Лейтмотивом

      Между короткой и произвольной в расписании не меняется ничего. Всё так же прокаты начинаются в оглушительную рань, а встать перед этим, чтобы успеть к выступлению подготовиться, нужно едва ли не в ночи. Андрей всё это помнит и знает, что нужно хотя бы попытаться выспаться. За всем этим логично следует мысль, что тогда нужно выбираться из чужой кровати и возвращаться в свою комнату. Андрею не под силу даже толком додумать эту мысль до конца.       Ему в целом сложно думать, пока рядом лежит так бесстыдно обнажённый Женя, которого можно трогать и целовать где захочется, и пока Андрей разрешает этому значить больше, чем всему остальному.       Сначала у него есть благовидный предлог: они вдвоём чистят инсту, лёжа в обнимку, Женька заглядывает в экран телефона через плечо Андрея, щекочет тёплым дыханием ухо и щёку, а его ладонь расслабленно блуждает по телу Андрея, оглаживая то бедро, то живот, то грудь. Потом злые комментарии заканчиваются. В этот миг Андрей впервые жалеет, что Марк так проворно закрыл ему страничку. Надо было вообще не закрывать, не читать просто, тогда хоть до завтра хватило бы. Теперь же благовидный предлог испаряется. Андрей пробует наскоро выдумать что-нибудь ещё, терпит фиаско и спрашивает прямо: — Можно, я останусь? Я знаю, что уже поздно, но… пожалуйста? Мне очень хочется ещё побыть с тобой.       Ласкающая ладонь замирает у Андрея на бедре. На несколько мгновений пальцы неожиданно сильно вжимаются в кожу — Андрей даже думает, что ляпнул что-то не то, и начинает пытаться понять, что именно, — потом расслабляются, и ладонь возобновляет неспешное движение.       — Можно, — соглашается Женя. Коротко целует Андрея в щёку и добавляет сокрушительное: — Тебе всё можно, Андрюша.       Такая вседозволенность каждый раз ранит как впервые. Андрей задыхается, не понимая, к чему его тянет больше — то ли подмять Женьку под себя и целовать взахлёб везде-везде, то ли позорно расплакаться от нахлынувшей нежности, — и едва не пропускает над ухом негромкое: — Только Марка предупреди, чтобы он тебя не потерял.       Это имеет смысл. У Жени удивительная способность проявлять здравую разумность в очень правильные моменты.       Как и не менее удивительная способность вмиг эту разумность отбрасывать и вообще о ней не вспоминать, уступая взаимному притяжению.       Нехотя Андрей снова берётся за телефон и пишет Марку, что он у Женьки и что его ещё какое-то время не стоит ждать. Женя никак ему в этом не помогает и даже наоборот, мешает. Он настойчиво целует сзади шею Андрея, горячо обводит языком и слегка прикусывает выступающий позвонок. Андрей вздрагивает, отзывчиво покрываясь мурашками. Простое сообщение превращается в пытку, потому что оказывается невозможным нормально попадать по клавишам. Андрей и не попадает, и в итоге отсылает сообщение с десятком опечаток, лишь бы скорее уронить телефон и теснее прижаться к Женьке, подставляясь под поцелуи.       — У меня очень много вопросов к твоему рту, — бормочет Андрей, жмурясь от удовольствия. Жгучий рот Жени в это время продолжает ласкать его позвоночник, и покоя не даёт, и даже закрадывается мысль, непонятно, пугающая или притягательная, что такое мастерство должно достигаться немалыми упражнениями. — Ты что, взаправду тренировался на бананах?       Женя мягко хмыкает ему в шею, разгоняя по коже целую россыпь мурашек, колких и сладких одновременно.       — Выращивание бананов — лучшее, что придумало человечество после фигурного катания, — расплывчато отвечает он и тянет цепочку тёплых поцелуев к плечу. Андрей чувствует в этом ответе недосказанность, но не лезет дальше, полагая, что в этом нет смысла. Если бы Женя хотел ответить конкретнее, он бы так и сделал, а раз он явно не хочет, то давить — только хуже делать. У Андрея и помимо этого ещё вопросы накопились:       — Может, у тебя ещё и глоточного рефлекса нет?       — Почему? Есть, просто я могу его подавить, когда хочу, — легко объясняет Женя. И лукаво интересуется: — Ты что, уже примериваешься к тому, чтобы воспользоваться моим ртом ещё раз?       Андрея сладко передёргивает от такой прямоты. Искуситель. Дьявол и есть. Вот что с ним делать?       — Я примериваюсь к тому, чтобы вернуть тебе ключ от комнаты, — сознаётся Андрей. — Мне нельзя его у себя оставлять. Я же так тебя затрахаю.       Женя необъяснимо вздрагивает. И тянет Андрея за плечо, заставляя перевернуться на другой бок, лечь лицом к лицу. У него что-то зримо и пугающе надламывается в зелёных глазах.       — Не надо мне ничего возвращать, — мотает головой Женя. Горячо, даже немножко отчаянно целует Андрея в губы и урывками шепчет: — Оставь себе. Я хочу, мне надо, чтобы он был у тебя. Затрахай меня всего, пожалуйста, если тебе хочется. Я совершенно не против!       У Андрея от таких признаний по спине ползут уже совсем другие мурашки, липкие и холодные. Есть в них что-то неправильное, больное. Как и в Жениной вечной готовности всё позволить и разрешить, если вдуматься. Андрей вдумывается с тревогой, едва успевая отвечать на заполошные поцелуи. Ему никогда не приходило в голову, что Женьке может быть плохо в их отношениях; всё казалось наполненным счастьем, безоблачным, насколько хватает глаз. Теперь же как будто выходит, что всё это время Женю что-то грызло изнутри. Что-то, чем он не пожелал поделиться с Андреем, что счёл невозможным сказать словами через рот. Андрей не понимает, ругать ему Женьку за глупую скрытность или целовать за самоотверженность, зато ему предельно ясно, что нужно это «что-то» из Жени доставать и с этим разбираться. Вот прямо сейчас, пока оно не обрело катастрофические масштабы и пока есть время.       — Ладно. Пусть и дальше будет у меня. Если тебе важно, я оставлю, — уступает Андрей. Кому таскать дурацкий пластиковый ключ — это, в сущности, мелочь. Но раз для Жени она, оказывается, настолько важна, то нет никакого смысла из-за неё ссориться. Андрей гладит ладонью плечо Жени, потом поднимается выше, к шее, и чувствует под пальцами встревоженное биение пульса. Это лишний раз убеждает его в том, что прямо у него под носом происходит что-то очень неправильное, и заставляет спросить напрямую: — Жень, в чём дело? Что тебя беспокоит?       Но Женя жмурится и мотает головой.       — Ничего-ничего-ничего, — шепчет он испуганной скороговоркой. — Не обращай внимания, Андрюша. Всё ерунда. Так просто… заскоки.       — Ну так давай их просто проговорим. Словами через рот, пока ты их не разрастил до чего-то страшного и ужасного, — настойчиво предлагает Андрей. То, как Женя отпирается, только укрепляет его в мысли, что проблему нужно вскрывать сейчас, пока не стало поздно. Андрей нежно берёт лицо Жени в ладони, и прикасается губами к губам, и продолжает уговаривать: — Ну же. Расскажи мне. Женечка, пожалуйста.       Женя продолжает то зажмуриваться, то просто отводить глаза и упрямиться. Но постепенно лёгкие, мажущие по губам поцелуи его то ли размягчают, то ли вовсе ломают.       — Это глупость. Полная причём, ты сам поймёшь, что глупость, как только услышишь, — бормочет он. Стыдливо прикрывает лицо ладонью и признаётся наконец: — Я просто… я иногда думаю: а вдруг это всё неправда? Вдруг на самом деле всё закончилось ещё тогда, в Красноярске, на твоём самом первом «нет», а я просто сошёл с ума и придумал себе это всё? Тогда я ищу второй ключ от номера. И не нахожу его, и думаю о том, что он у тебя. Если только я не потерял его, конечно. Но… я ведь тебя не выдумал? Ты здесь? По-настоящему?       — Дурак, — стонет в ответ Андрей. Наваливается на Женю, подминает под себя, торопливо и беспорядочно целует. Ему винить некого, кроме самого себя — сам отказывался и тени Ягудина боялся, сам эту занозу оставил у Жени в сердце и в мозгу, — и страшно представлять себе, что Женька всё это время, оказывается, понемногу сходил с ума, пытаясь понять, не перепутал ли он мечты и реальность. Андрей повторяет горько: — Дурак, — и прижимается губами к встревоженной жилке на шее, чтобы вновь ощутить заполошную пульсацию. Женя за его плечи цепляется отчаянно и слепо, Женя под поцелуи подставляется открыто, безрассудно — а Андрею теперь из головы не выкинуть, что, может быть, Женя опять путает реальность с мечтой и все ласки, даже самые откровенные, за свою разгулявшуюся фантазию принимает.       Вот и как быть дальше? Как с этим бороться?       — Знаешь, что я думаю? Что не пошло бы оно всё к чёрту, — заявляет Андрей, нависая над Женей на локтях. И уверенно говорит: — Я остаюсь на ночь. Будешь хвататься за меня каждый раз, как тебя снова переглючит, что всё не по-настоящему. Можешь в любых местах меня щупать, в каких тебе захочется. Лишь бы у тебя получилось убедиться, что я наяву. Договорились?       Лицо Жени едва заметно освещается слабой улыбкой.       — Марк с твоим планом не согласится. Он будет требовать тебя назад, — тихо замечает Женя.       — К чёрту Марка!       Они обмениваются ещё несколькими фразами, продолжая спорить, и Андрей в итоге едва так и не пишет Марку: чтобы тот к чёрту шёл. Благо, Женя успевает поймать за руки. Женя суетливо целует запястья Андрея, мечась между правым и левым, и уговаривает в крайности не бросаться и резкостей на писать. Под его уговорами Андрей в итоге пишет Марку нейтральное «к подъёму жди» — одну угрозу он всё-таки исполняет и остаётся на ночь.       Женя льнёт к нему, уже совсем успокоившись, держит руку у Андрея на плече и мягко, мечтательно улыбается — так, словно не он десять минут опасался, что всё его счастье вот-вот растает, как свечной дым. Андрей крепко обнимает его за пояс, прижимает к себе, пытаясь лишний раз своей телесностью убедить в реальности всего происходящего.       Они определённо сами дураки, потому что еле-еле успевают поспать хоть сколько-нибудь до подъёма. Гораздо больше времени они проводят, грея друг друга в объятиях, изредка целуясь и много перешёптываясь. Говорят про уже прошедшие короткие, про неумолимо надвигающиеся произвольные, про то, как плохо и вяло получается вести свои социальные сети, и про то, какие места ещё не успели обойти в олимпийской деревне и где непременно надо будет сделать фото. О многом говорят — и на удивление не валятся с ног, когда приходит пора вставать. Сна ни в одном глазу, только колкое волнение бродит под кожей, как электрический ток. Женя опять пьёт обезболивающее и морщится. От таблеток, очевидно, всё ещё толку ноль.       — Очень болит? — сочувственно спрашивает Андрей. Снова обнимает Женю, осторожно гладит поясницу — ему кажется, или она впрямь какая-то очень горячая на ощупь? — и привычно уже жалеет, что никак не может эту боль вытянуть, ни прикосновениями, ни поцелуями.       Женька передёргивает плечами и бормочет, послушно склоняясь к Андрею в объятия: — Да так. Ноет скорее.       Андрей на прощание искренне желает ему удачи. И всеми фибрами души надеется, что у Жени произвольная сложится как можно лучше.       У самого-то не клеится.       