Лейтмотивом

      Андрею ужасно интересно было бы знать, когда в их пока ещё неразлучной троице вдруг поменялись роли. Дрогнули, поплыли куда-то, совсем сместились — и чемпионская медаль за вечное незыблемое спокойствие вдруг перестала находиться у Марка. Он ещё делает вид, что со всем справляется, что давление ему нипочём — но в соцсетях вовсю мечтают о пьедестале, а у Марка от таких мечтаний понемногу сдают нервы. И теперь почётное звание самой спокойной вершины треугольника вместо него таскает Женька.       Женька, который на базе ведёт себя так, словно он не первый запасной, а просто гость, заехавший потусить за компанию. Который к олимпийской форме даже не прикасается, вечно выбиваясь из общей бело-голубой гаммы (мог бы хоть что-нибудь зенитовское нацепить для приличия, на уровне шарфа хотя бы, но у него, кажется, вожжа под хвостом и принципы). Женька, который на тренировках отрабатывает механически абсолютно, словно ему не катать всё вот это на разрыв аорты в случае не-дай-Бог-чего, и ни разу нигде не ошибается.       Это почти наверняка всё из-за того, что мысленно он уже окончательно отцепил самого себя от Олимпиады и теперь просто дежурно тренируется. Но даже так, Андрей не может не завидовать. Ему бы сейчас такие стальные нервы. Его всё-таки давит, давит тем, что впереди не просто соревнования, а «это же Олимпиада, особенный старт, она только раз в четыре года, а может, и вовсе раз в жизни». Было бы неплохо, если бы можно было поместить себя в вакуум, чтобы до самого Пекина ничего подобного больше не слышать. Но вакуум взять неоткуда, и осточертевшее напоминание то и дело где-нибудь да вылезает.       — Мне уже кажется, если я ещё раз услышу то самое, на «о», то взвою и кого-нибудь укушу, — жалуется Андрей Жене перед очередной тренировкой, пока они зашнуровывают коньки, готовясь выйти на лёд. И вздыхает: — Мне бы такое спокойствие, как у тебя.       Женя смотрит на него с глубоким сомнением.       — Неа. Поверь, такое, как у меня — тебе нафиг не надо, — говорит он. Андрей понимает, что он имеет в виду — это спокойствие куплено ценой путёвки в Пекин, — но всё равно не может перестать завидовать. Потому что Женя приучил себя игнорировать и претензии в чатах, и нелестные высказывания на новостных сайтах, словно это не про него вовсе пишут. Андрей же до сих пор новости и комментарии пугливо скроллит, боясь зацепить взглядом режущее, неприятное, лишний раз растравливающее и без того потрёпанные нервы.       Конечно, есть ещё Марк, которому не слабо все чаты залпом прочесть, а потом в интервью, откровенно дразнясь, заявить, что людям в чатах-то, ясное дело, виднее. Но это совсем другой уровень, это какой-то космос уже.       На тренировке Андрей силится не хвататься через каждый круг по катку за лежащий на бортике телефон — тот, как назло, квакает уведомлениями. Андрей даже знает, какими именно, успел зацепить краем глаза: там болельщики фантазируют о до сих пор не утверждённом составе на командник. И хочется прочесть, и колется; и мечтается увидеть себя в этом составе как зрительского кандидата, и страшно быть отвергнутым. Полтренировки Андрей честно отрабатывает и умудряется даже не каждую минуту косить взглядом в сторону телефона. Потом срывается, конечно. Объявляет самому себе маленький нервный перерыв и всё-таки спешит прочесть.       Его руку, уже почти коснувшуюся телефона, перехватывают.       — Ты не думал временно выйти из всех чатов? Или ещё лучше, снести телегу совсем, — говорит Женя, материализовавшийся рядом невесть откуда, и крепко держит Андрея за запястье. — Тебе не стоит это всё читать, правда. Ещё, чего доброго, наткнёшься на какую-нибудь гадость, начнёшь на ней зацикливаться… Не надо.       