детские сердца до самой смерти, чтобы удержать свою душу в теле животного. Поди и Вовчик с остальными не спроста пропали…       Слегка охрипший от загадочного полушёпота, Бяша замолк, и вместе с ним все остальные погрузились в мрачную тишину. Лилия Павловна хмуро выжигала дырку во лбу бурята, который недоумённо оглядывал одноклассников, выглядящих скорее не напуганными, а полными отвращения. Петров, как мог, незаметно жался к Пятифану, который недовольно сжимал губы из-за озвученной истории.       — Больше не мели такой херни… — слегка приглушённо озвучил общие мысли Рома, и даже расслышавший его ругательства учитель промолчал, — Давайте все на боковую.       Почему-то все сразу послушались, вставая с насиженных брёвен. Было неуютно и странно. Бяша, раздосадованный собственным промахом, первый завалился в палатку и уснул, а следом за ним протиснулись Пятифан с Петровым. Бурят лежал в одном углу и тихо похрапывал, а Антон сидел в другом, прижимая коленки к груди, между ними ворочался Рома.       — Ты спать вообще собираешься? — устало пробормотал хулиган, поворачиваясь к очкарику, который до сих пор не расстался со своим аксессуаром, что-то выглядывая через щель во входе в палатку.       — Не хочется, — вяло ответил Антон, укладываясь на собственные коленки тяжёлой головой, но лицом всё равно к другу, — А что, я тебе мешаю?       — Пф, да всрался ты мне… — пробухтел Рома.       Петров отчего-то улыбнулся, и тишина снова заполнила небольшое пространство палатки.       — Погнали свежим воздухом подышим, душно — пиздец, — в конце концов не выдержал Пятифан молчанки.       — Одеваться лень…       — Ну и иди голожопым, — фыркнул Рома, сам выходя в одних ночных шортах да майке.       Антон пару секунд справлялся с шоком, но потом тоже начал вылезать из палатки. Правда, сделал чуть умнее и прихватил с собой одеяло, чтобы совсем не околеть — он-то не такой закалённый таёжными морозами, как хулиган.       — Псих, — было первым, что резюмировал выбравшийся на свободу Петров.       — Неженка, — не остался в долгу Пятифан.       На улице была откровенная холодрыга, и Антон умудрялся не стучать зубами, только благодаря плотному одеялу и сапогам — единственная одежда, которую он не поленился надеть.       — Вот отмёрзнет у тебя одно место… тогда поговорим, — отразил очкарик.       — Даже знать не хочу, о чём ты захочешь поговорить со мной после этого, — скосился на друга хулиган.       — О звёздах, хах, — хмыкнул Антон.       — Ты имеешь в виду то, что твоя педиковатость долетает до самых звёзд? — притворно удивлённо поднял брови Рома.       — Нет, то, что тебе придётся вымаливать у звёзд новый член… — Петров поднял глаза, наверное, чтобы убедиться, что светила будут благосклонны к его непутёвому другу, но почему-то осёкся, — Ох… вау…       Москва — это город света. Там, даже самой глубокой ночью, не бывает абсолютно темно: горят фонари, вывески, дома, гирлянды. Когда Антон только переехал, ему мерещилась всякая бесятина в этой кромешной, по сравнению со столицей, темноте глубинки. Почему-то он никогда не замечал, насколько ярко посёлок освещают звёзды… наверное, потому что не особо стремился ночью на улицу. Зато теперь этот еле долетавший до Земли свет казался Петрову нереалистично близким, словно небо просело под чьей-то силой ради того, чтобы показать этот блеск очкарику.       Восхищение парня прервал странный звук, напоминающий стук или щелчок. Антон оглянулся и только через десяток секунд заметил мелкую дрожь, периодически пробегавшую по телу Пятифана. Замёрз-таки. Ничего не спрашивая и не предупреждая, Петров бесшумно приблизился и накинул край одеяла на друга. Тот дёрнулся от неожиданности, потом хотел было что-то возразить такой наглости, но ветерок пролетевший по полянке его отрезвил, и он замолк.       — Тут такое звёздное небо… совсем не так, как в Москве, — начал диалог ни о чём очкарик, чтобы разбавить атмосферу.       Парень почувствовал, как Рома слегка пожал своим холодным плечом, понятия не имея о небе в столице или где бы то ни было за границей посёлка. Холодный ветер снова потрепал чёлки ребят, и они рефлекторно прижались друг другу ещё ближе, совсем этого не замечая.       — А когда вырастешь… ты снова вернёшься в Москву? — тихо поинтересовался Пятифан.       — Что? — не сразу осознал вопрос Антон, — Ну… наверное, как повезёт. А ты?       — А что я? — хмыкнул хулиган, — У меня котелок толком не варит, рисовать, как ты, не умею… даже не знаю, куда меня такого оболтуса возьмут, кроме армии. Так что туда мне и дорога, кому я в Москве-то нужен?       — Ты вроде говорил, что в детстве как раз мечтал стать солдатом, как отец? — не понял горечи ноток в голосе друга Петров.       — Это в прошлом, — чересчур резко выпалил Пятифан, — Не хочу закончить, как он… отслужу, сколько надо, а там разберёмся.       От неловкости атмосферы у Антона зачесался нос, поэтому он поспешил смягчить обстановку.       — А мне кажется, что из тебя отличный полицейский получится, — несмело улыбнулся очкарик.       Рома чуть не поперхнулся от такого предложения, хлопая широко распахнувшимися ресницами:       — Да чтобы я — и мусором?! Ты чё, грибочков каких не таких съел? — уголки его губ постоянно стремились вверх в истеричной ухмылке.       А вот Петров не стал сдерживать тихого беззлобного смеха, но их тела были слишком близко друг к другу, поэтому Пятифан не мог не заразиться этой глупой смешинкой. Им понадобилась пара минут, чтобы успокоиться, пока не разбудили кого-нибудь своим сдавленным гоготом.       — Нет, ну правда! На учёт тебя пока не поставили, если постараешься, этого и не случится, а что касаемо твоего прошлого… ну, ты ведь растёшь, меняешься. Короче, подумай над своим поведением, — полушутя, сделал вывод очкарик.       Но через мгновение парень встал прямо напротив друга, чтобы взглядом выразить всю свою серьёзность. Хулигану тут же стало неуютно, серьёзные размышления над своим будущим причиняли ему физическую боль в области висков, а когда подобное начинал его успешный во всём сверстник, это совершенно сводило с ума.       — Вот это сейчас было пиздец душно, я не для этого на улицу выходил, — фыркнул Рома, не выдерживая гляделок.       — Знаешь, если я всё же уеду в Москву, то хочу чтобы ты тоже поехал, — вдруг признался Антон, словно это могло что-то изменить в голове друга.       — Педик всё-таки? — выдохнул Пятифан так, словно устал это спрашивать.       — Мне насрать, что ты думаешь, пошли уже спать, — закатил глаза Петров и потянул одеяло на себя, направляясь обратно в тепло.       — Блять, Тоха, какого хуя ты не сказал «нет»?! — только через несколько секунд дошло до Ромы.       

***

      Настоящее время       Кренившееся к закату солнце ещё достаточно хорошо освещало Петрова, неровной походкой направлявшегося на выход из леса, но не в родной дом, а в посёлок. Его сапоги оставляли глубокие следы, словно притяжение действовало на него сильнее, и именно из-за этого ему было трудно двигать ногами, буквально прорываясь сквозь сугробы, хотя они и не были высокими. Окружение менялось, но парень не мог в полной мере осознать это, прокручивая в голове бесконечное количество воспоминаний, когда всё было хорошо. Перегоревший фонарь напомнил ему бесчисленное количество встреч под ним, пока они с Ромой ждали проспавшего Бяшу. Сиганувшая с ветки белка напомнила о тихих перекурах под кронами елей, когда очкарик молча наблюдал за сухими губами хулигана и завидовал чёртовой сигарете. Детская площадка, где каждая карусель была проржавевшей настолько, что одно дыхание могло заставить её скрипеть, навевала воспоминания о неловком смехе, когда парням приходилось обниматься, потому что оба проиграли в бутылочку на этом самом месте. Антон отчаянно пытался сфокусировать взгляд на действительности, однако головокружение и сопровождавшая его тошнота не позволяли сконцентрироваться на чём-то, кроме своих ощущений и образов сознания.       Правильно ли он сейчас поступает? Для него это уже не имело значения, однако это было последним, что он мог сделать, не принося кому-либо настоящего… физического вреда. Пышущий болезненным жаром и яростью, в такт неестественно быстрому пульсу Петров постучался в хорошо знакомую зелёную калитку. Ему открыли лишь спустя минуту непрерывного стука, что заставило нервничать очкарика ещё сильнее.       — Антон? Что ты тут делаешь? — обеспокоенные глаза Морозовой блеснули в уже наступающем закате, — Всё нормально?       Девушку явно насторожил нездоровый вид друга: мертвенно бледная кожа, бегающий взгляд и сбившееся дыхание. Он выглядел человеком, бегущим от маньяка.       — Нет, есть разговор, — с трудом проскрежетал Петров, хватая бывшую подругу за руку, которая хотела проверить его пульс.       В таком состоянии парень не мог контролировать свою силу, поэтому девушка даже слегка вскрикнула от боли, напуганно выдёргивая своё запястье из чужих цепких лап. Ей не хотелось никуда идти, у неё всё ещё болела нога, она даже переодеться со школы не успела, буквально пару минут назад, расставшись с Ромой недалеко от дома, однако она слишком беспокоилась за друга, который явно сейчас нуждался в помощи, чтобы позволить себе остаться в тёплом доме с дедушкой. Поэтому Полина поддалась напору Антона, не подозревая, что помочь ему совершенно не в её силах.       — Ты призналась Роме в любви, — не спрашивал, а утверждал очкарик, когда они дошли до небольшого пустыря.       Морозова вытаращилась на Петрова, не способная осознать, как эта новость успела дойти до него за такие ничтожные сроки. Рома рассказал? Да нет, не успел бы…       — Как ты…? — только хотела поинтересоваться девушка, как была перебита.       — Возьми свои слова назад, пока не поздно, — жёстко и очень требовательно проговорил Антон, встречаясь с недоумённым взглядом Полины.       От несуразности этих слов у девушки с дрожащих губ сорвался смешок:       — Что, прости? Мне кажется, я не расслышала… — ответом ей послужила давящая тишина, — Но… зачем? Почему?       Слегка подрагивающий очкарик выглядел просто смехотворно, смотря на одноклассницу сверху вниз, словно для этого был повод.       — Неужели так сложно? Твоя глупая увлечённость… , — раздражение и усталость мешали ему сформулировать свои мысли, — Просто иди и скажи ему, что всё это было ошибкой.       Глаза собеседницы округлились, она пребывала в тяжёлом культурном шоке от сказанных добрым и порядочным в её глазах мальчиком слов.       — Антон, я не знаю, что случилось, но для меня очень оскорбителен этот разговор, я думаю, его стоит отложить на завтра, пока ты не успокоишься, — металлические нотки прорезались в обычно спокойном голосе Морозовой.       — Ох, неужели я задел тебя абсолютно спокойной просьбой перестать приставать к моему лучшему другу? — его голос дрожал от напряжения, а глаза краснели от обиды, — Ты правда не понимаешь или дуру строишь? Прямо как перед ним, хах… Со мной это не сработает.       — Да на каких правах ты называешь меня лицемеркой?! — начала заводиться Полина, делая шаг вперёд, — Я никогда не строила из себя невесть кого, а вот тебя это явно касается, судя по таким откровениям! Не знала, что мне нельзя общаться с кем бы то ни было, и уж тем более не знала, что это решаешь ты!       — Ты можешь общаться с кем бы твоей гнилой душонке ни было угодно, но не смей трогать Рому, — цедил сквозь зубы очкарик, прерывисто вдыхая раскаляющийся воздух.       — Петров! — ахнула Морозова на оскорбление, — Что ты вообще о себе возомнил?! И почему ты решаешь за Рому, с кем ему следует общаться?! А знаешь… я так подумала и решила, что, возможно, именно с тобой ему не следует…       — Заткнись! Ты ничего не знаешь, а вот я про вас уже всё выяснил… — уголки губ Антона поползли вверх против его воли, — Каждый твой взгляд, каждая улыбка, каждое слово, каждое действие… всё было направлено на то, чтобы понравиться Роме. Что тебе от него нужно?! Бр-р, даже представить мерзко…       Девушка задохнулась в возмущении, не находя нужных слов, чтобы отразить такие абсурдные заявления. Это настолько бредово, что оправдания казались излишними!       — Так значит мне от Ромы что-то нужно, а ты весь такой белый и пушистый? — зашла с другой стороны Полина, изо всех сил сдерживая гнев, — А может, это ты хочешь с него что-то поиметь, а я так неудачно подвернулась, подпортив твои планы?       Брови парня сомкнулись и поползли вверх, а верхняя губа вздёрнулась, выражая всё презрение к этому предположению. Как эта девка вообще посмела допустить подобную мысль в свою змеиную голову?!       — Ты ничего…       — Ничего не знаю? — усмехнулась скрипачка, — Так расскажи! Расскажи, что даёт тебе моральное право приходить ко мне в сумерках, чтобы вывалить всю эту кучу дерьма про то, что я собираюсь использовать бедного Рому в своих целях, пока ты искренне его защищаешь от такой мерзавки, как я?!       Очкарик пылал. Возможно, это был жар, но сейчас он был как никогда близок от того, чтобы признаться в своих чувствах вслух. Девушка так упрямится просто потому, что не понимает, насколько глубока связь между парнями, так почему бы не…       — Не твоего ума дело, — в конце концов выдохнул Петров, перед глазами уже кружилось.       Однако Морозова не собиралась сдаваться так быстро, потому что слова уже бывшего друга слишком сильно её ранили. Она чувствовала необходимость в том, чтобы докопаться хотя бы до причины такого отношения.       — Если тебе с самого начала нечего было предъявить, то стоило молчать в тряпочку. А может, ты осознал, что на моём фоне стал пустым местом для Ромы и из-за этого так бесишься? — Полина намеренно преувеличивала, чтобы вытянуть из парня хотя бы пару слов.       Однако скрипачка не знала, что настолько точно попадёт по его больному месту, вызвав не совсем адекватную реакцию: Антон перестал мелко подрагивать, его дыхание стало глубже, но в то же время прерывистее, бледное лицо порозовело, а в глазах застыли слёзы. Морозова уже успела пожалеть о сказанном, но что-либо исправить ей не дал сам Петров, крепко схватив ту за плечо.       — Я не пустое место… — прошипел парень, делая хватку сильнее, — Мы дружим ёбаных пять лет. Как ты думаешь, много ли изменилось за это время? Охренеть как много. Он так много раз спасал мою жопу от всякой хуйни, что, мне кажется, я готов умереть ради него. Я, как губка, все эти годы впитывал его взгляд, его смех, его слова, его касания, его ебучий перегар… И это было отнюдь не из-за великой благодарности и признательности. Не знаю, дойдёт ли эта простая мысль до тебя, но я люблю его. И это, блять, взаимно.       — Что ты несёшь? — оцепенела от абсурда девушка, но даже спустя секунды упорного обдумывания не смогла разглядеть логической цепочки слов парня с реальностью, — И отпусти плечо — больно вообще-то!       Антон её абсолютно не слышал, он словно клещами впился в Полину, пытаясь вдолбить ей реальность, с его точки зрения. Очкарик был готов пустить кровь себе или ей просто ради того, чтобы Рома снова на него смотрел и довольно скалился. Однако Морозова его желаний не разделяла. Ей тоже было больно и страшно выслушивать этот бред сумасшедшего от некогда лучшего друга. Скрипачка своими элегантными, но натруженными ладонями всеми силами старалась отцепить от себя Петрова, но это лишь сильнее его раздражило.       — Не веришь? А помнишь тот день рождения Артёма, когда тебя так хуёвило, что ты чуть не блеванула при всех? — парень пытался вызвать хоть какую-то реакцию девушки, но та словно и не слушала, а просто пыталась высвободиться, — Делаешь вид, что не помнишь? А вот я ту ночку навсегда запомнил. А знаешь почему? — Антон от волнения и дрожи, от желания выплеснуть это на Полину даже забыл вставить драматическую паузу, просто выплёвывая слова в её ужасающе ухоженное лицо, — Рома довёл меня до комнаты, мы случайно повалились на постель, а потом целовались. С его ёбаной инициативы.       