Лейтмотивом

      На следующий день становится понятно, что никакого «чистого листа» у них и близко не выходит. Единственное улучшение, на которое Андрей и Женя оказываются способны — это перестать друг от друга бегать. Визуально они поддерживают видимость того, что их троица всё такая же дружная и неразлучная, но натянутость продолжает висеть в воздухе. Женя как будто постоянно за горло себя держит. У него появляются царапающие слух паузы перед фразами, словно он каждое слово взвешивает, решая, имеет ли право его произнести. И взгляда Андрея он избегает, постоянно отводя глаза. Очевидно, что он не может просто выключить в себе эту влюблённость по щелчку и продолжает глухо маяться неразделёнными чувствами.       Андрею же хочется самого себя хорошенько ударить. Он искренне хочет помочь Женьке в его незавидном положении, но не может придумать ни одного способа сделать лучше, а не хуже. Игнорировать его — всё равно что мучить, жалеть — всё равно что дразнить. Даже приобнять его, не внушив ложной надежды, нельзя. Может быть, с объятиями они как раз и доигрались — так перестарались с взаимной тактильностью, что она вошла Жене под кожу и кончилась… ну, вот этим вот всем. Влюблённостью.       Об этом слове Андрей даже думает как о ядовитом скорпионе. Влюблённость. Разве такой она должна быть? Это же несправедливо. Не должно из-за неё такому хорошему Женьке быть так плохо.       — Ребят, «помириться» выглядит не так, — укоряет их Марк. И вздыхает: — Вы не помирились, да? Вы всё ещё друг на друга дуетесь, а я, блин, не могу вообразить ни одной причины, с чего бы вообще!       — Да не дуемся мы, — возражает Андрей. Но сам чувствует, что звучит неубедительно. Тем более что на этом возражения и захлёбываются. Крыть-то особенно нечем, нельзя же просто сказать «видишь, мы ходим рядом». Марк уже вполне справедливо заметил, что когда люди помирились, это выглядит не так.       И Марк сам более чем логично продолжает гнуть эту линию. Он смотрит с подозрением и колко спрашивает: — Да-а? Не дуетесь? Интересно. А чего вы тогда?       — Мы сосуществуем, — предлагает Женя. Это очень грустно звучит. Но, кажется Андрею, в какой-то степени это очень верно отражает действительность. Они именно что сосуществуют — стараются держаться параллельно друг другу и не соприкасаться особо. Хотя Андрей крепко подозревает, что как раз соприкоснуться Женька был бы не против, просто не позволяет себе.       Он думает, что хуже уже не будет, и, похоже, где-то в этот момент умудряется сглазить. Потому что позже днём прилетает «молния»: Мишу снимают с Олимпиады, меняют на Женю. Это странная, двоякая новость, потому что с таким попаданием на Олимпиаду даже поздравлять как-то неловко. Андрей вообще не уверен, что стоит это всё лишний раз с Женей обсуждать, напоминая ему, как он выскочил в основной состав поверх головы товарища, которого скосил ковид. Вряд ли это будет ему приятно. Вот самого Андрея, например, такие напоминания бы вообще не порадовали, а стали бы только лишним поводом загнаться. Да и по Женьке невооружённым глазом видно, что его эта новость не радует, а окончательно переёбывает только. У него лицо сосредоточенно мрачнеет, он уходит в себя ещё глубже прежнего, как будто теперь давит в себе не только влюблённость свою, а вообще любые эмоции. Андрею безумно хочется помочь ему дышать, любым способом, и тошно от того, что такого способа он не знает.       Вдвойне хуже то, что Марк тоже не знает. Но ему и сложнее: он ситуацию понимает только наполовину, а на другую половину не то что наглухо теряется в догадках — вообще догадок не имеет.       И тем не менее: в отличие от Андрея, Марк хотя бы пытается. Он часто подходит к Женьке, старается надолго не оставлять его наедине с безрадостными мыслями. И беспрестанно пробует: то утешить, то отвлечь шуткой, то подбодрить. Тогда как Андрей тихо ненавидит себя за свою пассивность.       