Андрей смущённо смотрит на него. Женя рационально прав в том, что выйти из беспокойных чатов, или рубануть телегу совсем, или, того радикальнее, вообще в интернет не выходить — это лучший способ уберечь свои нервы. А ещё он очень точно угадывает: в умении найти повод и начать загоняться Андрею равных мало. В беспорядке телеграм-чатов он уж точно что-нибудь да откопает, во что можно будет упереться как в глухую стену и начать паниковать.       — Ты прав. Я, наверное, и сам всё это знаю… ну, должен бы знать, — признаёт Андрей. — Но очень уж любопытно, понимаешь? Руки сами тянутся все чаты открыть и во все комментарии залезть. Не знаю, как с этим бороться. Вариант с силой воли не работает, как видишь.       Женя думает самую малость.       — Ну хочешь, я буду тебя за руки ловить? — предлагает он, и его пальцы чуть крепче смыкаются на запястье Андрея. — Это, конечно, не панацея — но хотя бы… на тренировке читать неприятную херню не будешь.       У Андрея возникает чувство, что Женя хотел сказать «пока я буду рядом» перед тем, как запнуться. Странное-странное дрожащее чувство, оно никак не успокоится, только сильнее дрожать начинает, когда Андрей соглашается: — Лови, пожалуйста! Ты меня, по меньшей мере, на этой тренировке очень выручишь. Иначе я залезу и всё прочитаю, а потом в расстройстве поеду и упаду с прыжков. Я себя знаю.       — Договорились, — кивает Женя и улыбается. У него вдруг прорезается какая-то новая, едва ли знакомая Андрею улыбка: не механическая, как та, с которой он убитый ходил после Европы, но и не такая лучезарная, как обычно. Непонятное что-то. И красивое. Женьке идёт эта невозмутимая, полная уверенность в себе и своих обещаниях. Андрей, кажется, впервые отчётливо видит его таким: до этого его всё штормило, то из-за домашнего чемпионата, то из-за Европы, то из-за Олимпиады.       Андрей разрешает себе восхищённо таращиться, когда Женя так уверенно обещает его за руки ловить, и ничего плохого в этом не видит.       Тренировка после такой договорённости идёт лучше, чем могла бы. Андрей и впрямь мог бы набить себе всю голову неприятными комментариями и катить потерянным. Вместо этого он ещё пару раз пытается подъехать к своему телефону, каждый раз исправно напарывается на Женьку и его короткое, тёплое «нет» — как будто Женя ничего больше не делает, только следит через весь каток, когда в очередной раз пора ловить дурака, — благодарно кивает и возвращается к работе. Ему даже как-то легче знать, что припасть к источнику потенциально плохих новостей Женя ему банально не даст. Сразу и руки меньше тянутся, что ли.       На тренировке Андрей задерживается дольше всех, для собственного спокойствия повторяя прыжки. Даже Кирилл Анатольевич уходит — только перед уходом подзывает к себе, больно стучит костяшкой указательного пальца по лбу и велит быть взрослым и сознательным, чтобы не надорваться и не убиться. Андрей очень старается этот наказ выполнить. После серии лишний раз повторённых прыжков вроде бы получается; по крайней мере, он себе точно ничего не отшиб и не сломал. Андрей выдыхает и катит к бортику.       Завертевшись в прыжках, он искренне думает, что остался на катке последним. И удивляется, когда, потянувшись к телефону, в очередной раз напарывается на руку в чёрной перчатке.       — Не-а. Всё ещё нет.       Женя возникает рядом словно из ниоткуда, как чёрт из табакерки (чёрт и есть), и ловит Андрея за руку как-то очень легко и привычно. Натренировался уже за неполный день, что ли. Пальцы легко обхватывают запястье Андрея и держат. Держат.       — Я думал, ты уже ушёл, — честно говорит Андрей. — Ты что, остался потому, что мы договаривались «до конца тренировки», а я залип дольше всех? Псих, — а самому радостно, что Женя до конца держит слово, и остаётся, и всё ещё не даёт тянуться бестолковыми руками к нехорошим источникам. — Не обязательно же было. Я бы понял, если бы ты пошёл по своим делам.       — Я остался потому, что обещал за тобой следить, — ласково говорит Женя и улыбается. Опять такое же движение губ: незнакомое, странное и почему-то притягательное, от него будто бы веет непонятным жаром. Андрей благодарно отвечает тоже улыбкой — и этим словно срывает предохранитель: Женя рывком тянется к нему и прижимается к губам тёплыми губами.       Андрей цепенеет, захлёбываясь внезапной лаской и позволяя беспрепятственно себя целовать. Из головы вдруг разом вышибает все мысли, как от удара, оставляя только звенящую пустоту. Он не знает, почему не отталкивает Женю в тот же миг: это должно быть как рефлекс, но рефлекса нет. Не знает, почему не остановит ласкающие губы, почему не стряхнёт руку, которая отпускает запястье и крадётся по телу вверх: гладит предплечье, огибает оцепеневший локоть, — ещё выше, — оглаживает плечо и соскальзывает к шее. Внутри, под рёбрами всё леденяще обмирает и бродит смутное сладкое эхо, Андрею горячо и стыдно, но почему-то всё ещё недостаточно стыдно для того, чтобы начать вырываться. Он чувствует прикосновение к подбородку, послушно, как заворожённый, приоткрывает рот — и между его разомкнувшихся губ скользит горячий язык.       Нет. Это слишком!...       Андрея вернее прежнего развозит в вату. Он слабо, протестующе мычит — Женька весь этот звук проглатывает горлом и совсем не так его понимает. Кладёт ладонь Андрею на поясницу, притягивая ближе к себе, ещё жарче расцеловывает подрагивающие губы и снова горячо толкается языком в приоткрытый рот. Андрей опять ему позволяет; его колотит от таких откровенных прикосновений, и он не знает, куда деться, ни от Женьки, ни от самого себя, потому что тело предательски отзывается. Потому что хочется вцепиться в Женю в ответ, размазаться по нему всем телом, притереться бёдрами и чувствовать-чувствовать-чувствовать, как это хорошо вопреки всему. Андрея это пугает сильнее, чем внезапно обнаружившееся умение и желание Женьки целоваться. Они же оба парни, это неправильно, это должно быть мерзко — сосаться с парнем вот так!...       Но почему-то то, что с ним сейчас делает Женя, Андрей ощущает жарко, влажно, захватывающе, странно, неловко, стыдно — как угодно, но только не мерзко. У него в голове мысли искрят коротким замыканием и захлёбываются от несоответствия того, как должно быть и как происходит на самом деле.       Он находит в себе силы дёрнуться и отстраниться, только когда понимает, что совсем-совсем забыл дышать.       — Не надо, — скомканно бормочет Андрей и вжимается щекой Женьке в плечо, тяжело дыша. — Зачем ты так?... Не надо, пожалуйста.       Он не поднимает головы, чтобы не глядеть Жене в глаза, но чувствует, как слабеют обнимающие руки, и слышит, как трескается голос.       — Прости, — бесконечно убито говорит Женя. Теперь его пальцы едва касаются плеч Андрея самыми кончиками, готовы в любой момент исчезнуть окончательно и больше совсем не удерживают. — Я… мне показалось, ты будешь не против. Я не хотел тебя обидеть или… ещё что-то… Просто ты мне очень нравишься, вот и всё.       — Не надо так больше. Пожалуйста, — ещё раз просит Андрей. Неловко сгребает с бортика свои вещи и спешит, по-прежнему избегая смотреть на Женю. Но слышит, как тот обещает вслед: — Больше никогда, — и горько добавляет: — Прости, если сможешь. Пожалуйста.       