На самом деле таких деталей Петров уже не помнил, но даже если он солгал, это выражение лица Морозовой… сложно было описать словами. Её волосы растрепались и прилипли к вспотевшему лбу, глаза покраснели, полупрозрачная кожа, напротив, побелела, а из-за сомкнутых впритык бровей ещё и покрылась уродливыми складками, аккуратный носик сморщился, а губы оголили зубы. Девушка скалилась, словно зверёк, пойманный в ловушку. И хоть на кону не стояла жизнь, но боль в её глазах и слёзы, стоявшие в них, напоминали предсмертную мольбу Богу оставить ей хоть один шанс на спасение.       Грудь очкарика вздымалась так часто, словно он только что пробежал целый марафон, а не унизил то ли Рому, то ли себя в глазах скрипачки. Звучало так, словно он сделал это в убыток, но на самом деле он намеренно кое-что посеял — зерно раздора в отношениях пары. Оно не «прорастёт» сразу, но Антон был уверен, что при должном «уходе» Морозова больше не сможет видеть Пятифана, как и он её. Этого будет достаточно, дальше дело за Петровым.       Довольный результатом, очкарик слегка ослабил хватку на плече скрипачки, немо усмехаясь. Он чувствовал собственной ладонью, как дрожит тело бывшей подруги в преддверии истерики, поэтому уже был уверен в своей сокрушительной победе. Зря. Полине стоило лишь на секунду перестать чувствовать давление, как она тут же смогла двигаться. Первым, что она сделала, был небольшой шаг назад, а вторым — замах и звонкая пощёчина Антону. Эхо побежало по тихому посёлку, заглушая чьи-то шепотки и разговоры за сотню метров от ссорящихся, где-то поодаль перестали скрипеть качели, казалось, время застыло на пару секунд, но потом вновь побежало вместе со скрипом снега, раздавшегося от падения очкарика на него.       — Урод! — вскрикнула Морозова, охрипшим от кома в горле голосом.       Девушка всего на мгновение остановила свой разъярённый взгляд на парне, затем её покрасневшие глаза с силой зажмурились, на густых трепещущих ресницах задержались слёзы и тут же стекли на алеющие щёки. Петров в шоке даже забыл со снега встать, а Морозова сорвалась с места, убегая в противоположную от своего дома сторону.       Парень обмяк на снегу — сил встать не было. Снежинки медленно оседали на его отрешённое лицо, а затем с большим трудом таяли, потому что вся кровь отлила от головы Антона. Мысли цеплялись друг за друга, путались, сворачивались в противный клубок. Сонные бабочки с трудом облетали чёрную, как смоль, субстанцию, растекающуюся по внутренностям. Бедным насекомым было почти негде присесть и передохнуть, поэтому приходилось безустанно порхать, хотя делать этого категорически не хотелось. На грани безумного восторга и всепоглощающего отчаяния очкарик погрузился в полудрёму. Не самое приятное занятие, учитывая его положение, но менять он ничего не собирался. Ему вообще с трудом даются изменения в этой жизни, так зачем тратить свои ресурсы на то, чтобы пойти домой? Да и как будто там будет лучше…       В ушах затрещало. Звук напоминал хруст гнилых костей. Сердце тут же затрепыхалось в тихом ужасе, волосы медленно вставали дыбом, поэтому парень больше не мог держать себя в сладком неведении, жмуря глаза. Мутный взгляд встретился лишь с мерцающим огнём неба и краешком верхушек таёжных елей. Жуткий звук становился всё громче, поэтому Петров наконец вскочил со снега. Почему-то жить ещё хотелось.       — Антон, — голос подступающей смерти был басоватым и до жжения в глазах родным.       Всё ещё плохо ориентировавшийся в пространстве очкарик никак не мог сфокусировать взгляд на фигуре, крадущейся к нему по костям. Или не костям? Откуда им тут вообще взяться? Ясность мыслей его давно покинула, но в голову пришло нечто занимательное: «Должно быть, смерть такая привлекательная, чтобы погибать было не так печально». А если это неправда, то что Рома тут делает?       — Ты чё, бля, совсем зарвался не отвечать, когда тебя зовут? — почти прорычал хулиган, хватая приятеля за воротник.       Петрову было не больно. И не обидно. Разве есть место негативным мыслям, когда его желание исполнилось? Пятифан снова с ним хотя бы говорит! Слабая улыбка против воли растянулась на лице очкарика, сбивая с толка визави.       — Прости, — легко признал вину Антон. Что угодно, ты просто смотри на него.       Хулиган пару мгновений боролся с удивлением от настолько явно выразившейся слабины друга, но потом пришёл в себя. Этот придурок так просто не отделается от него.       — Попридержи свои извинения. Не успел я дома даже раздеться, как ко мне пришёл угадай кто? — Рома сделал ироничную паузу, чтобы дать Антону время подумать, но этих секунд не хватило для его заторможенного после дремоты мозга, — Полина, мать её, Морозова.       Петров похлопал белоснежными ресницами, а потом до него начал медленно доходить смысл слов хулигана. Неужели девушка всё-таки вняла наставлениям очкарика и рассталась с Пятифаном? Как-то Морозова не произвела впечатление покладистого человека. Тогда зачем ходила к Роме?       Шестерёнки крутились в голове очкарика, пока собеседник всё ещё сжимал его воротник. Когда второму надоело ждать, он не постеснялся воспользоваться ситуацией и встряхнуть парня. В конце концов, им надо было обсудить слишком многое, а время не резиновое. За эти полчаса количество причин, чтобы прибить Антона, увеличилось в несколько раз. Пятифан давал ему небольшую поблажку как другу, однако, учитывая поступки парня, его статус был под угрозой.       — Блять, ты долго молчать будешь? У меня пиздец как кулаки чешутся раскрасить твою морду, — даже если потом он будет винить себя за то, что тронул эту бархатную кожу своими грязными руками, это не отменяло его гнева, — Не знаю даже с какого повода начать — больно их много.       — Что она тебе сказала? — наконец отмер очкарик, встречаясь взглядом с хулиганом.       Роме хотелось бы услышать чистосердечное признание от самого Петрова, но сил терпеть уже не было — он просто взорвался.       — Например, то, что ты как крыса последняя подслушивал нас в этом лесу ебучем, — заскрежетал зубами Рома, — А потом попёрся к ней, чтобы та передумала со мной встречаться… Пиздец! Просто! А ещё, кто бы мог подумать, что ты можешь кому-то от всего сердца угрожать? У меня от одной мысли, что ты смог бы поднять руку не просто на левую бабу, а на мою девку, челюсть сводит! — Пятифан выплёвывал всё это в лицо испуганного приятеля, действительно подрагивая, — НУ И НАПОСЛЕДОК НАПЛЁЛ ЕЙ, ЧТО МЫ ПЕДИКИ ЁБАНЫЕ! ТЫ ВООБЩЕ АДЕКВАТНЫЙ?! КТО КОГО, СУКА, ЛЮБИТ?! ДА МЕНЯ ТОШНИТ ПРОСТО ОТ ОДНОЙ МЫСЛИ ОБ ЭТОМ! — истошные крики хулигана пробежали эхом по всему посёлку, но у того в голове звенели только нотки разочарования в голосе скрипачки.       Задыхаясь от возмущения, Рома просто не знал, куда деть скопившуюся ярость, поэтому с силой оттолкнул Петрова, который тут же повалился на землю, лишь слегка припорошённую снегом. Пятифан не до конца понимал, на кого ему следует злиться, ведь тут была и его львиная доля вины, но срывать её на Антоне было попросту легче, хотя бы потому, что Полина прибежала вся в слезах именно из-за свихнувшегося очкарика. Однако то, что девушка вывалила на Рому, скорее не разозлило его, а напугало. Потому что слова Петрова были правдой. Потому что об этом теперь знает человек, которому в первую очередь нельзя было знать. Потому что Пятифан больше не знает способов отгородить себя от Антона.       — Тошнит? Меня в течение уже пары недель по-настоящему рвёт, когда я вижу тебя рядом с Морозовой, — не вставая с земли тихо, но отчего-то очень чётко шептал Петров.       Рома осёкся, не понимая, как это сопоставимо. Захотелось помочь другу встать с земли, отряхнуть его и хорошенько расспросить. Но сейчас его задача прямо противоположна, поэтому хулиган не прервал мрачного молчания.       — Я так хотел, чтобы ты услышал это в других обстоятельствах, но теперь вынужден признаваться, валяясь в грязи перед твоими ногами, — грустно усмехнулся очкарик, привставая на локтях, чтобы видеть лицо визави, — Я люблю тебя.       Вселенная не взрывается. Бабочки ни у одного из парней не начинают кружиться в животе. Ничего нового для них обоих не прозвучало. Пятифан просто хмурится, а Петрову хочется плакать. Это была непосильная ноша, а теперь, скинув её, он не почувствовал облегчения.       — А я тебя — нет, — скрежетал зубами Рома, но, кажется, не врал, потому что на самом деле ему хотелось кричать «ты сводишь меня с ума».       Антон, услышав что-то настолько ожидаемое и ненавистное, не смог сдержать эмоции. Он глубоко вдохнул, пытаясь успокоить сердце, но то всё равно билось настолько быстро, что удары стали почти неразличимыми, однородными. К глазам предательски подкатывали слёзы.       — Я просто хотел всегда быть рядом, я бы тебе не помешал, — в отчаянии взмолился Петров.       — Угрожая Полинке, ты тоже не хотел мне мешать?! — вновь взорвался Пятифан.       — Она тебя не любит так, как это делаю я! — из последних сил возразил Антон, срываясь на истерику, — Чем я хуже?!       — Петров, ты меня уже заебал! Блядский парень не может встречаться с парнем! — хулиган присел рядом с очкариком, поднимая того за воротник на ноги, — Ты меня понял?!       Лицо Ромы оказалось слишком близко к Антонову. Это почти преступление — быть таким… таким. Мысли суетились в юношеских головах, Петров поднял заплаканный взгляд и беззвучно просил смилостивиться над ним. Однако Пятифан понимал, что он сделал уже слишком многое, слишком сильно разодрал свою и чужую душу, чтобы сейчас обесценить эти жертвы и променять счастье матери на собственное. Отчего-то он был уверен, что очкарик справится с разбитым сердцем. Возможно, потому что не знал всего хаоса и ужаса чужих эмоций или просто из-за всех сил пытался закрыть на это глаза. «Эгоист до мозга костей» — с этим званием Рома уже внутренне смирился. Хулиган набрал воздуха, казалось, оставляя очкарика рядом совсем без кислорода, и заключил:       — Я ненавижу твоё смазливое лицо.       Потому что не могу оторвать от него глаз       — Меня тошнит от твоих болезненно белых волос.       Потому что постоянно хочется их потрогать       — Бесит, когда они торчат из-под этой дурацкой шапки.       Потому что я всегда с трудом сдерживаю улыбку       — Меня трясёт, когда ты кусаешь свои блядские губы.       Потому что я каждый вечер представляю, как делаю с ними то же самое       — Хочется вмазать, когда у тебя краснеют уши, как у девицы какой-то.       Потому что это на секунду заставляет забыть законы общества, запрещающие совсем по-другому смущать тебя       — Меня раздражает твоя привычка до самого последнего момента не сводить с меня взгляда.       Потому что мне самому сложно делать это первым       — Фу, блять, да от этого всего за километр пидорством несёт. Я ненавижу в тебе абсолютно всё… я ненавижу день, когда тебя встретил.       Потому что каждая мелочь заставляет влюбляться лишь сильнее       Антон чувствовал, как грудную клетку царапали крылья мечущихся бабочек, спасающихся от черноты души. У них не получалось: они ломали крылья и тонули в некогда маленьком червячке, а сейчас ненасытном монстре. Но даже заяц, загнанный в ловушку, начнёт кусаться.       — Тогда в чём был смысл того поцелуя? Почему ты сразу меня не ударил? Почему стал избегать?! Я чуть с ума не сошёл! — слёзы сдавливали горло, драные звуки прорывались с большим трудом, но громыхали по ушам парней, словно сотня мертвецов по железным гробам.       Пятифан напрягся — как бы он ни старался, оправдания не находилось. Покрасневшее лицо Петрова и град слёз страшно давили на остатки совести хулигана, но он оказался крепким орешком.       — Походу всё-таки сошёл, раз тебе такая поебень снится, — прошипел Рома, — Так что съёбывайся по-хорошему, пока я по твоему сопливому носу не проехался.       Пятифан искренне молился, чтобы друг пошёл домой и остыл, но тот был готов вывернуться наизнанку, чтобы удержать хулигана, словно от этого зависела чья-то жизнь. Однако существует грань. И эту грань Антон перешёл, когда поддался вперёд и опалил еле ощутимым дыханием губы Ромы. Хулиган действовал на чистых рефлексах, врезаясь кулаком в чужую челюсть и отскакивая на пару метров назад. Сердце колотилось будто в припадке, но грудная клетка и не думала вздыматься — Рома забыл, что надо бы ещё и дышать. Он был напуган и разочарован, но пока не понимал в ком или чём.       Петров же от удара пошатнулся, но на удивление не упал. Зато парень был на грани того, чтобы грохнуться на снег самостоятельно, потому что поджилки тряслись не хуже, чем у эпилептика во время приступа. То, что он только что сделал, было не смелостью, а безумством. Это его максимальный отпор обстоятельствам, так каков результат? У очкарика аксессуар не слетел лишь чудом, но зрение всё равно было ужасным — от силы кое-чьего кулака картинка задребезжала и никак не могла устаканиться. Это мучило Антона, которому сама вселенная препятствовала заглядывать в чужое выражение лица.       Только через пару мгновений парень понял, что должен был благодарить её за этот дар, потому что открывать глаза на реальность было как всегда больно. Ужас, застывший в глазах, напряжённые черты лица, губы подрагивающие от отвращения и сгорбленный силуэт выдавали в Роме животный страх. Петров не знал, что у Пятифана может быть такое выражение лица. Не хотел знать.       — Я, блять, предупреждал, — бархатно прорычал хулиган, — Считаю до трёх.       Раз       Паника накрыла очкарика, сердце забилось в самой глотке, но уходить всё равно не хотелось. Всё не может так закончиться — он верил. Между ними произошло так много и так же много должно было произойти ещё. Почему только мечты Антона не могут сбыться? Что с ним не так?       Два       Глаза напротив хищно блестели, не давая даже призрачной надежды на счастливый финал, но ноги предательски не двигались. Адреналин так сильно ударил по нервной системе, что та просто отказывалась работать. Из-за этого ни одной идеи не лезло в голову, сил не хватало даже на то, чтобы сжать кулак. Холодный пот стекал по спине, в то же время во рту абсолютно пересохло. Бабочки в животе лениво, но порхали. От этого было ещё больнее. Желание получить ответную любовь показалось жадностью только сейчас. Почему? Что изменилось?       Три       Быстро возникающие вопросы копились в голове, делали её ещё более тяжёлой, но зато чётко давали понять, что ответов он никогда не дождётся. И силы сопротивляться, будем честны, у него иссякли. Осталось избавиться от глупых, навязчивых мыслей о несостыковках в поведении Пятифана. Сейчас перед его лицом истина.       И Антон побежал. Как псина от неблагодарного хозяина. Не из-за трусости или страха получить по лицу, а скорее из-за чёткой уверенности в бессмысленности происходящего. Если бы его избиение могло привести к тому, чтобы затем Рома ухаживал за его травмами, Петров бы совсем не сопротивлялся. Реальность суровее, и она гнала его прочь. Искать смысл где-то ещё. Внутри было пусто, оборачиваться на уже (очевидно, но нежеланно) бывшего друга было тошно и больно. Впереди парень ничего не видел: зрение застилали слёзы — очередное подтверждение, что он не смирился, что он, блять, не железный. Ослепший. Именно таким себя чувствовал очкарик. Внешний мир был для него недоступен, а внутри не существовало источников света. Больше нет.       Через несколько мгновений Антон замер, вдруг осознав. Да нет же! Для него всё ещё горела одна звёздочка — Оля! Сестра всегда оставалась рядом, жалела его, создавала уют в тесной комнате подростка. Именно она первой оживила его от шока после переезда, хоть и сама чувствовала себя дурно. Светлое пятно в их мрачном доме вдруг стало его последней надеждой выкарабкаться. Дрожащие ноги тут же нашли направление. Ему надо домой.       