Он всё-таки тоже пробует, хотя и близко не имеет никакого плана, одно только голое желание помочь. Перед очередной тренировкой на льду Андрей успевает вклиниться и поймать Женю за бортиком. Кладёт ладонь ему на плечо и старается убедить: — Жень, не загоняйся так. Грустно, что Миша так заболел, но это совсем не твоя вина, — он хочет ещё предложить воспринимать эту внезапную путёвку как шанс и доверие, а не как тяжёлую ответственность, а потом, возможно, придумать ещё что-то поддерживающее, что можно сказать, но осекается: плечо Жени вздрагивает и каменеет у него под ладонью.       — Не надо, — шепчет Женя и зажмуривается. Андрей видит, как он напряжённо вытягивается, чуть вздёргивая подбородок; видит, как вздрагивает голубая жилка на шее. И как попытки утешить словно разбиваются о глухую стену. Тихое не надо обидно режет — ну эй, он же с лучшими намерениями!...       Женя вчера чувствовал то же самое, когда слышал такое же не надо, обращённое к нему? Или ему было больнее?       — Жень, посмотри на меня, — настаивает Андрей. Ему не хочется сдаваться вот так сразу — а ещё ему упорно кажется, что если эту стену, какой бы глухой она ни казалась, не пробить сейчас, то дальше всё начнёт закручиваться как штопор и становиться ещё хуже прежнего. — Пожалуйста. Я же не стал прокажённым после… после вчерашнего дня, верно? Тебе правда необходимо настолько меня избегать?       Сначала ему кажется, что его слова просто ушли в пустоту и остались проигнорированными. Потом Женя шумно выдыхает. И медленно поворачивается, переводя взгляд на Андрея.       В этом освещении радужка его глаз неожиданно выглядит золотистой, почти теряя всю зелень. И из глубины зрачков медленно поднимается тепло, словно пробиваясь сквозь толщу льда, нарастает, превращается в с трудом сдерживаемый жар. Андрей сглатывает и отшатывается, только сейчас до конца понимая поведение Жени: в этих глазах золотом плавится любовь, и они ласкают почти так же откровенно, как вчера ласкали губы. Андрей беспомощно смотрит в ответ, сгорая одновременно и от стыда, и от жара, не зная, куда деться от этих глаз, и не умея отвернуться. Ему больно от того, как чужая безответная любовь прожигает его насквозь.       Женя кривит губы в горькой усмешке и опускает ресницы, гася свой невозможный, невыносимый взгляд.       — Ты всё ещё хочешь, чтобы я на тебя смотрел? — тихо уточняет он. И, не дожидаясь ответа — похоже, он и не верит в то, что ответ может быть положительным, — уходит на лёд.       Андрей обеими руками вцепляется в бортик, ища опоры. У него дрожат колени и по коже беспорядочными волнами бродят мурашки. Он хочет, и его раздирает надвое. Одна половина рвётся догнать Женьку, крепко обнять, а потом снова попасть под его пылающий взгляд, и послушно вспыхнуть в ответ, и гореть так долго, как только получится. Другая же половина хочет жаться к бортику и испуганно скулить, потому что все эти чувства оказываются чем-то сложным, и очень болезненным, и малодушно хочется не иметь с ними больше дела вообще никогда, потому что пока от них только сплошные мучения, причём мучаются сразу все кругом.       Каток вокруг сминается в неразборчивый белый шум, и Андрей не сразу понимает, что к нему подъехал Марк и через бортик встряхивает за плечи.       — Что случилось? — почти требует Марк, и лицо у него откровенно перекошенное. — Андрюш, ты чего? Тебе плохо? Врача позвать? Только не умирай у меня на руках, умоляю!       — Плохо, — признаётся Андрей. Мотает головой: — Врача не надо, это не так плохо, — клонится вперёд, утыкается лбом Марку в плечо и чуть-чуть выдыхает — так будто бы легче, так словно появляется дополнительная опора. — Всё так плохо, Марк, ты бы знал только!..       — Да уж вижу, — с сочувствием говорит Марк. Ободряюще похлопывает Андрея по плечам и учит: — Давай так: сейчас ты проблемы все соберёшь вместе, всё что болит, в одну точку в груди, чтобы была белая от боли, — а потом всё это резко выдохнешь. Как выплюнешь, до конца тренировки, чтобы не мешало. А после тренировки мы всё обсудим и разберёмся, что откуда взялось и что теперь с этим делать. Договорились? Тогда давай, выдыхай. Резко так: хха-а!       Андрей повторить за Марком этот почти вопль не решается и ограничивается тем, что просто выдыхает. Но ему и правда становится легче, появляется определённость: нужно просто дожить до конца тренировки. Потом они с Марком всё обсудят и что-нибудь придумают. Марк умница, он обязательно будет знать, что делать. Надо только объяснить ему наконец.       Этой мыслью выходит себя успокоить. И какое-то время тренировка идёт адекватно, почти гладко. Пока Женька не валится с недокрученного квада.       Он падает как-то очень плохо, и страшно громко, и долго не поднимается, стоит на коленях, растирая ладонью грудь. Марк подрывается к нему через каток; Андрей мешкает. Он совсем не уверен, что своим участием сделает лучше; вообще уже ни в чём не уверен, когда дело касается Женьки. И подъезжает позже, когда Марк помогает Жене выбраться с катка: Женька упирается, упрямится и настойчиво бубнит, что с ним всё в порядке и всё хорошо — но болезненное движение, которым он трёт грудь, по-прежнему при нём, и на «в порядке» это не похоже.       В итоге Женю прямо с катка отправляют к врачам, проверять, что у него все рёбра целы. После этого тренировка начинает рассыпаться. Андрей потерянно кружит по катку и часто моргает влажными ресницами. У него в голове сплошная бессвязная каша из «почему» и «за что», и он лепит бабочку за бабочкой, неспособный сосредоточиться на прыжках. Марк, наоборот, отчётливо злится — вряд ли на кого-то конкретного, скорее, в целом на паршивое мироустройство. И со злости его даже на вращениях так мотыляет, что их и вращениями-то называть как-то неловко.       С тренировки их в итоге обоих изгоняют с напутствием взять себя в руки и перестать мотать сопли на кулак. Марк сердито пыхтит, но высказывается только в раздевалке. Там он едва не рвёт шнурок на коньке и очень раздельно говорит: — Это. Какой-то. Пиздец, — перехватывает удивлённый взгляд Андрея и взрывается: — Что? У тебя есть более подходящее слово? Если да, то поделись, пожалуйста! Потому что я ничего более уместного не знаю!       Андрей не спорит, потому что в целом-то всё верно. Только вздыхает.       — Эта квота проклята, передайте всем, — уныло говорит он. — Не берите себе третью олимпийскую путёвку. Плохо закончится.       Марк вскидывается и всё-таки рвёт шнурок, только на другом коньке.       — Сплюнь, — жёстко говорит он, потрясая зажатым в пальцах обрывком. — Ничего плохо не закончится, понял? Нас трое, и мы втроём со всем разберёмся и справимся. Только для начала третью сторону треугольника починим, а то она совсем разваливается. Что у вас произошло с Женькой? Что за катаклизмы постоянные? Почему ты сегодня сказал, что всё плохо? Давай ты наконец мне объяснишь, в чём ваши проблемы, и мы вместе подумаем, как с ними справиться. Договорились?       — Наша проблема в том, что мы больше не знаем, как друг с другом говорить, — обтекаемо говорит Андрей. Во-первых, подробности надо излагать где-то, где их не подслушает никто лишний. А во-вторых, Андрей до сих пор не уверен, что даже Марку будет правильным обо всём рассказывать. Всё-таки это очень личное между ними с Женей, и не факт, что можно в это личное пускать третьего. — Марк, я подойти к нему боюсь, чтобы хуже не сделать, понимаешь? Вон, подошёл перед тренировкой. Отлично вышло. Как тебе результат, а?       — Не вешай всё на себя. От падений никто не застрахован, — просит Марк. И с пониманием кивает: — Неудобное место для разговоров, да?       Они выбираются в пустой холл и там покупают в кофейном автомате по стаканчику невкусной, но хотя бы горячей бурды, которую автомат выдаёт за капуч. Марк копается в телефоне, строчит сообщения и проверяет новости.       — Ну, как минимум снимать по травме Женьку не собираются, — оптимистично говорит он. — Иначе уже летели бы очередные «молнии» о замене. Значит, у него что-то не трагическое и не страшное. Супер. Считаем, что у него всё уже до командника более чем заживёт. Одну проблему сняли. Давай разбираться дальше.       Андрей мучительно думает. Сперва загоняется привычным вопросом «как это сформулировать и сказать так, чтобы словами не подавиться», потом его мысли понемногу переползают в другую сторону. Вдруг вспоминается фраза из какой-то старой детской книжки, про «последнее пёрышко сломало спину верблюда» — и никак из головы теперь не уйдёт. Что может стать таким «последним пёрышком» для Женьки сейчас? И как можно облегчить тяжесть на его плечах, пока ему не сломало спину?       Марк терпеливо ждёт, хлебая ужасный капуч, пока Андрей думает-думает-думает, совсем не в том направлении уже.       Груз Олимпиады убрать нельзя, это очевидно. Вот он уже есть, и никуда от него теперь не деться. А что можно?       Внутри слабой искрой брезжит идея — она была такой очевидной с самого начала, но он позволил страху затоптать её, — а потом эта искра медленно превращается в решение.       — Не делай такое лицо, — просит Марк. — Жертвенное такое… ужас! Во-первых, ты со скалы решил прыгнуть или что? Не пугай меня. Во-вторых, это моя прерогатива — болтаться на кресте и иными способами жертвовать собой.       — У тебя так классно не получится, — машинально отвечает Андрей. Крутит пластиковой ложечкой в стакане с кофейной бурдой и признаётся: — Похоже, я тебе сегодня опять ничего не расскажу. Извини. Мне кажется, что мы с Женей всё-таки должны разобраться сами. Что это личное. Я сегодня попробую поговорить с ним ещё раз — пожалуйста, доверься мне, потому что я, кажется, наконец знаю, что делать. Но если у меня опять не выйдет — тогда, честное-пречестное слово, я сразу от Женьки побегу к тебе. И вообще всё расскажу, и взвалю тогда эту проблему на тебя, как ты со вчерашнего рвёшься. Ладно?       Марк кусает крепкими зубами край стаканчика, пока не измочаливает его в хлам. Теперь уже он долго думает, а Андрей с лёгким замиранием сердца ждёт ответа.       — Почему мне кажется, что это паршивая идея? С учётом того, как кончились ваши разговоры и вчера, и сегодня? — бурчит наконец Марк. И машет рукой: — Ладно. Бог троицу любит. Так и быть, пусть будет третий, контрольный разговор. Но, Андрюх, вот честное слово — лучше б у тебя получилось! А то доломаешь нам и Женьку, и себя. И я реально повезу вас в Пекин в чемодане. В форме осколков. Таких разбитых-разбитых.       Андрей клятвенно обещает не доломать. В голове у него уже выстраивается плюс-минус чёткий план, главное теперь, чтобы хватило выдержки ему последовать, а не скомкать всё под Женькиным невозможным взглядом.       Женьку им возвращают от врачей ещё днём, но прилюдно к нему Андрей не лезет — не та обстановка для обсуждения разбитых сердец. Он только следит за Женей издалека, пытаясь понять, насколько всё плохо. С одной стороны, вроде совсем раздавленным он не выглядит. Спина не сломана. С другой же стороны, явно стало хуже: к прибитому виду и нежеланию встречаться с Андреем взглядом добавилось нервозное болезненное движение, которым Женя растирает грудь. Андрей ловит его за этим два или три раза за вечер, и ему кажется, этого очень-очень достаточно, чтобы начинать бить тревогу. Решение внутри только крепнет.       