Андрей не понимает толком, как ему удаётся добраться до своей комнаты и ни с кем не столкнуться — но везёт, потому что могли бы пристать с вопросами, а никаких объяснений он сейчас попросту не выдержит. Андрей захлопывает за собой дверь и прижимается к ней спиной, загнанно дыша. У него горит лицо, но это ещё полбеды; он болезненно возбуждён, и от этого щёки пылают ещё сильнее.       Он и был не против, вот что ужасно. Лучше бы действительно поцелуй вышел неприятным или даже мерзким. Тогда Андрею было бы ясно, как быть дальше: оттолкнуть, пресечь, запретить. Он испытал бы честное отторжение, которое само продиктовало бы, как поступить. Но отторжение в душе никак не находится; вместо этого Андрей вспоминает настойчивые губы, лаской льнувшие к его губам, и сухо всхлипывает, сжимая себя через ткань треников. Образ из свежих воспоминаний никак не оставит в покое, только окончательно затягивает сознание жарким маревом. Андрей сползает вниз по двери, продолжая думать о целовавших его мягких губах, и дрочит, торопливо и отчаянно.       Он кончает, представляя себе, как толкается в Женин горячий рот, и пачкает олимпийскую форму, и немножко плачет после, потому что это пиздец и край. Дрочить на товарища по сборной после того, как сам же чуть раньше этого товарища отшил, — до тошноты отдаёт лицемерием. Андрей забирается под душ, потом застирывает форму и жалеет, что не может точно так же застирать и весь сумбур этого дня. Чтобы не было ни отчаянного «ты мне нравишься», ни обжигающих поцелуев, а был снова понятный надёжный Женька с ясными глазами.       Но теперь Андрею, конечно, не до токсичных чатиков, потому что голову забивают совсем другие мысли. Хоть какой-то плюс.       Между ними с Женькой теперь повисает натянутая недосказанность — тяжёлая, душная, неприятная. Они держатся поодаль друг от друга: Женя не подходит, видимо, полагая, что ещё не прощён, а Андрей сам не знает, как и с чем к нему подойти. У него теперь всё перепутано в голове и в душе, и он сам уже не понимает, чего хочет больше: то ли довериться Женьке и дать зелёный свет, то ли запретить ему даже смотреть так, как он смотрит сегодня весь остаток дня, с затаённым жаром в глазах. То ли цветов и музыки, то ли зарезаться.       Это, конечно, всё очень заметно со стороны. Естественно, Марк не может обойти вниманием то, что два его товарища вдруг начинают обходить друг друга по большой дуге, и лезет выяснять, что случилось. Вечером он первым вылавливает Женю и пытается расспросить его. Андрей напряжённо наблюдает за ними через холл, но то, как между ними идёт диалог — вернее, он практически не идёт вообще, — его успокаивает. Женя, похоже, считает, что такие личные подробности для чужих ушей не предназначены, даже если это уши такого надёжного друга, как Марк. В таких случаях на него где сядешь, там и слезешь. Марк быстро сдаётся, перебегает через холл и подсаживается уже к Андрею, чтобы добывать правду из него.       — Вы что, поругались? — прямо спрашивает он. Недоверчиво смотрит, как Андрей мотает головой, и не отстаёт: — Да? А что ж тогда? Почему вас вдруг резко стало надо багром друг к другу подтягивать? Объясни хоть ты мне по-человечески, пожалуйста. Женька молчит, проклятый.       Андрей даже не знает, откуда начать объяснять. Сегодня днём Женя целовал его на пустом катке; Андрей застрял напротив этого факта и торчит теперь, не умея двинуться никуда. Сказать, что всё случившееся было мерзким и отвратительным — ложь; признать, что в целом было приятно и, может, можно даже попробовать ещё разок, чтобы разобраться до конца, потому что пока небеса на землю вроде не рухнули и Ягудин с обличающим перстом над горизонтом не вырос, — страшно. Даже с Марком начать говорить об этом страшно: Андрею кажется, он умрёт, даже не договорив до конца.       