***

      Петров не запомнил, как добрался до дома. Его лихорадило, он двигался почти наощупь с бьющей по вискам мыслью «Оля». Он уповал на маленькую девочку, уверовав, что все его проблемы исчезнут, стоит ей улыбнуться. Это ведь всегда работало. Парень с лёгкостью открыл тяжёлую дверь, отделяющую его от человеческого, спасительного тепла, даже не задумываясь, почему она не была заперта.       Дома было тепло, оледеневшая кожа Петрова тут же приятно защипала, но тот не мог просто наслаждаться моментом — почему-то его преследовало такое чувство, словно у него почти нет времени и он вот-вот опоздает на Ноев ковчег. Антон быстро выпрыгнул из сапог и понёсся на кухню, потому что именно там по вечерам обычно собиралась семья. Однако он не подозревал, что побегать в ближайшем квадратном метре соберётся не только он.       — Ай! — в живот парня со всей силы ударилась знакомая белокурая макушка и оттолкнулась так, что её хозяйка тут же упала назад на спину.       Петров подавил болезненный вздох и расплылся в кривой улыбке (лицо с мороза совсем онемело): он нашёл. Оля распласталась на полу, её лицо не выглядело слишком довольным. Плохо: Антону нужна, нет, ему необходима её улыбка. Девочка медленно подняла ушибленную голову, уже точно разглядев в неожиданном препятствии своего брата, но почему-то это всё равно не заставило её улыбнуться. Она привстала. Глаза сестрёнки лишь на мгновение остановились на его лице, а затем стали медленно опускаться, пока не упёрлись в пол.       Губы Оли в ту же секунду поджались и задрожали, а брови поползли вверх. У Петрова заложило уши. Возможно, это была некая защитная реакция, чтобы не слышать, что происходит с сестрой. И ему… не то чтобы было интересно. Откровенно говоря, сейчас ему была интересна только её улыбка.       — Оль, я сейчас так разбито себя чувствую, — вдруг начал парень, — Такое ощущение, что я в этом мире уже никому не сдался, знаешь?       Покрасневшие глаза девочки недоумённо стрельнули в него, но тут же вернулись обратно к разглядыванию чего-то на полу — Антону не хотелось опускать голову и узнавать, чего именно. И вообще, почему она не обращает на него внимания?       — Ты всё ещё на меня обижаешься? — Петров усмехнулся, — Так по-детски. Это ведь всё ерунда, правда?       Оля что-то говорила, но почему-то Петров не мог понять, что именно. Он слышал её голос, но не понимал сути.       — Пожалуйста, не повторяй за мамой, мне и так тошно. Ты можешь поддержать меня хотя бы тогда, когда мне реально плохо, а не игнорировать? — сдерживать злость становилось всё сложнее.       Сестра вновь что-то говорила, но уже в повышенных тонах, при этом пытаясь отодвинуть брата, который вдруг оказался слишком близко. Он настолько всем мешает, да?       — Я ведь не прошу многого! Просто улыбнись! — сорванный голос Антона дрожал и срывался на умоляющий шёпот, — Ты ведь можешь сделать хоть что-то ради меня?!       Олины глаза встретились с его. Оба Петровых взъерошенные, подавленные и разорванные в клочья. В глазах маленькой девочки плескался океан боли и обиды, она пыталась сказать что-то ещё, но, кажется, уже смекнула, что брат ничего не воспринимает. И тогда она выполнила его просьбу. Пока её щёки омывали слёзы, она улыбнулась брату через нечеловеческую силу. Всего на секунду, но на самом деле это уже было огромным подвигом.       — Больше тебе от меня ничего не нужно? — шёпот сквозь ком в горле оглушил Антона.       Но ошарашен он был совсем не этим. Просто… панацея не сработала. Оля улыбнулась, он получил своё, но ему всё ещё хотелось выблевать содержимое своего желудка. Да как так?! Что тогда ему поможет?!       — П-подожди, — от выброса адреналина Петров начал заикаться, — Может, хоть что-нибудь скажешь?       — Скажу. Куда ты дел моего брата, чудовище? — и это стало первым серьёзным оскорблением от Оли в его жизни, — Тоша бы никогда так не поступил…       Парень недоумённо нахмурил брови: он же ещё ничего такого не сделал. Оля, впрочем, на него даже не смотрела, быстро свыкшись с мыслью, что в этом доме её слышит ровно никто. Это было даже немного удобно: можно говорить любые гадости, о которых, возможно, потом бы пожалел, и это не будет иметь каких-то последствий.       — Он бы постарался нарисовать динозаврика на кружке, — девочка шмыгнула, — Ну или извинился бы, когда не получилось! Приходит домой вечно недовольный, ни на кого и ни на что не обращает внимания… только ругается! — с каждым словом сестра расстраивалась всё сильнее, — Но как только что-то нужно ему, так тут же виноваты все остальные… и все ему должны!       Антон ошарашенно уставился на крохотную копию матери. И от этого ему стало нестерпимо противно. И обидно. Ненавистно и раздражающе.       — А ты вся такая белая и пушистая! По дому от тебя никакой помощи! Одни убытки: то кружку разобьёшь, то ковёр в пластилине испачкаешь! Не говоря уже о твоём нелепом отказе от блюд из яиц, которые ты, к слову, всё равно ешь, не подозревая об этом! — Петров вспыхнул спичкой от недовольств сестры в его сторону, потому что себя он считал отличным братом, — Всё, что от тебя было нужно, — поддержать меня, когда я так себя чувствую. А ты только усугубляешь! И ещё мне что-то говоришь про «не смотрю по сторонам»! А сама-то? Меня просто колотит от твоих безосновательных оскорблений и ослеплённости только своими «проблемами»!       Антон сопровождал свою речь активной жестикуляцией, постоянно приближаясь к маленькой визави. Девочка, всё это время собиравшая что-то с пола, прижала это к груди, словно боясь, что, если парень подойдёт ближе, обязательно отберёт это у неё. Ей было так страшно рядом с некогда родным человеком. И она искренне больше не могла его утешить… за неимением желания. Всё неправильно. Возможно, Антон прав и проблема в ней? Однако в ещё большее отчаяние её вводило отсутствие вины при таких-то размышлениях.       Тяжёлые мысли скапливались слезами на уголках глаз девочки. Её белёсые ресницы трепетали, а губы судорожно дрожали. Она ведь ещё совсем маленькая и понятия не имела, как справляться с подобными ситуациями. С такими эмоциями. Не то чтобы якобы взрослый Антон это знал… Оле хотелось сбежать. Не просто от брата, а из этого дома в целом. Судя по всему, здесь больше не безопасно. Это даже она понимала.       В конце концов, паника заставила ее подавиться комом в горле. Следом за этим подвели её и безнадёжно красные глаза, не сумевшие сдержать горячие слёзы. Они плавили её кожу, ей было больно и страшно осознавать, что это видит Антон. Она даже не видела брата, но могла физически ощутить его разочарованный взгляд. Это заставляло её сделать всё, чтобы стать менее заметной, а лучше — испариться. Как назло, третьим предателем стал вырвавшийся из глотки голос. Вой, точнее говоря.       — Что тут происходит?! — на звуки истерики девочки прибежала Карина, — Петров!       Антон съёжился: Мама обращалась к нему по фамилии только в состоянии крайнего гнева, а ещё после неприятного разговора с отцом. В принципе, одно другому не мешает.       — Что?! — плохо сдерживая раздражение, отозвался парень.       — Не «чтокай» мне тут! — опешила от такой наглости женщина, присаживаясь возле дочери на корточки, чтобы хотя бы немного успокоить ту, — Оль, ты чего?       Девочка не желала выбираться из импровизированного клубка, продолжая что-то прятать, прижимая это к груди. Она всё плакала, не в силах выговорить и слова. Однако и ещё больше злить мать ей не хотелось, поэтому она молча протянула сокровенное нечто женщине. Карина с непониманием начала разглядывать то, что оказалось в натруженных руках, пока её лицо не помрачнело окончательно.       — Антон, это ты сделал? — сквозь зубы спросила мама.       Парень перевёл взгляд на кучу помятых кусков картона, покрашенных и изрисованных вдоль и поперёк симпатичными узорами в виде птиц. Там были ещё какие-то детали, но главное тут другое.       — Впервые вижу, — уверенно заявил Петров, кривясь от мысли о том, что вину как всегда хотели свалить на него. Тошнота продолжала подступать волнами, — Нечего тут на меня…       — НУ КОНЕЧНО ВПЕРВЫЕ! ТЫ ДАЛЬШЕ СВОЕГО НОСА ВООБЩЕ НИЧЕГО НЕ ВИДИШЬ! — внезапно взорвалась Оля, вскакивая на ноги, — Я эту кормушку неделю готовила на конкурс! А знаешь зачем?! Чтобы одноклассницы хоть на некоторое время забыли, что я пришла на чаепитие с самой обычной кружкой, хотя обещала совершенно другое! ДА Я ИЗ-ЗА ТЕБЯ ПРОСТО ПОСМЕШИЩЕМ СЕБЯ ВЫСТАВИЛА! И ВОТ СНОВА!       Сестра слегка запыхалась, в её глазах все ещё стояли слёзы. Лицо Антона пошло красными пятнами то ли от стыда, то ли от злости. От всего этого бреда кружилась голова, однако у него не было сил ни как-либо выпустить эти эмоции, ни переварить. Всё осталось гнить внутри.       — Я вас понял, — безразлично бросил Петров, разворачиваясь к коридору.       Парню не хотелось больше тут находиться. Не хотелось оправдываться. Его выходка ввела всех в ступор, но вскоре мама вновь начала что-то ему выговаривать. Уши тут же заложило — как удобно. Однако назойливые звуки всё равно пробивались в сознание. Он опять ведёт себя как отец? Оля из-за него плачет? Хватит мотать всем нервы? Это раздражало, но, куда от этого деться, он не имел понятия. Хоть в лес от них сбегай… Подождите.       Лес       Алиса       Тишина       И спокойствие       Осталось последнее место, где Антон мог бы попытаться спастись. И все его прежние мысли про опасность лисы пропали, словно таких никогда и не было. В преддверии скорого облегчения его мук парень заулыбался. Возможно, это его последняя улыбка, но ему ведь нужно что-то поставить на кон, чтобы получить результат?       Петров поспешил к выходу из дома под крики взбесившейся Карины, однако она тут же умолкла, стоило ему бросить раздражённое «отстань». Оказывается, всё это время это было так просто. Антона не беспокоило самочувствие женщины, поэтому он с удовольствием воспользовался возможностью быстро накинуть верхнюю одежду и выскочить на улицу.       Кусачий холод тут же подпортил настроение, поскольку теперь безнадёжно напоминал о Роме. Однако парень верил, что Алиса ему и в этом поможет. Петров не понимал природы такой веры в эту девушку, но ему было так плевать. Настолько, что в груди словно стало больше места для воздуха. Наверное, его освободили сдохшие и уже навсегда ставшие бесполезными бабочки. К сожалению, геноцида не случилось, парню всё ещё приходилось давить в себе рвотные позывы от их попыток шевелиться.       Снег слишком громко захрустел под ногами в гробовой тишине. Петрову это нравилось: все лишние мысли можно было заглушить посторонними звуками. Именно поэтому он быстрее зашагал в сторону леса, что, казалось, слегка подрагивал в томительном ожидании гостя. Это Антону тоже нравилось: наконец-то он хоть кому-то нужен! Его длинные ноги несли его сквозь огромные сугробы по знакомому маршруту.       Парень не замечал снег, что забивался в его сапоги, неудобства из-за того, что всё ещё был одет в школьную форму, или голых веток, хлещущих по его щекам. Он не поднимал глаз, не дышал, не замечал кромешной темноты, сбивающей с ориентиров. Плевать. Ступни горели, словно он ходил по лезвию. Однако его это заставляло лишь ускоряться, потому что сейчас все его чувства были сосредоточены на кончике языка, с которого слетали бессвязные предложения.       Лёгкие горели от недостатка кислорода, но человек, которым он дышал так долго, от него отвернулся. Возможно, именно этот голод вызвал звуковые галлюцинации. По тайге прокатился шелест, постепенно перерастающий в звонкий смех, пока тот не стал совсем оглушающим. Антон затормозил, осознавая себя на знакомой голой полянке без сугробов, но с одним единственным поваленным деревом и омерзительным запахом. В этот момент лес вновь погрузился в тишину, но не надолго.       — Пугливого зайчонка загнали в угол? — в голосе лисы дребезжала усмешка.       Петров поднял невидящий взгляд, словно его прабабушка на икону в церкви, на старую подругу, примостившуюся на бревне. Ему, как когда-то и его почившей родственнице, не хотелось умирать, поэтому он искал помощи в чём пришлось. Старые люди находили её в вере, а он… Полоумная девочка в маске лисы, только и делающая, что дразнящая его, оказалась самым надёжным человеком в его жизни. Иронично, не так ли? Все обещания от подруги, возлюбленного и семьи оказались лицемерием, и одна лишь Алиса в этом калейдоскопе безумства казалась настоящей.       — Как всегда права, — задыхаясь, горько согласился парень, — Но я так… больше не могу. Я пришёл за помощью.       Глаза под маской хищно блеснули, Антону послышалось, что девушка даже довольно заурчала. А вот то, что ему точно не послышалось — тихая, отдалённая игра флейты.       — Впервые слышу от тебя нечто настолько мудрое, — едва не облизывалась лиса, спрыгивая с насиженного места, — Но чего же ты хочешь, Антоша? Он способен исполнить любое твоё желание…       — За большие желания надо платить большую цену, — оборвал её Петров, которому внезапно пришла в голову едва ли не единственная за этот вечер трезвая мысль, но уже через секунду его взгляд снова помутился, становясь безвольным, — Я просто хочу прекратить это мучение…       Лиса, впрочем, как всегда, не стала делиться своими размышлениями, например, о том, что суть желания не менее важна, чем её ценность. Очкарик был всеми покинут, разбит, загнан в угол. Она не станет его отговаривать, она просто не может, хочет она того или нет.       — Ты прав, всё имеет свою цену, — с каждым её словом громкость флейты медленно, но верно нарастала, — И ты готов её заплатить?       Антону было крайне тяжело соображать, о чём говорит девушка. Цены? Желания? В его груди всё тонуло в боли, в лёгкие, казалось, больше не помещался кислород, хотелось просто что-то с этим сделать, потому что сил терпеть не было. Все его мысли были сосредоточены на жалких попытках оправдания своей слабости. Флейта в ушах дробила логические цепочки на отдельные слова, заставляя парня чувствовать себя полным придурком. Просто скажите, что ему нужно сделать, чтобы это уже наконец остановилось.       — Да, — бездумно согласился очкарик, силой воли заставляя свои ноги не подкоситься от усталости.       Алиса отчего-то хихикнула, затем весело вскочила с бревна и в следующую секунду уже протягивала знакомую заячью маску парню. Тот лишь через пару секунд смог сфокусировать зрение на предмете, который ему предлагала подруга. Они ведь правда друзья? Впрочем, уже плевать. Что угодно, просто что угодно, лишь бы он смог сделать один спокойный вдох без мыслей о Роме. Рука очкарика рефлекторно потянулась к необычайно тёплому для этого леса материалу маски. Её блестящая шерсть манила, поэтому Петров даже не вспомнил прошлый раз, после которого ему хотелось навсегда забыть о существовании таких вещей. Сейчас она была его спасением — именно это нашёптывала ему приятная мелодия флейты в абсолютно тихой тайге.       Сердце Антона, заходившееся в бешеном ритме, после соприкосновения лица парня с тёплым папье-маше внезапно замедлилось. Настолько резко, что, можно подумать, остановилось. Дрожащее тело тоже успокоилось, как и мысли. Это не было чем-то приятным, а, скорее, ощущалось, словно через эту маску, как через трубочку, кто-то высасывал краски этого мира, предварительно пропуская их через Петрова, чтобы тот острее почувствовал, чего лишается. И вот всего через пару секунд всё вокруг лишилось оттенков. Однако на этом ничего не закончилось. Опустошающее чувство достигло его живота и груди, слабая паника на секунду вспыхнула в глазах, но тут же потухла. Сонные бабочки рассеянно пытались понять, что происходит, но их тельца неизбежно лишались воли вслед за хозяином. Они погружались в тревожный сон, а их место, наконец, полноправно заняло нечто другое. Внутри парня что-то отвратительно закопошилось.       

***

      Роме с самого утра хотелось что-то угробить. Либо себя, либо этот блядский будильник, который был настолько старым, что отказывался отключаться, даже после неплохой взбучки. Нахер он вообще ему всрался, если парень сегодня всю ночь и так глаз не сомкнул?! У Пятифана было плохо с выражением эмоций, поэтому всё в конце концов выливалось через агрессию. Может, его будильник прослужил бы дольше, если бы он не колотил его со всей дури почти каждое утро? Он об этом как-то не задумывался и сейчас начинать не собирался. Сейчас вообще было трудно мыслить о чём-то, кроме поехавшего очкарика. Хулигана обуревали сомнения по поводу правильности и целесообразности своих поступков, но прокручивая события пятидесятый раз в своей голове, он не находил других выходов. Будь он хоть каплю помягче, свихнувшийся очкарик увидел бы эту огромную и почти очевидную брешь в защите Ромы, которая стала бы очередным поводом надеяться. Пятифан просто хотел, чтобы всё закончилось любым способом именно в тот момент, поскольку чувствовал, что ещё немного и он расколется…       Парень раздражённо выдохнул, чувствуя, как нарастает противное чувство тревоги. Однако теперь волноваться бессмысленно: всё уже случилось. Одно радует — матери стало каплю получше. По крайней мере, её ежедневные посиделки с бутылкой действительно заканчивались на паре рюмок, поэтому она была вполне себе… в норме? Наверное, ни один ребёнок не назвал бы подобное «нормой», если бы это происходило с их родителями, но Рома был рад, что ему не нужно сейчас переживать об ещё одном трупе в этом доме.       Осталось окончательно взбодрить маму какими-нибудь хорошими новостями. Например, о хорошенькой невесте. А чтобы это случилось, нужно пройти последнее испытание, самое сложное: внятно объяснить Полине, что, блять, вообще происходит. Правда в том, что хулиган и сам плохо понимал, поскольку видел лишь часть картины, но ему ведь и не нужно, ну… говорить правду. Главное — убедить Морозову, что его чувства к ней настоящие, и уговорить её не расставаться. Конечно же, его тянуло блевать от мерзости своих поступков. Они наслаивались друг на друга, затягивая Пятифана и не позволяя отказаться от уже случившегося. Чёрная дыра лжи оказалась ещё омерзительнее, чем хулиган мог себе вообще представить.       Дорога до школы показалась Роме слишком короткой за размышлениями об Антоне (на деле время поджимало, поэтому парень сделал справедливый вывод, что Бяша его ждать не стал). Интересно, очкарик сегодня вообще появится в школе? Он выглядел таким разбитым, но Пятифан упорно отказывался признавать, что всё действительно настолько плохо. Это ведь влияние момента заставило бывшего друга рыдать от отчаяния? Сегодня утром он проснулся, возможно, с опухшим лицом, но уже успокоившийся. Ему будет грустно ещё какое-то время, но скоро Петров поймёт, что любить парня — это ебалистика. Так должно быть.       Дети слегка толпились у ворот школы, что-то разглядывая. Рома заранее напрягся: в этом богом забытом посёлке что-то интересное всегда связано с чем-то плохим. Дьявол-то ничего не забывает. Впрочем, никаких трупов на школьном дворе не валялось: просто милицейский фургончик припарковался недалеко от забора. Пятифан растолкал мелких с прохода, тихо матерясь. Ну что они тут не видели? Вот Рома раз сто этот фургончик видел, благодаря большому опыту стычек с местным быдлом. Возможно, кто-то успел подраться в школе ещё до начала уроков… шустрые, конечно. И всё же чуйка подсказывала хулигану не расслабляться.       Нырнув в школьные двери, парень снова наткнулся на небольшое скопление людей, но изо всех сил старался это игнорировать, скрываясь в раздевалке. Там, к счастью, никого не было, и Пятифан принялся быстро избавляться от верхней одежды. Внезапно взгляд Ромы зацепился за небольшое зеркало в углу комнатки, где отразились его огромные мешки под глазами, честно заработанные несколькими бессонными ночами и постоянными размышлениями то о Полине, то об Антоне, то о себе. Наслаждаться этим зрелищем и дальше Пятифану не впирало, поэтому он поторопился скрыться от жуткого зеркала. Жаль, что от себя ему никуда не деться.       Быстрая пробежка по лестничным пролётам, и Рома благополучно оказался в знакомом классе географии. Правда почему-то кроме тучной географички духоту тут планировали наводить ещё и Лилия Павловна с рядом стоящим ментом. Прифигевший парень скомканно поздоровался с Полиной, но та выглядела слишком потерянно, чтобы заводить с ней диалог. Хулиган незаметно прошёл к своей парте, где уже развалился Бяша. Тот как ни в чём не бывало считал ворон, тихо перебрасываясь язвительными фразочками с недалеко стоящим одноклассником.       — Здарова, чё обсуждаете? — слегка напряжённо поздоровался Пятифан, пожимая протянутую другом руку.       — Гадаем, за кем менты припёрлись, на! — хмыкнул бурят.       Не успел Рома помочь им развить эту мысль, как голос классной руководительницы привычно перекричал гомон после прозвучавшего звонка на урок.       — Ребята, внимание, дело серьёзное. Успокойтесь и молча садитесь, — женщина строго, но всё равно как-то нервно призывала к дисциплине, — Вы ребята уже взрослые, поэтому, надеюсь, что панику раньше времени поднимать не станете. Сейчас лейтенант Тихонов вам всё объяснит.       Хмурый взгляд учительницы пронзил шепчущийся класс. Возможно, Роме показалось, но разве она только что не задержала на нём своё внимание? Ему с каждой секундой всё больше не нравилось происходящее.       — Здравствуйте, ребята. Не могу пожелать вам доброго утра, уж извините. Дело и правда серьёзное. Этой ночью мне позвонила мать одного из ваших одноклассников — Антона Петрова. Вчера примерно в девять часов вечера он вышел из дома, но так и не вернулся. Из-за… ситуации, которая случилась четыре года назад, мы не могли такое проигнорировать и тут же обзвонили ваших родителей. К сожалению, пока хороших новостей нет.       Рома едва слышал милицейского после слов «Антон Петров» из-за резко ускорившегося пульса, ударяющегося о его виски.       — Я бы хотел ещё раз провести с вами инструктаж, но в первую очередь лично спросить, не знаете ли вы об этой ситуации что-нибудь? Возможно, сегодня он остался с ночёвкой у одного из вас, а родители не в курсе? Или вы знаете, куда он мог пойти? Любая информация очень важна, поскольку… нам бы не хотелось повторения того инцидента.       У хулигана во рту пересохло. То есть им, блять, сейчас буквально преспокойно говорят, что есть нихуёвенькая такая возможность, что в посёлке опять завёлся маньяк. Пятифан неверяще поворачивается к Бяше, и в его глазах он читает именно то, о чём думает сам: «Охереть». Возможно ли вообще не паниковать с такими новостями?       — Пятифанов, — внезапно обратилась к парню Лилия Павловна, — Вы разве не вместе постоянно вертитесь?       Рома нахмурился, пытаясь понять: это его подозревают или реально пытаются помочь найти Петрова. Впрочем, одно другому не мешает.       — Я ничего не знаю, — сухо отозвался хулиган, — Сначала я пошёл домой без него, затем мы действительно встретились недалеко от границы посёлка, но потом разошлись по домам…       Рома поймал недоумевающий взгляд Бяши и едва сдерживающей слёзы Полины. Милицейский быстро оценил обстановку и попросил троицу выйти и поговорить с ним с глазу на глаз. Что же, Пятифан отметил, что у этого мусора неплохие дедуктивные способности: понял ведь, что это не простые переживания за друга.       Когда мужчина вывел их в коридор, а потом загнал в какой-то пустой класс, тишину нарушил его же голос:       — А теперь рассказывайте. Что-то явно произошло, — заключил Тихонов, кивая на раскрасневшееся лицо Морозовой, которая едва успевала стирать слёзы.       Хулигану было неловко просто стоять, пока скрипачка заходилась в истерике, поэтому он осторожно коснулся её плеча, одновременно пытаясь выдавить из себя хоть слово:       — Вчера мы с Полиной шли вместе после школы, разошлись по домам, не прошло и получаса, как меня выдёргивают из дома обратно. Она пришла к моему крыльцу примерно в таком же состоянии, как сейчас, — сквозь ком в горле, отчаянно хрипел Рома.       — Всё потому, что, как только я зашла домой, ко мне постучался Антон, — девушка изо всех сил старалась взять себя в руки, но её голос упорно продолжал дрожать, — Он выглядел странно… такой взбешённый. Но я сразу поняла, что он очень плохо себя чувствует, потому что он весь дрожал и был таким бледным… очень бледным. Я хотела узнать, что с ним случилось, поэтому согласилась отойти к пустырнику. Но, как только мы там оказались, он словно с цепи сорвался! Начал обвинять меня в том, что я мешаю ему… э-э-э, — растерялась Морозова, не зная, как сформировать что-то такое смущающее и озвучить не просто взрослому человеку, а милицейскому.       — Он стал наезжать на неё, что, мол, она нам дружить мешает. Ну да, возможно я слегка его с Бяхой киданул, но что поделать? — постарался выкрутиться Рома.       Бяша тем временем слушал лучшего друга с не меньшим вниманием, нежели страж порядка, потому что… охуеть можно, почему всё самое интересное без него опять? Когда рассказ дошёл до момента драки, бурят едва челюсть словил. В смысле, блять, Петров больше не в их банде? Пятифан при мусоре это, конечно, не озвучил, но сам факт драки на таких серьёзных щах говорит сам за себя.       — Спасибо за информацию, ребята, это очень поможет расследованию, — в конце пересказа заключил лейтенант, — Можете возвращаться на урок. Я скоро подойду к вам, чтобы закончить инструктаж.       Хулиган только хотел кивнуть и удалиться, как осёкся:       — Поможет расследованию? Не поиску?       Полина с Бяшей, уже вышагнувшие за порог класса, подозрительно оглянулись. Милицейский под прицелом трёх пар острых глаз тяжело выдохнул:       — Мы просто всегда предполагаем худшее, не забивайте голову, — бросил мужчина и поспешил покинуть помещение первым.       