Он догоняет Женю после, когда все начинают расходиться по комнатам. И решительно выдыхает: — Жень, надо поговорить. Снова. Я понимаю, предыдущие разы у нас получилось паршиво, и ты имеешь право не хотеть меня слушать, но… очень надо. Правда. Пожалуйста. Мне нужно, чтобы ты меня выслушал. Даже, может быть, нам обоим надо.       Женя косится на него, не решаясь взглянуть прямо, почти сразу отводит глаза. И еле заметно кивает. Движение такое лёгкое, что можно его проморгать; Андрей тихо радуется, что он вопреки смущению смотрел на Женьку во все глаза.       — До твоей комнаты ближе, — осторожно замечает он. Ему уже сейчас начинает хотеться провалиться под землю от стыда, пока он ещё только представляет себе грядущий разговор. И чем дольше этот разговор откладывается, тем сильнее будет таять решимость. По счастью, Женя не спорит, а снова молча соглашается едва различимым движением головы.       Он что, теперь и говорить, обращаясь к Андрею, считает недопустимым? Что он успел там себе надумать, в своей бедовой голове?       Андрей спешит проскользнуть следом за Женей в комнату, иррационально боясь, что может уткнуться носом в захлопнувшуюся дверь, потому что Женя в последний момент передумает. Сердце остервенело колотится в горле, и идея с каждой минутой кажется всё менее удачной.       У него не получится, он опять всё испортит и сделает только хуже, он же ещё вчера сказал, что не вывезет!...       — Жень, я сожалею о том, что наговорил тебе вчера, — выдыхает Андрей. Чем раньше он начнёт всё это говорить, тем скорее ему станет некуда отступать и нечего терять. — И я бы хотел забрать все эти слова обратно. Если ещё не поздно.       Он и не ждёт, что сразу после этого всё наладится, но то, как начинает выкручиваться разговор, тяготеет куда-то очень близко к худшим его ожиданиям. Женя мгновенно напрягается после его слов. И глухо уточняет: — Забрать обратно — чтобы что?...       — Чтобы не отталкивать тебя? — осторожно пробует Андрей. И опять, видимо, выбирает неправильные слова. Женя отступает на шаг, чуть горбится и уже знакомым болезненным движением тянется к груди. На него смотреть больно, и Андрей пугается: — Ты чего? У тебя всё-таки травма, да? Рёбра?       — Нет, — мотает головой Женя и отчаянно растирает пальцами грудь. — Нет, не рёбра… Это там, за рёбрами, это пройдёт потом, обязательно пройдёт. Когда-нибудь…       Андрей швыряет себя ему навстречу. Обнимает за плечи, осторожно льнёт к груди и шёпотом уговаривает: — Жень, всё хорошо будет. Всё у нас наладится. Я с тобой. Знаю, я вчера очень резко возражал — потому что очень испугался. Но дай мне, пожалуйста, ещё один шанс. Я привыкну. Я научусь… любить тебя. Обещаю.       Женьку колотит в его руках. Это вообще не похоже на облегчение, а вот на судорогу — очень даже.       — Почему тебе надо делать всё таким сложным! — стонет он. И вдруг вцепляется в Андрея накрепко, прижимает к себе, отчаянно давит пальцами на рёбра. — Я не понимаю! Зачем ты решил передумать? Ты ведь не любишь, жалеешь только. Я не хочу так, чтобы из жалости, чтобы тебе терпеть меня приходилось, чтобы тебе противно со мной было. Мучить тебя не хочу. Не надо этого всего, уходи лучше. Это я научусь. Научусь смириться с тем, что ты не можешь меня любить. — Словами он пытается оттолкнуть, а руки по-прежнему держат крепко, отчаянно, и Андрей не понимает, чему верить.       Ему кажется, что лучшее, что он сейчас может сделать — продолжать стоять на своём. Если метаться туда-сюда, то можно совсем задёргать и без того измученного Женю.       — Я не из жалости, — лжёт Андрей. Это первое, что толкает его вперёд — жалость и желание подбодрить и утешить. Но дальше он вполне искреннен, когда объясняет: — Мне вчера не было противно. Мне было страшно. Это совсем другое, о’кей? Я совсем не был готов, поэтому испугался и попытался сбежать. И ничего тебе толком не объяснил, знаю, в этом я виноват перед тобой. Честно? — мне и сейчас страшно. Очень. Но я надеюсь, что я не один. Что ты со мной, — нежно заключает Андрей. И с трепетом тянется к Жениным губам, давя подступающую панику. Он ведь уже знает, что целоваться с Женькой приятно, чего тут бояться?       