Будто этого мало, он ловит на себе внимательный взгляд Жени и окончательно съёживается. Это нечестно. Нельзя так давить на живого человека со всех сторон сразу.       — Ты меня пугаешь, — шепчет Марк. Придвигается ещё ближе вместо того, чтобы дать хоть немного воздуха, кладёт руку на плечо и пытается заглянуть в глаза. — Вы что натворили? Кто из вас в первую очередь — натворил? Да объясни же мне, пожалуйста, хоть что-нибудь! Иначе я вот прямо тут, у тебя на глазах с ума сойду, потому что я не понимаю ничего вообще.       Настойчивое пожалуйста всё же действует. Андрей глубоко вздыхает, стараясь всё-таки как-нибудь собрать слова в кучу. Набирает воздуха в грудь, начинает: — Понимаешь, Женька, он… — и спотыкается, дальше не уйдя. Ему попросту не выдавить из себя главное; более того, наваливается запоздалая паника. Рассказывать про поцелуй — плохаяплохаяплохая идея. Если хотя бы половина слов долетит не до того, кому предназначена, есть неиллюзорный риск, что скрепный фк-бомонд Женьку на лоскуты порвёт. Эта мысль впервые всплывает в голове так чётко и так жутко.       Женька вертится между тренировками и учёбой в медицинском как проклятый, в удачные дни прыгает чертовски шикарный триксель на полкатка, регулярно заставляет включаться на мировых аренах музыку Корнелюка и, кажется, влюблён в Андрея. Что из этого звучит как страшное, непростительное преступление?       — Что? — цепляется Марк: он всё ещё пытается по невнятным обрывкам слов собрать хоть какую-то картину. — Женька — что? Обидел тебя? Чего натворил?       Но Андрей уже твёрдо решает, что разбалтывать нельзя. Пока это между ними с Женей вдвоём — это ещё тайна; узнает третий — рано или поздно узнают все. Андрей съезжает на диване в сторону, отползая от Марка, и мотает головой: — Нет, ничего. Женька славный. Очень хороший. Вот что я хотел сказать, только и всего.       Марк тревожно хмурится.       — Такой славный и хороший, что ты с ним сейчас даже не разговариваешь? — спрашивает он, чётко находя слабину. И тоже двигается, снова сближаясь с Андреем, а дальше Андрей вот-вот упрётся в подлокотник, и убегать станет некуда. — Андрюх, не неси ерунды. Ну я же не слепой и вижу, как вы друг друга избегаете. Что за кошка драная между вами пробежала? Вот ещё утром нас было трое, как мушкетёров, а теперь вы себя так ведёте, что я уже толком не понимаю, осталось ли от нас троих хоть что-то. Ну чем мне помочь вам помириться? И вообще — вас помирить-то ещё можно? Или всё, финиш, завяла дружба?       Андрей впервые видит Марка таким напряжённо-печальным. И ему бесконечно жаль, что до этого дошло, но в то же время он понимает: ляпнет лишнее чересчур громко — и бесконечно жалеть придётся уже Женьку. Причём в этом случае уже как будто ничего будет исправить нельзя, потому что если слух полетит, то его уже не поймаешь. Тогда как сейчас кажется, что ещё всё починить можно одним-двумя хорошими, правильными разговорами.       — Извини. Я правда ничего-ничего не могу тебе рассказать, — с сожалением говорит Андрей. И, видя, как вытягивается лицо Марка, спешит пообещать: — Но мы помиримся, честное слово! Мы даже не то чтобы поругались, просто… ну, назовём это недопониманием? Мне просто кажется, что всё-таки ещё и тебя в это впутывать будет неправильно. Но ты не переживай, пожалуйста. Я вот сегодня же поговорю с Женькой, и мы придумаем, как сделать так, чтобы всё стало по-прежнему. Обещаю.       В последнем он, наверное, всё-таки привирает. Вряд ли получится в точности «как было». Максимум, что получится — хорошо делать вид, что ничего не поменялось.       — Ну смотри, — неуверенно тянет Марк. Он как будто не может не участвовать в спасении всех и каждого; как будто любая мало-мальски касающаяся его проблема — это его персональный крест, который непременно нужно нести со всей честностью. Ещё несколько секунд на его лице отчётливо читается борьба с самим собой, потом он всё-таки не выдерживает: — Но только если вдруг вам понадобится моя помощь — вообще любая, слышишь? — ты даже не раздумывай, сразу мне говори, ладно? Я максимально не хочу, чтобы мы втроём переругались. Поэтому если нужно что-то сделать, чтобы было легче вас помирить — вообще не вопрос, я сделаю. Что угодно.       Андрей мучительно краснеет, потому что в контексте их нынешних проблем обещание «сделать что угодно» звучит максимально двусмысленно. Но хотя бы для того, чтобы успокоить Марка, обещает звать на помощь.       Он всё ещё не понимает, куда конкретно ему вести разговор с Женей, но надеется, что разберётся в процессе. По меньшей мере, теперь ясно, с чего начинать.       Обсуждать это прямо в холле, где может услышать любой имеющий уши, не хочется совсем. Андрей подходит к Жене, виновато и старательно уткнувшемуся в очередной учебник, и зовёт: — Пойдём. Нужно поговорить. С глазу на глаз, — это почему-то звучит очень плохо, как «пойдём выйдем» в сериале про бандитские разборки, и Андрей спешит добавить: — Пожалуйста.       Так тоже не сильно лучше, но Женя всё равно соглашается. Пихает в учебник закладку, послушно встаёт и идёт следом за Андреем. Переговорить в комнате кажется неплохой идеей — но, как только за ними закрывается дверь, Андрея ударяет стыдом и отвращением к себе. Он не далее как сегодня в этой самой комнате воображал, как трахает Женин рот, а теперь собирается требовать, чтобы «ни в коем случае» и «никогда больше». Вот с себя бы тогда и начал.       — Мы треплем Марку нервы, — выдаёт Андрей заготовленную фразу — ладно, это он уж точно может сказать. А там дальше видно будет.       Женя вздыхает, пряча глаза.       — Я знаю, — кивает он и рассматривает то ли линолеум, то ли носки своих кроссовок. — Я сказал ему, что мы не особенно поссорились и что это быстро пройдёт, но, по-моему, не убедил совсем. Мы ведь… не сильно поссорились? — Он нервно закусывает губу, и теперь уже очередь Андрея торопливо прятать глаза.       Тем временем Женю вдруг прорывает.       — Я знаю, у меня не было никакого права… целовать тебя, — поривысто признаётся он, запуская пальцы в волосы. — Я просто очень хотел. Конечно, спроси я напрямую, ты бы отказал. Поэтому я себе всё придумал. Разрешил себе увидеть, что ты как будто не против. Будто я тебе тоже немножко нравлюсь. Это было ужасно с моей стороны, конечно, ужасный эгоизм. Я виноват, я не должен был…       — Ты мне нравишься, — перебивает Андрей. И сам тут же понимает, что этой фразой запутывает всё хуже прежнего, и спешит исправиться: — Я имею в виду, мне нравится с тобой дружить, ты замечательный. Но те отношения, о которых ты мечтаешь… я просто это всё не смогу, о'кей? У меня не получится, я не вывезу. Но мне совсем не хочется терять тебя как друга. Поэтому, пожалуйста, давай всё это просто забудем? И оставим всё… ну, как раньше?       Женька почти сразу кивает: — Конечно, — но упорно не поднимает глаз. — Конечно, я понимаю. Тебе это всё не нужно, у тебя есть на это право. Давай забудем, пусть будет чистый лист. Мир?       Потом Женя уходит, а Андрей остаётся в одиночестве кружить по комнате, пиная периодически поворачивающийся стул.       Завтра он наверняка ничего не забудет и так и будет торчать напротив того факта, что на таком холодном катке Женька так горячо его целовал.       Но, по меньшей мере, завтра они порадуют Марка тем, что будут выглядеть и вести себя почти нормально. Хоть это хорошо.