***

      В течение всего скучного инструктажа и после него тоже Рома не мог прекратить «забивать голову» мыслями об Антоне. Ясно, что такие новости встревожили весь класс, именно поэтому ребята уже шептались о том, что следует спросить у Пятифана на близящейся перемене, но для хулигана ситуация была острее в тысячу раз. Стал ли именно он причиной пропажи? Вряд ли его чувства настолько сильны, хах. К тому же, очкарик ведь возвращался домой, его видели, его могли, чёрт побери, остановить. Почему никто ничего не предпринял? Складывалось впечатление, словно Антон им всем помахал ручкой, вышел из дома, а те с милыми улыбками проводили его, совсем не сопротивляясь. Какой же, сука, тупизм.       Уроки потекли один за другим просто уничтожающе медленно. У Ромы очень скоро заболела голова, потому что его всё так злило, что хотелось послать нахуй буквально всех, но сделать этого он, конечно, не мог, потому что большая часть его потенциальных жертв даже и мимолетного взгляда на хулигана не бросала, а значит, у него не было оснований им что-то предъявлять. Такие бессмысленные рассуждения и агрессия отвлекали парня от нарастающего чувства собственной вины. Он просто не мог быть непричастен к случившемуся…       — Рома, ты здесь? — помахала перед лицом парня Полина.       — А, что? Прости, я всё прослушал, — на автомате извинился Пятифан, пытаясь сфокусировать взгляд на девушке.       — Ты такой бледный… нормально себя чувствуешь? — взволнованно поинтересовалась Морозова.       Конечно же, блять, нет. Кажется, адреналин не отпускал его с тех пор, как он посмотрел в глаза милицейского, поэтому руки нещадно дрожали, сжимая в кармане нож-бабочку, а сердце так грохотало, что он пропустил мимо ушей все замечания учителей об его рассеянности. И вот надо же, Антон по сути всего лишь прогулял школу, а Роме уже не терпелось сорваться с места и самостоятельно обнюхать каждый метр посёлка, чтобы найти очкарика.       — Может, к медсестре? — предложила скрипачка, когда молчание собеседника чересчур затянулось.       А ведь действительно! Как он не додумался, что свалить можно так просто, не придумывая лишних выкрутасов? Хотя, будем честны, сейчас он вообще мало до чего мог додуматься.       Звонок внезапно ознаменовал начало нового урока, но хулигану уже было плевать. Он быстро поблагодарил Морозову за идею, попрощался с Бяшей и, не забыв рюкзак, полетел на первый этаж. Там медленно рассасывалась толпа, уже очевидно опаздывающая на занятие. Пятифан не обратил на них внимания, сосредоточившись на том, чтобы доползти до медсестры на своих почти ватных ногах. Видок его действительно впечатлил бедную старушку, а температура и подавно. Подумаешь, «37,5», ничего страшного.       Страшное случилось тогда, когда Рома вылетел из кабинета по направлению к раздевалке и случайно зацепился взглядом за доску объявлений, почти спотыкаясь. Дрожащие зрачки с трудом сфокусировались на чёрно-белом листке на фоне коричневой панели. Какое ужасное сочетание — он возненавидел его сиюсекундно, медленно приближаясь на теперь действительно ватных ногах. Вспотевшие ладони рефлекторно стали поглаживать нож в кармане, но это нихуя не помогало. Боль в груди почти заставила его осесть на пол, когда, находясь достаточно близко, у него не осталось возможности ошибиться и прочитать неправильно: «ПРОПАЛ РЕБЁНОК», а снизу разглядеть фотографию скромно улыбающегося Антона.       Блядство       В одну секунду захотелось и выть, и кричать, и бессильно разбивать кулаки о стену. Эти грёбаные бумажки не вешали, когда ребёнок просто прогуливал школу, не предупредив родителей. А ещё даже действительно просто потерявшихся людей начинали искать с листовками только через пару дней, когда у стражей порядка опускались руки. Не прошло и ёбаных суток, а Петрова уже отчаялись искать? Парень не знал, что и думать, чтобы не травить душу сильнее, но оставалось только признать, что милиция нашла весомый повод заранее запастись помощью жителей. Например, поводом могли стать определённые улики.       Точно, улики! Раз уж мусора отказываются продуктивно работать сами, но в то же время молчат в тряпочку о чём-то, то Пятифан сам разберётся. Парень быстро взял себя руки и побежал в раздевалку, старясь не грохнуться по пути из-за закружившейся головы.       

***

      Расследование надо начинать с места преступления, а таковым Рома посчитал дом Петровых. Очевидно, что очкарик вернулся домой не за тем, чтобы попрощаться с родными. Он ведь не совсем идиот, правда? Скорее всего что-то случилось по его возвращении. У Ромы внутри всё сворачивалось от предположений, поскольку это место он считал своим душевным оазисом и ему было больно думать, что это был лишь мираж.       — Здравствуйте, — глухо поздоровался хулиган.       И без того худое лицо Карины за эти несколько часов осунулось ещё сильнее. Глаза были красными от лопнувших капилляров, а веки опухшими, очевидно, из-за слёз и отсутствия сна. Всё это пуще прежних событий напугало Пятифана. Медленно, но верно осознание реальности проникало в его мозг: всё действительно серьёзно.       — Ах, это ты Рома, привет, — с болезненной ноткой разочарования ответила женщина, оно и понятно: она ждала совершенно другого человека, — Что тебя сюда привело? Антона… нет дома.       — Тёть Карин, я уже обо всём в курсе, — парень в порыве сочувствия опустил свою широкую ладонь на сейчас такие хрупкие плечи матери его друга, — И я хочу помочь расследованию, так что… можно я осмотрюсь в его комнате?       — Делай, что хочешь. Милиция всё равно тут уже всё вверх дном перевернула, но если тебе так будет спокойнее… — она горько усмехнулась, но Пятифан продолжал чувствовать мелкую дрожь под пальцами, даже когда она прекратила странно ухмыляться.       Рома прошёл мимо обеспокоенной женщины, надеясь, что все они преувеличивают и нет никаких поводов для истерики. Главы семейства на горизонте не наблюдалось, видимо, мужчина единственный, кто смог сохранить здравость рассудка и поехать на работу. Однако хулиган расслышал, что у Оли, чья комната была по соседству с Антоновой, сформировалось другое впечатление о ситуации. Сквозь тонкие деревянные стены были слышны её редкие тихие всхлипы, так что Пятифан сообразил, что основной удар по психике она уже отплакала. Он не будет травить ей душу в попытке успокоить.       Дверь же в комнату самого Антона была приоткрыта, поэтому Рома с лёгкостью толкнул её вперёд, тут же замечая лёгкий беспорядок. Не понятно, кто его оставил: сам хозяин дома или следователи; в любом случае, хулигана это сейчас не сильно волновало. Надо отметить, что по пути сюда он был увереннее в своих силах как-то помочь и что-то обнаружить, сейчас же парень в ступоре старался зацепиться глазами хоть за что-то интересное.       На самом деле, в комнате не было так уж много вещей: кровать, шкаф, тумбочка да рабочий стол, слегка запачканный краской. На подоконнике ничего не стояло, на стенах висели рисунки годовалой давности — едва ли они что-то значили. Кровать была не заправлена, очевидно, что её обыскивали. Естественно, то же касается и шкафов, тумбочки и стола. Ни Рома, ни милиция не знали, что должны были тут обнаружить, но очень надеялись на записку с содержанием в роде «Ушёл туда-то, не ищите». Его бы мигом нашли, но раз мусора решили развесить объявления, то на подобный подарок судьбы Пятифан может не расчитывать.       Хулиган сначала с большим энтузиазмом прощупывал каждый миллиметр кровати, затем с чуть меньшим рвением перебирал вещи в шкафу, а затем просто смахнул пыль с прикроватной тумбочки. Вообще ничего подозрительного. И это чертовски пошатнуло его моральный дух, но у него оставалась надежда на стол. Этот предмет интерьера по сути был «слоном в комнате» для расследования, и только поэтому Рома оставил его напоследок.       Боясь спугнуть удачу, Пятифан задержал дыхание. Его глаза заблуждали по корешкам неубранных на полки учебников, он полистал их, чтобы убедиться, что в этом нет никакого смысла. Однако сдаваться было слишком рано, поэтому он стал открывать и тетради для разных предметов. Записи Петрова заставили его улыбнуться воспоминаниям, когда хулиган верил, что у всех очкариков, тем более художников, очень красивый почерк. У самого Ромы был и того хуже, но эта мысль не успела добежать до его сознания, когда парень перелистнул очередную страницу.       Антон красиво рисовал и занимался этим почти неосознанно на постоянной основе, поэтому все поля его тетрадей были исписаны бессмысленными закорючками. «Были» ключевое слово, потому что на этой странице Пятифан смог угадать смутно знакомые глаза и нос. Парень повернулся к окну, чтобы взглянуть на отражение и убедиться, что это действительно его черты лица. Что же… он был польщён. А если быть точным, то смущён, поэтому поспешил пролистать тетрадь дальше, но это было ошибкой, потому что там Рому встретили не только его едва узнаваемые глаза и нос, но ещё и губы, и челюсть, и брови и даже небрежно заштрихованные пряди волос.       Хулиган одёрнул себя. Нет ничего такого в том, чтобы нарисовать человека. Не вечно же очкарику просто бессмысленные каракули выводить. Тем более, Пятифан постоянно крутится рядом, Петров наверняка хорошо запомнил его лицо, так что и рисовать проще. Успокоив себя таким образом и отложив тетрадь от греха подальше, Рома продолжил поиск.       Как оказалось, эта тетрадь была лишь началом. Буквально. В каждой, абсолютно каждой следующей парень мелко подрагивающими руками пролистывал собственные портреты. Это уже действительно напрягало, но… Пятифан ведь знал, что Петров к нему неравнодушен, это не должно так сильно его удивлять, наверное.       Однако оно, блять, удивляло. Рома чувствовал, как с каждой новой страницей сердцебиение становилось всё более хаотичным. Парень крайне медленно, похолодевшими пальцами листал помятую тетрадь литературы, с ужасом замечая, что Антон не рисовал никого, кроме него. Пятифан, стараясь сохранить спокойствие, отложил тетрадь, но через пару секунд отбросил любые попытки сдержать панику и размашистыми движениями стал сваливать вещи с полок друга.       — Пиздец, — проглотил ком в горле Рома, опуская глаза на вывалившиеся на пол вещи.       Под его ногами были разбросаны тетради, альбомы, скетчбуки и просто листки. И везде. Пятифан судорожно вздохнул. Везде было его лицо. На каждой случайно открытой странице.       — Нет, нет, нет…. — хулиган, внутренне сжавшись, стал пролистывать то, что не раскрылось само, но результат был тем же — его ёбаная улыбка, профиль и другие ракурсы, даже в случайных набросках рук он узнавал собственные вены.       У Ромы по спине побежали мурашки, в горле пересохло. Он судорожно пытался осознать это. Всё ведь не может быть настолько плохо, правда? Он не… не думал, что Петров… даже не подозревал, что друг… В голове всё так путалось, но всё равно неизбежно складывалось в одну мысль: Антон был влюблён в хулигана гораздо сильнее, чем тот мог вообще представить. Парень глубоко дышал, не понимая, что должен на самом деле чувствовать. Удивление, благодарность, страх, неприязнь, возможно, радость? Взаимность и вина за неё — вот ответ Пятифана. Он с трудом сглотнул ком горле:       — Я смогу всё исправить, — одними губами прошептал Рома, оглядываясь на пейзаж за окном. Я называю тебя ёбаной тварью Я пока держусь, но ещё чуть-чуть и, бля буду... И не надо думать, что с нами что-то не так Один шаг разделяет ненависть и любовь И мы давно уже сделали этот шаг Много шагов. Щенки — Ненависть       

***

      Следующие несколько часов хулиган провёл, шарахаясь по всему посёлку. Сначала он занимался этим довольно бодро: заглядывал в каждый двор, под каждый куст и расспрашивал прохожих. К счастью или сожалению, посёлок был маленьким, поэтому, чтобы прочесать его вдоль и поперёк, ушло всего-то часа четыре. Однако за это время в состоянии Пятифана произошли значительные метаморфозы. После каждого безрезультатного обыска ближайшей лавочки он всё больше посматривал в сторону леса, но потом давал себе мысленную пощёчину — Антон бы туда не ушёл. Правда ведь? Этот очкарик ещё тот ссыкун, от каждого шороха в кустах вздрагивал, а потом к Роме жался. Они ведь его не просто так с Бяшей почти за ручку до школы водят… И всё же все эти прекраснейшие аргументы разбивались о реальность, где в посёлке об Антоне ни слуху, ни духу. Как сквозь землю провалился. И лучше бы он сделал именно это, потому что хулиган бы его оттуда голыми руками вырыл, а что делать, если Петров и правда забрёл в лес? Пятифан, конечно, там немного ориентируется, но кто знает, как далеко мог уйти очкарик?       С каждой секундой это звучало всё более правдоподобно, поскольку окна друга выходили прямо на этот несчастный таёжный частокол, который любого способен свести с ума своей мрачностью. А ещё лес, должно быть, остался последним местом, где менты не успели всё осмотреть. Такие же трусы, как и сам хулиган.       Рома обречённо выдохнул: если он действительно хочет найти Антона и сделать хоть что-то, чтобы ему помочь, то надо прекратить наматывать сопли на кулак и отрицать очевидное. Возможно, Пятифан сдохнет в одном из тамошних оврагов, споткнувшись о корень одного из этих громадных деревьев, но это всё равно того стоит. Ему не хочется «счастливо» жить с Морозовой, зная, что таким образом он уничтожил Петрова. Другого выхода, где ему не надо задействовать девушку, он тоже до сих пор не придумал, но сейчас его это мало волновало — разберётся на месте.       