С произвольной Андрей опять не справляется, много ошибаясь. Впрочем, у него уже хуже не будет — он ещё после короткой закопался почти на самое дно, и сейчас даже с таким прокатом умудряется подняться по таблице. Немного, но много тут в принципе было не отыграть, с такого дна-то. После проката Андрей перебирается на трибуну и там ждёт. Через какое-то время к нему присоединяется Марк, который тоже свою произвольную тащил-тащил, да не вытащил, и они ждут вдвоём.       Грудь стискивает волнением, когда на льду появляется Женя, мрачно-сосредоточенный и погружённый куда-то глубоко внутрь себя. Андрей через раз вспоминает, что нужно дышать, взволнованно впиваясь взглядом в стройную фигуру, затянутую в чёрное.       Он вскакивает и, кажется, кричит что-то похожее на стой! или не смей! — у него перед глазами, словно в замедленной съёмке, неумолимо заваливается ось первого же Женькиного тулупа. И в какой-то мере можно сказать, что Женька стоит. Он выкручивается как кошка, упирается в лёд ногами и руками и хотя бы вычетов за падение избегает. Андрей напрягается ещё сильнее, внутренне содрогаясь, боясь за каждый следующий элемент.       Он так и остаётся стоять, торчать памятником волнению, переживая и опасаясь за каждый следующий элемент.       Женя делает их все, не ошибаясь больше ни разу.       По его оценкам уже понятно, что из десятки он не выпадет ни при каких раскладах. Более того, на какое-то время он даже задерживается в тройке сильнейших, ручкаясь с Юзуру. Топ-десять — звучит красиво. В компании таких сильных соперников — звучит очень ценно. Андрей едва дожидается, когда сможет встретиться с Женькой лицом к лицу; ему даже не очень интересно досматривать. Если не произойдёт чего-то совершенно, из ряда вон невообразимого — например, если не прилетит метеорит и не приземлится Нейтану Чену точнёхонько на обе ноги, — уже понятно, кто здесь сегодня олимпийский чемпион.       Метеорит не прилетает. Золотая медаль уходит тому, кому и должна была, а Андрей между завершением прокатов и отъездом обратно в деревню всё же успевает поймать Женьку под трибунами.       — Ты молодец, — влюблённо говорит он, крепко обнимая Женю. И ласково поддевает: — Сразу за Юзуру, да? Надежда отечественной мужской одиночки? Нет-нет, я ничего против не имею. Будь надеждой. У тебя замечательно получается.       Женя бестолково как-то гладит его по плечам, потом поднимается выше, осторожно ведёт по шее самыми кончиками пальцев. И смотрит так растерянно, что у Андрея дыхание перехватывает: вот чёрт. Опять у Женьки, кажется, заскоки в голове, опять он выдумывает, что всё выдумал. Словно неудачные прокаты в его бедовом мозгу создавали какой-то баланс, уравновешивали вдруг обретённую взаимную любовь — а теперь прокаты удачные, и равновесия больше нет, и крыша катится куда-то прочь со скоростью схода лавины.       От отчаяния Андрей кусает Женьку. Прямо в коридоре, наплевав на то, кто может увидеть, — тянется к лицу и крепко прихватывает зубами за нижнюю губу. Женя отшатывается. Вскидывает ладонь к лицу, зажимая укушенную губу, потом оглядывает пальцы, словно пытаясь отыскать на них следы крови, и смотрит на Андрея с недоумением: — За что?       Глаза у него перестают быть такими расплывчато, размазанно потерянными, взгляд снова обретает привычную ясную чёткость. Это хорошо.       — Напоминаю тебе, что я наяву, — твёрдо говорит Андрей. И стращает: — Даже не думай снова в этом сомневаться. У меня ключ от твоей комнаты, помнишь? Если опять будешь дурить — приду ночью и выебу, так, чтобы ты раз и навсегда меня запомнил.       