И всё же поначалу у него сердце уходит в пятки. Ему кажется, что он бесконечно долго не чувствует ответа, но Андрей продолжает с отчаянием утопающего льнуть к Женьке с поцелуем. Он уже слишком далеко зашёл, чтобы останавливаться. Пусть тогда уж Женя остановит и выгонит его сам.       Спустя ужасную, бесконечную, мучительную безответную вечность — это безумно стыдно, и малодушно хочется признать, что всё было ошибкой, с воем сбежать и забиться под кровать, — происходит чудо. Губы Женьки вздрагивают; они раскрываются навстречу, как цветок, и Андрею немедленно кружит голову.       Женя вспыхивает очень быстро, как спичка, и уже целует со знакомым напористым жаром, словно и не было этих полутора дней, наполненных мучительными попытками объясниться. Андрей тает под этим жаром, обнимая Женьку за шею и понемногу забывая свои заполошные страшно. Андрею одновременно и плохо, и головокружительно хорошо от того, как у него во рту хозяйничает горячий язык, обжигая лаской. Андрей позволяет себе пойти на поводу у своих хочется, и вжимается в Женю всем телом, и несмело толкается языком навстречу, старательно отвечая на поцелуй.       Ему удаётся выбить из Женьки звук — что-то похожее на стон, — отчего у самого подкашиваются колени, и вдруг снова внутри вскидываются истеричные страшно, и Андрей выворачивается, пряча лицо у Жени на шее. Его вдруг ужасно пугает мысль о том, как далеко всё это может зайти. Он не сможет далеко, это всё ещё слишком.       — Только не рассказывай никому, — сдавленно просит Андрей. В нём стремительно тают остатки смелости, и у него горит лицо, горят уши, горит вообще всё, кажется. — Это… очень стыдно.       — Никому, — твёрдо обещает Женька. Его тёплая ладонь гладит Андрея по спине, и вкупе с данным обещанием это успокаивает. — Как можно, что ты. Ни словечка. Считай меня рыбой.       То, как он легко прибегает к «рыбе» вместо более традиционной и более мрачной «могилы», странно греет. Андрей улыбается ему в шею; потом думает, что Женька, наверное, надеется услышать что-нибудь ещё, более обнадёживающее, и решается поднять голову.       — Было очень стыдно, но очень хорошо, — признаётся Андрей, смущённо заглядывая в лучистые зелёные глаза. — Ты не думай, что я жалею, ладно? Я не жалею.       Женька растроганно тычется губами ему в висок. И там же, над виском, выдыхает: — Я люблю тебя.       Признание иголкой вонзается в сердце; Андрей вздрагивает. И хочется ответить чем-то, дать Жене что-то весомое, что-то значимое.       Женя толкает его на глупые идеи, одну за другой, даже если сам того не понимает, — а Андрей опять ведётся и опять выдумывает отчаянно-решительное.       — Можно, я останусь? На ночь? — спрашивает он. — И уточняет: — Безо всякого такого. Просто… рядом побыть хочется, — чтобы их наконец найденные взаимоотношения, такие хрупкие, без него не покосились и не рассыпались, чтобы никто сам себя не накрутил и ничего такого не выдумал, что назавтра придётся разоблачать и опять мучиться по дороге. — Я подушку свою принесу, и одеяло тоже. Можно?       Он слышит тихое «конечно» и воодушевлённо подрывается с места, обещая: — Я сейчас! Я моментально, Жень!       Так «моментально», как хотелось бы, не выходит. Андрей долго возится, вспоминает, что неплохо бы ещё взять пижаму и зубную щётку, а когда уже почти бежит обратно, чудом не наподдаёт оказавшемуся у порога Марку дверью в лоб.       — Ого, — говорит Марк и с любопытством щупает дверь, мелькнувшую в такой опасной близости от него. — Мда, двери тут классные, конечно. Прилетело бы мне такой — остался б я без полбашки. Ты что, куда-то убегаешь? На ночёвку? Как вы с Женькой-то, пообщались?       — К Женьке и убегаю, — сдержанно говорит Андрей. И тихо надеется, что Марку не придёт в голову напрашиваться на ночёвку третьим. В любой другой ситуации это было бы очень клёвой идеей. Но не сейчас, когда между Андреем и Женей всё ещё так ненадёжно, так хрупко-хрупко и не устоялось ещё толком.       — Тебе дадут по шее, если узнают, что ты бегаешь по ночёвкам вместо того, чтобы соблюдать режим.       — Ну. Это только если ты разболтаешь.       Лицо Марка освещается широченной улыбкой в ответ.       — Не разболтаю, — обещает он. — Клёво, что вы с Женькой помирились наконец. Ну, вы ж помирились, раз уже и ночёвку запланировали? Давайте там, забетонируйте успех. Я надеюсь завтра найти вас дружными и счастливыми.       — Спасибо, — бормочет Андрей и краснеет. Если бы только Марк знал, как двусмысленно всё это звучит!... Но Андрей не остаётся, чтобы ему растолковать (это и ни к чему), а скомканно желает спокойной ночи и спешит мимо.       В коридоре уже погашены лампы — и видно, как из-за приоткрытой двери призывно пробивается полоска света.       Женька ждёт.       — Жень, это я, — окликает Андрей, проскальзывая в комнату. — Извини, что задержался, я просто…       У него из рук почти с порога выхватывают вещи, которыми он себя навьючил, и мимолётно целуют в бровь.       — Главное, что ты пришёл, — тепло говорит Женя. По нему, в целом, ещё видно, что у него на макушке лежит Олимпиада и давит всей тяжестью, но в остальном он воспрял практически как феникс из пепла. У Андрея в груди ёкает, когда он думает о том, что эта метаморфоза, получается, только от него зависела. — Проходи, располагайся. Кровать тут, конечно, даже не полуторная — но если что, я вполне лягу на полу…       — Поместимся, — твёрдо возражает Андрей. Закрывает за собой дверь и подходит ближе, наблюдая, как Женька обустраивает кровать, впихивая на неё лишние одеяло и подушку. — Интересный расклад. Ты специально хочешь положить меня дальше от двери? Чтобы мне было сложнее сбежать, если я вдруг передумаю?       Женя неловко смеётся и ерошит волосы.       — Всё куда прозаичнее, — признаётся он. — Просто я на тренировке хряснулся об лёд и теперь не очень могу лежать на одном боку. Поэтому, если ты не заинтересован в том, чтобы вместо моего лица созерцать мой затылок…       — Не заинтересован, — соглашается Андрей и подходит уже вплотную. У него вдруг пролетает это воспоминание вспышкой перед глазами, и звук падения снова эхом стоит в ушах — точно, Женька ведь упал так ужасно громко, — Андрей цепляет пальцами край Женькиной футболки и тянет вверх.       Женя смотрит на него широко раскрытыми глазами и, кажется, не дышит.       Под футболкой обнаруживается большой припухший синяк, смесь синего и красного, перетекающая в уродливый лиловый, ярко цветёт на боку и частично переползает на грудь. Андрей бережно очерчивает его края пальцами, гладит светлую кожу рядом и зачем-то спрашивает: — Очень болит?       Женька жмурится. Шумно выдыхает сквозь зубы и мотает головой: — Нет. Уже проходит.       — Отлично. Значит, до Олимпиады заживёт, — шепчет Андрей. И легко, почти невесомо целует Женьку в щёку.       Им как-то удаётся не наделать глупостей после. Они чистят зубы, сталкиваясь локтями над раковиной, и Женя зубной пастой рисует у Андрея на щеке сердечко — а Андрей не может придумать ничего толкового и просто в отместку размазывает пасту Женьке по щекам и по шее. Потом они долго пытаются вдвоём поместиться на совершенно не предназначенной для этого кровати, и устраиваются в итоге почти вплотную, нос к носу, и Андрей сам находит Женькину ладонь под одеялом.       Ему так уютно, что даже уже совсем не стыдно.