Пока внутри себя Рома пытался разобраться в чувствах и желаниях, ноги привели его к крыльцу собственного дома именно в тот момент, когда он остановился на потребности найти Антона. Пожалуй, сейчас нет ничего важнее, остальные проблемы по крайней мере не угрожают их безопасности… К слову о ней, Пятифан вернулся домой с намерением запастись всем необходимым перед походом в чащу леса. Уже темнело, так что ему был необходим фонарик, а ещё хоть какое-нибудь оружие, если ему совсем не повезёт наткнуться на дикого зверя. Впрочем, ничего такого у него дома не водилось, поэтому ради хотя бы мнимого успокоения хулигану осталось лишь мрачно заточить нож-бабочку. В мыслях промелькнуло взять с собой провиант, но в холодильнике, как и всегда, мышь повесилась. Рома невесело хмыкнул на свой урчащий живот, отыскал глазами последнее яблоко с их с мамой запасов и сгрыз его, параллельно надевая штаны поплотнее, поскольку предчувствовал долгую прогулочку.       Когда всё было готово и парень стоял напротив входной двери, он вдруг поднял глаза, натыкаясь взглядом на пыльную иконку. Пятифану хотелось истерично смеяться от внезапного желания помолиться. Если бы это помогло, он бы уже добежал до ближайшей церкви, однако Бог давно покинул этот чёртов посёлок… Ну всё, хватит трусить, отвлекая себя бессмысленными рассуждениями — они не помогут найти Антона.       Хулиган крепче перехватил фонарь, перешагивая через порог. На улице была, на удивление, хорошая погода. Слабый ветерок слегка трепал пряди, выбивающиеся из-под шапки, но в остальном всё было спокойно. Рома понадеялся, что это можно расценивать хорошим знаком. Парень твёрдым, возможно даже слишком твёрдым, можно сказать, деревянным шагом направился к кромке леса, встречаясь взглядом с бездонными глазами-дуплами тайги. Они насторожённо наблюдали за ним, за каждым его движением или вздохом, поражаясь смелости или безумству позднего гостя. Пятифан же упорно игнорировал эти гляделки.       К концу этого дня он, наконец, начал осознавать, что с Антоном правда могло что-то случиться. Он мог сбежать в лес, заблудиться там, споткнуться и потерять сознание или вообще переломать все ноги. Мало того, теория про появление нового маньяка больше не казалась такой бредовой под тенью от узоров крон чернеющих силуэтов деревьев. Рома бы не удивился, встретив сейчас какого-то подозрительного мужичка — атмосфера вполне предполагала. Сердце щемило от беспокойства.       Весна уже наступала на пятки зимы, поэтому темнело гораздо позже, чем пару недель назад, но даже так сейчас без фонаря Пятифан бы врезался в первое попавшееся дерево — лес обволакивала кромешная темнота. Тут был едва ощутим слабый ветерок, но тревожный шёпот листвы всё равно настигал, нагоняя тоску. И всё же хулиган шёл дальше, освещая фонарём каждый голый кустик и девственно гладкий сугроб. Никаких следов. Впрочем, это и не удивительно, поскольку за целые сутки все пути могли заместись сотню раз. Такие размышления не добавляли оптимизма Роме, потому что это значило, что Петров, скорее всего, просто-напросто не смог найти дорогу домой по своим следам.       И в этом полностью вина Пятифана.       Всё, что сейчас происходит, произошло из-за него. Это он ответственен за все слёзы, что успели пролить близкие Антона. Это из-за его поведения Петров сейчас не спит в своей уютной постели, а блуждает в лесу. Как давно друг ел, замёрз ли? Жив ли? Есть ли право у Ромы называть Антона своим другом после того, что он ему наговорил? После того, что сделал?       Пятифан пытался сформулировать, что же конкретно он сделал, но выразить это одним словом не получалось. Нагло врал; пользовался ситуацией, чтобы выкрасть запретный поцелуй; игнорировал; разбил сердце; изменил собственным чувствам, ранив тем самым чужие. И во всём этом не было ни грамма «хороших намерений». Рома и пальцем не пошевелил ради Антона, им двигал лишь иррациональный страх одиночества. Правда ли Пятифан верил, что хорошая невестка как-то спасёт его мать от пьянства? Давно пора признать, что это бред. Её спасёт только городской наркологический диспансер. Тогда зачем… зачем парень строил из себя невесть кого? Это было настолько глупым, что ему не хотелось этого признавать до сих пор, но сейчас, оглядывая каждый метр в надежде наткнуться на знакомые голубые глаза, ещё глупее кажется продолжать придерживаться лжи.       Правда в том, что Рома бесхребетный трус — ни больше, ни меньше. Чувства, которые вызывал в нём Антон, его слова, его улыбка и каждый взгляд, лучащийся обожанием, оказались пугающим цунами. На самом деле, хулиган не был готов к тому, чтобы любить. Однако ещё больше он не был готов к тому, чтобы любить парня.       Как бы на такие новости отреагировали окружающие? Одноклассники? Полина? Бяша? Мама, в конце концов?! Пятифан предпочёл прогнуться под мнением других людей, не обращая внимания на любимого человека, потому что на самом деле был силён только физически. Ему было элементарно страшно пережить все эти косые взгляды, даже если не было никакой гарантии их появления. Но Рома был убеждён, что подобный грех могут простить кому угодно, но не ему. Никто и никогда не делал ему послаблений, хулиган всегда считал, что и не нуждается в них, но… Возможно, всего один раз в жизни он сможет отстоять свою прихоть.       Быть с Антоном       Пятифан больше не отступит. Будьте прокляты его слабость, трусость и свиные рожи недовольных его выбором людей.       С каждым шагом лес сгущался всё сильнее, фонарик был слишком ярким пятном в этой кромешной темноте. Возможно, из-за этой чрезмерной яркости парня заметят какие-нибудь хищники, но пока был шанс, что этот свет сможет заметить и Антон, Рома даже не подумает выключить устройство. Сапоги с чавкающими звуками погружались в снег, и Пятифан старался не думать о том, на что наступает. Пусть это будет снег. Даже если сейчас слишком холодно для его таяния, пусть это будет просто снег.       Хулиган медленно опустил фонарик ниже, освещая мокрую землю под своими ногами. Тут действительно был просто снег. Забавно. Огромные сугробы начали таять слишком неожиданно для Ромы, хах… Должно быть, у него уже паранойя. Парень судорожно выдохнул, делая несколько нарочито смелых шагов вперёд, не освещая то, что впереди. На его удачу, на пути длиной в пару метров не оказалось ни одного дерева. Он просто продолжал идти, не поднимая головы, пока не понял, что фонарик стал работать слишком сильно. Стоп, он же и так включён на максимум. Пятифан заозирался по сторонам, пытаясь сообразить, почему вдруг стало ощутимо светлее. Должно быть, он обезумел, потому что ему понадобилось несколько мгновений, чтобы понять, что над ним навис знакомый блин луны.       Хулиган тихо хмыкнул на свою нерасторопность. Да уж, надо быть повнимательней, а то Антона он тут и днём с огнём не сыщет. Парень более тщательно осмотрел место, где оказался, внезапно ощущая приятное дежавю. Кажется, тут не было снега, потому что сапоги перестали отвратительно хлюпать, а деревья внезапно поредели, создавая почти правильный круг. Всё ещё достаточно густая без фонарика темнота не давала Роме полноценной картины, но он смутно вспоминал, что этот Новый год он с ребятами встречал где-то в этих краях. В тот день он узнал о чувствах Петрова… Пятифан заранее приготовился к появлению горечи на языке, но вдруг осознал, что глупо улыбается. Принять свои и чужие чувства оказалось так приятно. Однако его улыбка сползла, когда носа коснулся противный сладковатый запах гнильцы.       — Что за… — Рома вмиг вспотевшей ладонью перехватил фонарик покрепче, обводя лучом света весь периметр.       Хотя правильнее было бы сказать, что он просто мазнул им по окружению, боясь действительно что-то заметить. И, чёрт побери, трюк не сработал, потому что краем зрения он всё же заметил нечто возле поваленного ствола дерева. Сердце пропустило удар, предчувствуя нечто ужасное. Рука отказывалась работать, чтобы у парня появилась возможность лучше осмотреть то место.       Если это Антон, то почему тут запах гнили?       Пульс набатом стучал в висках, подгоняя. Пожалуйста, пусть это будет не он. В конце концов, хулигану ничего не оставалось, кроме как в то же мгновение направить свет под дряхлый ствол. Пятифан сглотнул, почему-то с трудом фокусируя зрение.       — Блять… — резко выдохнул парень.       Чернеющая древесина непоколебимо придавливала к земле грязно-рыжую тушку. Неизвестным нечто и источником противного запаха оказалась грёбаная дохлая лиса. Её тело ужасным образом было раздавлено поперёк виднеющихся из-под облезлой шкуры позвонков. Клочки шерсти поблёскивали на сырой земле, не тронутые ни снегом, ни дождём, ни ветром. В самом же теле были видны разъеденные волокна мышц и органов, оголявшие переломанные косточки. Рома приблизился к мёртвому животному, присаживаясь на корточки и внимательней оглядывая лысые сгнившие куски плоти. Теперь запах стал настойчивее, и к горлу подкатывала тошнота, но парень, словно заколдованный, продолжал разглядывать изуродованную лису. Интересно, давно она тут? Судя по запёкшейся крови и степени разложения, давненько. А почему до сих пор ни один хищник не…       — Рома? — тихий и холодный, словно дуновение ветра, голос пристрелил Пятифана к месту.       Хулиган вздрогнул и тут же вскочил, освещая предположительный источник звука. На полянке, кроме него самого, всё ещё не было ни единой живой души, что заставило спину покрыться мурашками, а свободную руку потянуться в карман за ножом-бабочкой. Ему ведь не послышалось, правда? Шёпот был едва уловим, но в гробовой тишине леса выделился так резко, что адреналин запустил сердце Пятифана с двойной силой. Чёртов пульс теперь заглушал любые посторонние звуки, заставляя парня полагаться лишь на зрение.       И оно не подвело. Свет фонарика ловко выхватил странный далёкий силуэт в частоколе сосен и елей. Он был настолько неподвижен, что любой другой на месте Ромы мог подумать, что это всего лишь необычное дерево или куст. Однако же хулиган знал эту сутулую фигуру лучше, чем собственное лицо.       Антон смотрел на него, не намереваясь двигаться с места, словно не осознавал, что его уже заметили.       Пятифан со смешанными чувствами продолжал пялиться на друга, которого так отчаянно искал всего пару минут назад. Что-то было не так, но сейчас это в последнюю очередь волновало его. Парень задавил своё дурацкое предчувствие, делая первый несмелый шаг в сторону Петрова. Тот не реагировал. Рома приблизился ещё на метр, пытаясь сглотнуть несуществующую слюну и подавить дрожь в коленях от облегчения.       По крайней мере, Антон жив       Хулиган ступал медленно и тихо, боясь спугнуть товарища, словно дикого зверька. И всё же очкарик не сдвинулся ни на дюйм, сопровождая Рому немигающим взглядом. Странностей становилось всё больше, потому что теперь Пятифан понял, что на Петрове нет этих его нелепых очков. Он же без них, как слепой котёнок. Тем более в такой темноте. Тут даже хулигану сложно без фонарика передвигаться.       Когда между ними осталась жалкая пара метров, Антон, наконец, ожил. Сначала он нахмурился, затем медленно провёл кончиками пальцев по собственной покрасневшей щеке, и ещё раз уже гораздо резче. Его глаза внезапно расширились то ли от испуга, то ли от злости.       — Где она? — слабый дрожащий голос вновь разрезал тишину.       Очкарик проверил ещё несколько раз, но это не вернуло тепло папье-маше его лицу. Маска. Она ведь была на нём. Он бы не посмел её снять. Он больше не сможет без неё жить. Нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет. Почему именно в тот момент, когда его защита пропала, он встретил Рому?       Рома. Просто от одного этого слова в животе вновь начинало что-то мерзко ворочаться. А тот всё продолжал смотреть на Антона этими чёрными в такой темноте глазами, словно на восьмое чудо света. Нет, нельзя встречаться с ним взглядом: наверняка это смертельно. Дрожь из голоса очкарика распространилась на всё его тело, пока он пытался не думать о том, что хулиган здесь.       — Кто «она»? — глухо выразил недоумение Пятифан, стараясь сделать незаметный шаг вперёд, ближе к другу.       Блять, он действительно прямо здесь       Петров через боль и проступившие на глазах слёзы сглотнул ком в горле. За что ему это? Он сбежал в лес, чтобы больше никогда не видеть это лицо, так почему оно до сих преследует его? Может, это мираж? В тайге такое бывает? Парень сделал шаг назад.       — Моя маска, — тяжело дыша, прохрипел Антон.       Силуэт Ромы не дрогнул от упоминания спасительной маски, как на это рассчитывал Петров. Он настоящий. Хулиган перед ним настоящий. Осознание волнами накрывало очкарика, придавливая к земле и заполняя глаза болью. Бабочки больше не могли летать, но их крылья из последних сил трепетали, сопротивляясь вязкой слизи, покрывшей все внутренности. Антон устал от этих чувств, не дающих ему двигаться вперёд.       — Понятия не имею, о какой маске ты говоришь, — прекратил свои попытки приблизиться Пятифан, — Давай разберёмся с этим завтра, а сейчас пошли домой, ладно?       О… ого. Так вот, как они теперь играют. Будут делать вид, что ничего не произошло. Забавно, но Петров не собирается подчиняться очередным глупым правилам, потому что в лесу все они теряют смысл. И как бы он хотел, чтобы его влюблённость тоже потеряла смысл. Ему было так хорошо в этом сером мире под маской, так почему краски вновь вернулись при виде Ромы. Зачем он сюда пришёл? Хочет добить Антона? Сердце кольнуло от этой мысли, но разве это уже не слишком? Чем он заслужил такое отношение? Обида заставила внутри закопошиться что-то бесформенное, и это были далеко не бабочки.       — Нет, либо возвращай мою маску, либо проваливай, — едва сдерживая позывы заплакать, провыл очкарик, в конце срываясь на горячий шёпот.       — Антон, — с силой выдохнул Рома, внезапно переставая осторожничать, сокращая расстояние между ними за два шага до нуля, — Я пришёл за тобой.       