Он думает, что дальше угрозы ему зайти не придётся. Но Женька, вместо того, чтобы возмутиться или рассмеяться, вдруг улыбается как-то по-особенному мягко. И чуть рассеянно соглашается: — Конечно. Приходи, пожалуйста, — и от такого призыва уже у Андрея потихоньку едет крыша.       Андрей твердит себе, что не поведётся на эту провокацию, не сделает эту глупость, потому что неизвестно, не сделает ли это ещё хуже. А потом натыкается взглядом на сувенирный набор с кондомами, и вспоминает мягкую красивую улыбку, и следом мысли, гладко, как по рельсам, соскальзывают на всяческие неприличности. Пережить целую ночь, когда голова забита такими мыслями — невыносимая пытка. Какое-то время Андрей честно держится, а потом всё-таки хватает ключ-карточку и несётся к двери, роняя только на ходу: — Я к Женьке.       — Вы вообще края потеряли! — возмущается в спину Марк. — Вас поймают и сожгут!       — Спи-спи! — цыкает на него Андрей и вылетает в коридор.       От волнения он не сразу попадает карточкой в прорезь замка, и долго возится, и всё сомневается в том, что творит — но Женя ведь разрешил приходить? пригласил, по факту? значит, ничего недопустимого Андрей сейчас не делает? — и наконец, кое-как совладав с дверью, проскальзывает внутрь номера. Чтобы почти у самого порога наткнуться на Женю. Женя смотрит как на привидение.       — Я думал, мне опять мерещится, — шепчет он. И сознаётся: — Мне уже столько раз за вечер послышалось. Что ключ в замке. Что ты идёшь — а потом никого, и снова тихо…       Андрей хватает его за плечи и толкает вглубь комнаты.       — Ты у меня к психологу пойдёшь, как только в Питер вернёмся! К психиатру! Или кто там будет твои галлюцинации прорабатывать! — шёпотом вопит он. И беспорядочно целует Женю в губы, в щёки, вгрызается в шею и сжимает зубами светлую кожу, чтобы услышать тихий стон. — Ничего, Женечка. Ничего. Я здесь. С тобой. Чувствуешь?       — Чувствую, — соглашается Женя. Его руки скользят по телу Андрея поверх футболки, потом под футболкой, потом горстями захватывают ткань и тянут вверх. — Побудь со мной ещё. Пожалуйста.       Они торопливо раздевают друг друга, льнут кожей к коже, и Андрей опять не в состоянии думать ни о чём другом, даже если бы очень постарался, у Андрея все мысли кружат возле обнажённого Женьки в его руках. Женя тесно вжимается всем телом, обнимает, впиваясь пальцами под лопатки, целует и ласкает с отчаянным, болезненным почти жаром. У Жени скулы заплывают разгорячённым румянцем, и взгляд горячий и шалый совершенно, и зацелованные губы — такие мягкие и податливые, что Андрей впивается в них снова и снова, не в силах оторваться, вламывается языком в послушный мокрый рот и снова слышит тихий стон, от которого загривок покрывается мурашками.       — Ты обещал меня выебать, — бесстыдно напоминает Женя. И, продолжая всё так же тесно прижиматься всем телом, тянет Андрея за собой, ещё дальше в комнату. Андрей идёт за ним как загипнотизированный; у него от таких напоминаний в голове звенит, и мучительное возбуждение охватывает сильнее прежнего. Женя уверенно ведёт за собой Андрея, отступая к столу — на котором место вчерашних таблеток заняли презервативы и флакон со смазкой, вызывающе выставленные почти что напоказ.       На этот стол Андрей и заставляет Женю опереться, разворачивая его к себе спиной. Гладит крепкие ягодицы, сжимает в ладонях, нетерпеливо притирается сзади, со сладкой дрожью предвкушения представляя себе, как совсем скоро между этих ягодиц будет двигаться его член. Женька тяжело опирается на стол, послушно гнётся в пояснице, оттопыривая ладную задницу, и дышит, кажется, через раз.       — Я люблю тебя, — шепчет ему Андрей. И покрывает поцелуями Женину шею, пока тянется за смазкой и щедро льёт, пока нетерпеливо толкается внутрь сперва одним, потом двумя пальцами, потирает горячие стенки. — Женечка. Ты такой красивый. Такой бесценный, я не знаю, как дышу рядом с тобой. Я бы за тебя умер, только бы тебе хорошо было. Люблю тебя.       Женя стонет в ответ что-то, очень похожее на тоже, заставляя в груди вновь встрепенуться пронзительно острую нежность. И длинную шею выгибает маняще, подставляясь губам, и сам дёргается навстречу, глубже насаживаясь на пальцы. Андрей растягивает его, пока ему не начинает казаться, что Женя вот-вот кончит прямо так, просто от пальцев внутри и от мягких поцелуев в шею, расплавится и стечёт к коленям. Самую малость любопытно посмотреть, возможно ли такое взаправду, — но гораздо сильнее хочется Женю. Андрей толкает его к подоконнику и берёт, распластав грудью по оконному стеклу. Женя сбивчиво дышит, послушно выгибается и подмахивает; Женя сдавленно скулит и цепляется за оконную раму, пока Андрей крепко держит его за бёдра и вбивается в него глубже. В груди опять всё переламывает сокрушительной нежностью, и опять немного умереть хочется от Женькиной готовности довериться и отдаться, от того, как он позволяет почти что натягивать себя на член, как сам подставляется и отзывчиво стонет в такт движениям Андрея, вторит голосом влажным шлепкам кожи о кожу. Внутри Женьки до одури жарко, и узко, и хорошо. Андрей целует и кусает его плечи, раскачивает Женьку всё более торопливыми толчками, пока не перестаёт под конец понимать, кто из них стонет. Кажется, Женя переходит на вой, когда Андрей накрывает ладонью и ласкает его член. Женя крупно дрожит, когда Андрей загоняет до конца, и вжимается в окно так, что слышен хруст стекла. Андрея хватает ещё на пару толчков, потом он срывается — Женя окружает его собой теснее прежнего, его нутро пульсирует непрерывно и горячо, и острые ощущения быстро сливаются в одно сплошное, невыносимое наслаждение.       Потом они оба скатываются прямо на пол, обессиленные и удовлетворённые, и какое-то время лежат в обнимку на тонком ковре. Женя слепо тянется целоваться, беспорядочно и нежно прикасается губами. Андрей мягко гладит Женю по волосам и спине, жмурится и тает от удовольствия и не сразу вылавливает обрывки трезвых мыслей из плавающего в голове блаженного киселя.       Зато когда наконец мысль связывается до конца, Андрей начинает ёрзать.       — Мы тебе поясницу совсем застудим, — встревоженно шепчет он. Женя в ответ только качает головой.       — Да пусть. Уже неважно, — шепчет Женька так, словно вообще не понимает, о чём идёт речь. И продолжает целовать, настойчиво жмётся губами к губам. Андрею приходится сделать над собой усилие, чтобы не поддаться.       — Что значит — «пусть»? Ты что, планируешь, что тебе поясница в этой жизни больше не понадобится? — возмущается Андрей. Не сразу, но ему удаётся перетащить Женьку на кровать, и цепко обнять, и натянуть на них обоих одеяло. Жар медленно спадает, превращаясь в уютное тепло. Андрей ласково угрожает: — Только попробуй посреди ночи решить, что я тебе снюсь. — Он, правда, не представляет себе, как будет решать эту проблему, если вдруг придётся, но надеется, что в ближайшее время всё будет хорошо. Женя рассеянно кивает — и вдруг облапывает Андрея за бедро.       — Ну, если что, ты знаешь, как меня переубедить, — горячо шепчет он. Андрей сладко ёжится от ласковых пальцев на бедре и крепче обнимает Женю в ответ.       Он, конечно, не против — но всё-таки надеется, что до таких радикальных мер не дойдёт. Что Женькина бедовая голова успокоится, и всё у них будет безмятежно.