Петров задохнулся, не успев отступить. Широкие ладони, о которых он мечтал каждую блядскую ночь, без предупреждения с таким отчаянием прижали его к чужой груди в объятьях, что очкарик не придумал ничего лучше, чем громко разрыдаться, хватаясь за чужую кожанку в страхе потерять вновь обретённое тепло. Если бы только на нём была маска, этого бы ни за что не произошло. А теперь ему приходилось глотать слёзы, сдерживая стоны от боли в горле, которое словно кто-то сжал колючей проволокой. Внутри творился хаос. Эти объятья не принесли ни грамма облегчения, потому что всё, что он боялся потерять, он, в конце концов, потерял. И этот момент не станет исключением.       За что Рома его так ненавидит? Почему продолжает всаживать ножи в спину даже после того, как Антон сдался? Петров собирался оставить его навсегда, он не хотел причинять ответную боль, наверное, потому, что в его душе продолжала теплиться надежда на то, что это исключительно его вина, что он заслужил это. Но что, если нет? Что, если всё это происходит по вине… Ромы? Ужасное предположение заставило парня вздрогнуть.       — Тише-тише, — Пятифан продолжал баюкать Петрова в своих руках, поэтому мог явственно ощутить даже надрывистое дыхание друга, — Прости идиота, ладно? Мне очень стыдно за своё поведение, но я не думаю, что сейчас подходящее время и место для разговоров. Всё будет хорошо, пошли домой.       Антону внезапно захотелось рассмеяться. Ничего больше не будет хорошо. Ничего не могло больше быть хорошо с самого приезда Петрова в этот чёртов посёлок. Рома снова ему врёт. Зачем? Нет ничего более жестокого, чем вселять ложную надежду на жизнь умирающему.       Хватит       С него хватит всего этого дерьма       Антон умрёт, но, по крайней мере, не один       — Ты правда обещаешь, что всё будет хорошо? — тихо поинтересовался Петров, начиная водить руками по спине Пятифана в ответ на его поглаживания, словно пытаясь успокоить чужие нервы, — Сейчас мы пойдём домой, поговорим, и ты перестанешь меня отталкивать? Бросишь Полину? Склеишь мою семью по кусочкам? Будешь любить меня?       Ромины руки замерли, прекращая самый большой акт выражения любви в его жизни. Это было таким большим шагом для него — просто признать свои чувства, что про всё остальное он попросту забыл. Мир не крутился вокруг них, поэтому Пятифан не мог пообещать, что наладится абсолютно всё. А ещё он понятия не имел, как решить уже существующие и только грядущие проблемы.       Ничего удивительного — Антон знал, что собеседник промолчит на прямой вопрос. А всё потому, что прокололся. Если его планом было уничтожить Петрова, то фразы о светлом будущем слишком ярко выделились, открывая Петрову правду о происходящем. Ещё вчера Рома с ненавистью в глазах прогонял его, а сейчас пытается рассказать какие-то сказки про то, что ему жаль.       Очкарик слегка отстранился, оставляя свои ладони где-то на чужих тазовых косточках:       — Можешь не отвечать, я всё понимаю, — горько усмехнулся парень, убирая свои руки в карманы.       Рома большими оленьими глазами наблюдал, как мрачнел Антон. Опять он всё портит…       — Нет, ты не понимаешь! — вдруг вскинулся хулиган, выхватывая чужую ледяную ладонь и тут же согревая её в своих собственных, — Я… я тебя… я хотел сказать, что… — Пятифан на мгновение замер, делая глубокий вдох и выдох, параллельно мысленно ругая себя за слабость, — Я люблю тебя.       Петров широко распахнул глаза, шокированно разевая рот. Что он только что услышал? Это звучало, как сон. Или кошмар, потому что низ живота отвратительно потянуло. Только не это. Происходило что-то безумное, не укладывающееся в многострадальном сознании. Именно поэтому свободная ладонь Антона без тени сомнения мягко легла на чужую, покрасневшую то ли от холода, то ли от смущения щёку. Рома слегка вздрогнул, не ожидавший такой смелости со стороны зажатого очкарика.       Дыхание обоих парней сбилось ещё сильнее из-за вмиг накалившейся обстановки. Теперь они могли чувствовать переживания друг друга благодаря покалываниям на пальцах от соприкосновения с чужой кожей, тёплой влаге на кончике носа из-за слишком сильной близости и трепету ресниц от страха оказаться дальше хотя бы на миллиметр.       Пятифан судорожно выдохнул, позволяя себе отдаться моменту и обещая не пожалеть об этом позже. Он направил ладонь Петрова в своих руках ко второй щеке, приникая ближе к очкарику. Между ними была небольшая разница в росте, но даже она позволила Роме нависнуть над Антоном, напоминая последнему о том, почему они тут оказались. Потому что он был влюблённым дураком, нуждающимся в этих широких плечах, как в кислороде.       Бабочки в животе задыхались в томительном ожидании кульминации, как и сами парни. Пятифан опустил свои ладони на чужую талию, притягивая Петрова ещё ближе. Очкарик сглотнул вязкую слюну, когда ощутил дыхание хулигана на своих губах. Это не было похоже на тот раз в доме Галкиных. Антон больше не сходил с ума от крепкой хватки на своём теле и от шершавости обморожённой из-за него Роминой кожи. Он не терял рассудок только потому, что терять больше было нечего.       Однако Роме было что терять и он, безусловно, это потерял, коснувшись чужих ледяных губ своими еле тёплыми. Пятифан горячо выдохнул в поцелуй, тая от ощущений, которые мог подарить ему только Антон, медленно двигая губами, таким образом делая происходящее до губительного томным. Однако всё стало ещё хуже, когда тонкие цепкие пальцы Петрова стали неспешно гладить его скулы и щёки, постепенно сползая на шею. Рома дышал через раз, боясь нарушить интимность момента своей несдержанностью. Глаза затмила сладостная пелена удовольствия, заставляя промёрзшее тело мелко дрожать и слабеть.       Наконец, Антон не выдержал и хмыкнул, в следующую секунду его руки плотным кольцом сомкнулись на шее хулигана, а колено со всей силы ударило в чужой пах. По лесу разнёсся задушенный болезненный вой, но Петров не обращал внимания ни на него, ни на напуганные и ничего не понимающие покрасневшие глаза Ромы. Очкарик сосредоточился на том, чтобы опрокинуть согнутое в агонии тело хулигана на землю и придавить его своим собственным, не ослабляя хватку на шее в надежде закончить всё как можно скорее.       Пятифан же безуспешно пытался осознать, что, блять, произошло за пару грёбаных секунд. Вспышка боли выбила из головы все мысли, которых и так толком не было. Но положение усугубляло то, что, сколько бы он ни пытался, у него не получалось вдохнуть и капли кислорода. Пятна перед глазами отказывались рассеиваться, поэтому парню не оставалось ничего, кроме как корчиться от боли и наугад пытаться оттолкнуть нападавшего, освободиться из захвата. Из глаз против его воли потекли слёзы. Нет, он не должен плакать, только не перед Антоном. От этой мысли в груди расползлось что-то противное… осознание того, что Петров его отверг? Или того, что сейчас пытается убить? Отчаяние с каждым мгновением всё сильнее сковывало конечности: почему всё должно закончиться так? Разве хулиган заслужил чем-то смерть от любимого человека?       Внезапно его голова прояснилась, хулиган отчётливее ощутил чужие ладони под своими и без особой надежды сжал запястья Петрова, пытаясь отвести их от него подальше. Ледяные пальцы Антона, словно действительно застывшие, с трудом отрывались от шеи некогда возлюбленного. Очкарик не желал сдаваться так просто, поэтому глоток воздуха стоил Роме расцарапанной шеи, что, на самом деле, волновало его в последнюю очередь. Петров не мог поверить в свою неудачу, поэтому их руки вцепились друг в друга, дрожа в воздухе в немой борьбе. Но очкарик ни за что бы сейчас не выиграл: даже если он сам этого не помнил, но последние сутки он провёл, голодая и отказывая себе во сне. В таком состоянии парень едва ли мог представлять опасность натренированному Пятифану.       — Ты ёбнулся?! — рявкнул хулиган, наконец, заняв лидерскую позицию, чуть не опрокинув очкарика на спину.       — Отъебись от меня! — Антон по собственной воле отпустил Ромины руки, падая на землю, но только для того, чтобы вытянутыми ногами ударить Пятифану в живот.       Однако хулиган лишь тихо охнул, почти не двигаясь с места: физическая боль сейчас была несравнима с тем, что творилось внутри. Он чувствовал себя преданным человеком, ради которого рискнул жизнью, но в тоже время осознавал, что в этом есть и его вина. Должно быть, он опоздал… нет, он обещал не сдаваться. Пока они живы, всё ещё можно исправить.       Парень крепко схватился за упирающиеся в него ноги, отводя их в сторону. Антон тут же перекатился подальше, вскакивая, потому что не желал быть придавленным к земле. Шапка успешно затерялась в снегу, но очкарик не обратил внимание. Весь его силуэт выражал напряжённость и готовность защищаться от чего бы то ни было.       — Я не хочу с тобой драться, — сдерживая обиду и ярость, медленно проговорил Рома, поднимая пустые расслабленные ладони.       — Конечно, тебе ведь всегда было больше по душе избивать, — невесело хмыкнул Антон, но уже через мгновение его лицо помрачнело.       У него не было желания разговаривать, только поскорее закончить с этим цирком. На самом деле, сил оставалось совсем мало, его тело за эти сутки бесцельного брождения по лесу остыло, поэтому сейчас парень двигался почти на автомате и адреналине. Петров краем сознания понимал это, поэтому, пока не стало поздно, без предупреждения просто побежал на Пятифана, вновь сбивая с ног. На этот раз Роме повезло меньше и он нехило приложился затылком о промёрзлую землю, однако даже разболевшаяся и закружившаяся голова не помешала ему сжать очкарика, препятствуя любым неосторожным движениям. Естественно, это не останавливало Антона от того, чтобы ёрзать всем телом о Ромино в попытке освободиться, но в то же время обжигаясь об эти ощущения. К счастью, в этом огне сгорали и бабочки. Как хорошо, что он их уже почти не чувствовал…       Они ещё некоторое время боролись, катаясь по земле и разрушая своими болезненными вздохами гробовую тишину тайги. Очкарик не стеснялся любых приёмов, начиная с надавливаний на болевые точки и заканчивая укусами всего, до чего дотянется. И всё же у хулигана было огромное преимущество в виде опыта, тренированного тела и относительной сытости. Всё, что он делал, — предупреждал любые попытки нападения, но даже это адски вымотало Антона. В конце концов, Рома почувствовал, что чужой напор ослаб, сейчас напоминая скорее слабое брыкание домашнего кота.       — А теперь, Петров, слушай сюда, — не ослабляя хватки начал хулиган, — Я знаю, что я тот ещё мудак. Я был в курсе, что нравлюсь тебе ещё с новогодней попойки, но молчал. Я видел, как тебе хуёво из-за меня, но игнорировал это. Блять, я даже начал встречаться с Полинкой! — внезапно повысил голос Пятифан, будто сам удивлялся всему этому идиотизму.       Антон в его руках замер и слегка задрожал.       — Но кроме того, я постоянно пиздел тебе и всем остальным о своих чувствах, потому что на самом деле ты мне тоже нравился. Однако, в отличие от тебя, мне не хватило смелости с этим так просто смириться, — голос Ромы почти стих, но через мгновение его хрипотца снова заставила очкарика покрыться мурашками, — И я поступил, как последняя сволочь, когда вплёл во всё это ещё и Морозову. Это было моим осознанным решением, за которое я ненавидел себя каждое мгновение. Я в курсе, что мои слова не изменят прошлого, но я хочу, чтобы ты знал, — Пятифан мягко встряхнул Петрова, заглядывая тому в глаза, — Мне очень жаль, но я люблю тебя.       Брови Петрова надломились, а из покрасневших глаз потекли быстрые ручьи слёз. Они прожигали кожу, плавили её, не давая никакого облегчения. Рома почувствовал, что Антон полностью расслабился, перестав отталкивать хулигана в грудь, поэтому и тот прекратил придавливать его руки к земле. Вместо этого его ладони стали аккуратно стирать мокрые дорожки на чужих щеках. Наблюдать чужие страдания было уже невыносимо.       И всё же Пятифан вновь напрягся, когда Петров зашевелился, но тот лишь мягко притянул хулигана в объятья. Рома выдохнул, прикрывая глаза. У них всё будет хорошо. Хулиган расстанется с Полиной. Он лично изобьёт каждого, кто отпустит в сторону очкарика хотя бы незначительное оскорбление. Они справятся… Тут парень скорее почувствовал, чем услышал тихий-тихий шёпот.       — Что? — слегка приподнялся он над очкариком.       Но в следующую секунду вопрос потонул в его же собственном вскрике от пронзившей живот боли. Пятифан даже не сразу понял, что это его голос, потому что сознание оказалось в агонии, а в глазах потемнело.       — Прости, но я убью тебя первым, — чётче проговорил Антон, чтобы Рома точно расслышал, параллельно проталкивая нож-бабочку вбок, чтобы задеть больше органов.       Пятифан не просто кричал, скорее неистово орал, сам не понимая делает он это от боли или страха. Он уже ничего не слышал, в ушах стоял звон, но он всё равно держал глаза открытыми. Потому что не мог поверить в происходящее: некогда влюблённый в него Петров всадил в его живот нож. Он бы рассмеялся от абсурда, если бы ему не приходилось корчиться, пытаясь сдержать оглушающие болезненные стоны. И всё же он не мог сдержать недоумение даже в такой ситуации:       — За что? — взвыл парень, заваливаясь на бок, уже чувствуя как горячая кровь пачкает одежду и кожу.       Антон с каменным лицом наблюдал за страданиями Ромы, продолжая лежать на снегу и отстранённо раздумывая, стоит ли ему вытащить нож, чтобы кровь вытекла быстрее.       — Не делай такое удивлённое лицо. Я знаю, зачем ты сюда пришёл. Каждое твое слово, каждое движение и взгляд, даже сам факт того, что ты здесь… ты собирался добить меня. Сейчас или завтра, а может, через год, — севшим голосом рассуждал очкарик, — Мне это так надоело, знаешь? А ещё ты с такой гордостью сейчас рассказал о всей той херне, которую творил… так что я просто ещё раз убедился в твоих намерениях. Ты всегда был таким очевидным? Или я был слепцом? Но сегодня я поступил умнее и забрал твой нож ещё до того, как попытался задушить, потому что помню, что ты постоянно за ним тянешься, когда чего-то пугаешься. Но ты этого так ни разу и не сделал. Забавно, что ты не воспринял меня всерьёз даже после покушения на твою жизнь.       Петров сделал паузу, чтобы сглотнуть комок обиды, но он лишь провалился в его нутро, чтобы сгнить там со всеми остальными чувствами.       — Я тебя так ненавижу, — срывающимся на шёпот от наступающих слёз голосом признался Антон, всё же медленно вытаскивая нож, словно это решение далось ему с трудом.       Парни встретились взглядами, очень медленно осознавая, что произошло. Не пройдёт много времени, прежде чем Рома попрощается с жизнью, потому что его тёплая кровь теперь плавила снег между ними. И с каждой новой красной кляксой на земле, утекали также и его последние секунды жизни.       — Я понимаю, — еле слышно выдавил Пятифан, теперь у него была небольшая возможность говорить благодаря то ли наплыву адреналина, то ли болевому шоку, — Ты всё правильно сделал, — слабо улыбнулся хулиган, словно очкарик нуждался в его утешении.       Петров резко отвернулся от него, не желая сейчас давать бабочкам и шанса на возрождение (насколько глупым это бы выглядело?). Рома последовал его примеру, откидывая голову назад. Некоторое время они просто лежали, утыкаясь взглядом в небо, но не видя его. У них уже не было желания драться и что-то друг другу доказывать. Но даже если бы они и хотели… у них на это уже просто не осталось сил, а у кого-то ещё и крови.       — А помнишь, как мы устроили с классом поход в восьмом классе? — внезапно зашептал хулиган.       Очкарик слишком утомился, чтобы размышлять над этим, так что просто угукнул.       — В ту ночь мы с тобой смотрели на звёзды, прямо как сейчас, — Рома с трудом ворочал языком, но в его голосе слышалась улыбка.       Антон без очков не видел звёзд, но чувствовал рядом остывающее тело Пятифанова и тепло его крови. Стало обманчиво жарко. Это действительно напоминало ему ту ночь, когда они стояли под этим грёбаным звёздным небом и верили, что будут друзьями до самой смерти. По крайней мере, в это верил Петров. А ещё он верил, что он и друг станут кем-то значимыми. Что у них получится прорваться в Москву. Что Рома станет отличным полицейским. Что всё будет хорошо. Но всё это больше не имеет смысла, потому что хулигана… скоро не станет, как и его поддразниваний. По вине Антона. И хотя пару мгновений назад он чувствовал облегчение, сейчас в его груди нарастало другое чувство. Ему нужно будет продолжить свою жизнь, не видя каждый день родного оскала, не слыша громкого смеха, не чувствуя редких объятий широких ладоней. Ему нужно будет жить без него.       Петров нащупал чужую руку, испачканную в крови своего хозяина, и сжал, чувствуя, как сердце бьётся где-то в глотке.       — Рома, — их взгляды снова встретились, но Антон понятия не имел, что говорить, потому что он не чувствовал ни стыда за свой поступок, чтобы извиниться, ни бабочек в животе, чтобы последний раз признаться в любви, однако прямо сейчас от его жизни и от него самого отрывали такой кусок, без которого он не понимал, как сможет… хотя бы просто быть, — Мне страшно.       Но Рома уже не мог ему ответить, и всё же в его остекленевших глазах отражалась та же самая эмоция. Умирать всегда страшно. Петров отвернулся, продолжая сжимать чужую окровавленную ладонь. Где-то далеко послышалась мелодия флейты, и парень решил, что мог бы лежать тут и наслаждаться её игрой до самой своей смерти.       

***

      Бяша пришёл во вторник в школу мрачнее тучи. Не то, что бы он был пессимистом, но сложно сохранять хорошее настроение, когда вчера в школу вновь нагрянули менты с новостью о пропаже его ВТОРОГО лучшего друга. Бурята словно в холодную воду окунули и там же утопили. Он ещё никогда не чувствовал себя настолько потерянным в этой жизни, которая внезапно решила отнять у него самое дорогое — друзей. Даже если его любимым занятием было их материть, это не значило, что он их не любил. Просто в их компании об этом как-то не принято было говорить. В любом случае, ему оставалось уповать на то, что пропавшие решили всех несмешно разыграть или просто свалили из посёлка. Не предупредив его. Это звучит даже бредовее, чем идея с розыгрышем.       В раздевалке парень внезапно наткнулся на Морозову, которая очень ловко пыталась слиться с бетонной стеной своим серым оттенком лица. Девушка неподвижно рассматривала потрескавшуюся плитку под ногами, так и не сняв ни одного слоя одежды. Бяша мысленно удивился тому, что скрипачка делает тут в такое время, потому что даже по меркам бурята они уже опаздывали, а тут — Полинка, сама пунктуальность. Но говорить парень ничего не стал, тихо здороваясь с девушкой, которая, наконец, отмерла, смущённо приветствуя его в ответ. Они молча переодевались в унисон, зная, что в одиночку из них вряд ли кто-то дойдёт до класса.       Когда они оба были готовы, Бяша тактично придержал для Полины дверь, и они покинули душную раздевалку. В коридоре уже почти никого не было, кроме школьного секретаря и охранника, поскольку звонок должен был вот-вот прозвенеть. Но вместо того, чтобы поспешить на урок, Морозова встала как вкопанная. Всё потому, что она увидела, как секретарь буднично подошла к доске объявлений и стала неспешно вытаскивать кнопки, держащие листовки о пропаже Антона и Ромы. Ребята переглянулись и поспешили подойти ближе, чувствуя, как ускоряется пульс.       — Прошу прощения, но почему вы убираете объявления? — уже на подходе взволнованно поинтересовалась Морозова, заглядывая в лицо женщины.       Та вздрогнула от неожиданности и, придерживая бумажки одной рукой, перекрестилась второй.       — Девочка, ты чего пугаешь с утра пораньше?! — возмущённо выдохнула секретарь.       Скрипачка уже открыла рот, как её перебили.       — Просто скажите нам, что там с этими объявлениями, — встрял Бяша, пока Полина не начала извиняться, — Этих детей нашли?       Школьники неосознанно жались друг к другу, пытаясь найти опору для того, чтобы выдержать свой страх и нетерпение. Они жили в подвешенном состоянии с тех пор, как услышали о пропаже Антона, и с тех пор не могли спокойно спать. Полина и Бяша были всего лишь детьми, ещё не вкусившими отвратительный вкус жизни. И женщина перед ними это прекрасно знала.       — Так, ну-ка успокойтесь и идите в класс, — пригрозила она им пальцем, когда послышался звонок на урок, но потом уже тише добавила, — Это не моего и, уж точно, не вашего ума дело.       Введя ребят в ступор, секретарь поспешила ретироваться, пока на неё не посыпался новый шквал вопросов. Бяша с Полиной же остались стоять у голой доски объявлений, глотая тревогу вместо кислорода и выдыхая вместо углекислого газа надежду на лучшее.       Конец       Эпилог       Десять лет спустя       — Полин, тебе скоро тридцать лет, а ты боишься пойти на сеанс к психологу, ты сейчас серьёзно? — девушка в строгом костюме с зализанным чёрным конским хвостом вела автомобиль по направлению к одному из центров психологического здоровья в Москве, параллельно пытаясь взять на слабо свою подопечную.       С тех пор, как Морозова смогла поступить в столичный консерваторий, а затем выбиться в люди с помощью своей гениальной игры на скрипке, много чего случилось. Например, у неё появился новый друг и отличный менеджер в одном лице — Света, которая прямо сейчас насильно везла её на приём к психологу. Да уж, очень «здоровый» подход. Однако, по её мнению, заработанный Полиной некогда псевдоним «Морозная скрипка» скоро превратится в «Скрипка в глыбе льда», если артистка продолжит в том же духе. Это прозвище она получила не только благодаря созвучной фамилии, но ещё и потому, что от исполняемых ей мелодий у слушателей шёл мороз по коже. Как правило, они выходили с концертов, ощущая лёгкую грусть, но в последнее время… в общем, в буфете здания, где Морозова любила появляться, появился ассортимент носовых платков и одноразовых салфеток. И Свету как менеджера это вполне себе удовлетворяло, но как подруга она серьёзно волновалась, понимая, что музыка не берётся из воздуха, а рождается под влиянием чувств и эмоций автора.       — Я не «боюсь», просто не хочу, чтобы незнакомый человек ворошил неприятные воспоминания, — осторожно подбирая слова, ответила музыкантша.       — Это бессмысленный разговор, потому что ты не подпускаешь к себе никого, даже «знакомых», так что просто потерпи немного, чтобы потом тебе стало легче. Я когда-нибудь советовала тебе что-то плохое? Доверься мне, я старалась подобрать специалиста так, чтобы тебе было комфортно с ней общаться.       Обезоруженная Полина лишь тяжко вздохнула, уже настраиваясь на тяжёлый разговор.       Итак, стоя напротив двери в кабинет специалиста, Морозова успела сотню раз проклясть Светину лёгкую руку. Это надо было умудриться, чтобы выбрать именно того психолога, с которым у скрипачки не склеилось, начиная с его имени. Точнее её. Неважно. Полина выдохнула, успокаивая сердце, и постучалась.       — Открыто, проходите, — послышалось из-за двери, поэтому Морозова нехотя зашла, — Добрый день.       В небольшой, но выглядящей достаточно уютно комнате в мягком на вид кресле сидела молодая девушка лет двадцати с двумя очаровательными белыми косами, спадающими на оба её плеча.       — Приятно познакомиться, меня зовут Петрова Ольга Борисовна, но вы можете называть меня просто Олей, — её обкусанные губы растянулись в дружелюбную улыбку, и скрипачка подумала, что это, должно быть, было больно, потому что у неё самой тоже вечно точно такие же губы, не желающие растягиваться в улыбку, — Присаживайтесь.       — Здравствуйте, я Морозова Полина Игоревна, можно просто Полина, — оказавшись на небольшом диванчике, женщина постаралась отразить на своём лице дружелюбие девушки, однако её улыбка всегда была мимолётной.       Особенно сейчас, когда они уставились друг на друга с подозрением, словно ждали, что кто-то расколется первым. Не желая начинать работу с клиентом с неловкой паузы, Оля первая открыла рот:       — Прошу прощения за бестактность, но можно задать один вопрос? — получив согласие, она продолжила, — Это вас называют Морозной скрипкой?       — Верно, — нервно улыбнулась Полина, — Можно и мне задать вопрос? У вас случаем… нет старшего брата?       В помещении повисла тишина. Олино лицо побледнело, затем посерело, но она сумела взять себя руки. Однако же теперь они обе понимали, с кем имеют дело.       — Давно не виделись, Оль, — теперь улыбка вышла гораздо теплее, но всё такая же мимолётная, — Как ты? Я не видела тебя с того самого дня… Куда вы с семьёй пропали?       Девушка напротив потянулась потрепать косичку на своём правом плече, чтобы хоть капельку отвлечься от наплывших воспоминаний. Несмотря на выбранную профессию, сама она так и не смогла справиться с уничтожающим чувством вины. Оля вновь закусила губу, задевая старые ранки, но, наконец, собралась с мыслями.       — Мы приехали в тот посёлок из-за долгов отца и уехали оттуда по той же причине. Коллекторы нашли его и стали слать угрозы о расправе, поэтому мы наспех закончили все дела и уехали. А потом родители развелись, и мы с мамой вернулись в Москву. С отцом я связь с тех пор не поддерживаю, — Оля словно щипцами вытаскивала из себя каждое слово.       Полина накрыла чужую ладонь, сжатую на коленях в кулак, и мягко погладила своей мозолистой. Тяжело было всем.       — А у тебя как дела? — тихо поинтересовалась Петрова.       — Ничего такого драматичного. Поступила в Московский консерваторий, выучилась, а затем мне просто повезло. И вот, уже несколько лет меня зовут Морозной скрипкой за то, что после моих концертов у людей глаза на мокром месте.       Оля хмыкнула. Ей было очень больно вспоминать события десятилетней давности, но Полина этого от неё не требовала. Некоторое время они просто обсуждали судьбы людей, с которыми провели своё мрачное детство в посёлке. Например, Бяша так оттуда и не уехал, остался с матерью, устроился на завод. С трудом, но люди продолжали строить свою жизнь. И это вселяло в девушек надежду.       — Знаешь, недавно я ездила к ним, — внезапно начала Оля, — Я смогла немного унять это прожирающее чувство вины и набралась сил, чтобы съездить туда.       Слабая улыбка Полины померкла. Она ездила туда каждый год, но, по ощущениям, никакого смирения не приходило, а вина лишь накапливалась. Это было её собственным способом наказать себя: постоянно возвращаться туда. Она считала, что обязана помнить эту трагедию в деталях. И всё же, возможно, именно это было причиной нарастающей в её мелодиях драмы…       — Я приехала туда только ради того, чтобы рассказать им о своей жизни, но они… — Петрова сглотнула горький комок в горле, — Они молчали.       Последняя фраза звучала так, словно Оля не могла в это поверить. И Морозова лучше всех понимала это недоумение, потому что чувствовала то же самое в первые раз пять. Потом она смирилась.       — Они всегда молчат, — шёпотом согласилась Полина.       В тот день девушки распрощались, зная, что больше не встретятся. В глазах друг друга они видели прошлое, которое никогда не смогут отпустить. Хочу залезть и провалиться в тебя Мы будем вместе раз и навсегда Так легко входит в кожу кинжал Это совсем не больно, я ведь обещал Я не нашёл бабочек в животе Слишком поздно вышел из коматоза Чайник вскипел на плите Из окна повеяло морозом. Собачий lie — Изнутри