Лейтмотивом

      Поначалу Олимпиада идёт как-то слишком гладко. Действительно как праздник и сказка. Даже несмотря на некоторые мелкие шероховатости.       Ближайшую тренировку на олимпийском льду Женя довольно ожидаемо заваливает к фигам, редко собирая прыжки сложнее бабочек. Андрей непрерывно следит за ним одним глазом, тревожась, как бы Женька не расшибся об лёд, — он прекрасно помнит и жутко громкое падение на красноярской базе, и насыщенный цвет лилового местами до черноты синяка, расползшегося по рёбрам, — и поэтому тоже в своей тренировке не блещет, промахиваясь мимо музыки. Им обоим потом тренеры задают закономерные вопросы. Женя лепит Алексею Николаевичу что-то бодрое и даже связное про волнение и ответственность, Андрей исполняет Кириллу Анатольевичу примерно то же, но менее уверенно. Им на удивление сходят с рук эти кривые отмазки.       — Это из-за меня, — виновато говорит Андрей в раздевалке после тренировки. — Тебе очень тяжело прыгать? К личке-то полегчает или… получится, что я тебя развалил?       — Не из-за тебя, не очень тяжело и не развалил, — легкой скороговоркой отвечает Женя, набрасывает ему на шею полотенце, притягивает к себе и бесстыдно целует. Андрей вздрагивает от неожиданности — а вдруг кто-нибудь зайдёт, ведь кто угодно может зайти в любой момент! — но быстро уступает. Хаотично скользит руками по Жениной груди, с жадностью ловит прикосновения горячих губ и всё вернее забывает про страх, упиваясь лаской.       Он не сразу понимает, почему поцелуй вдруг рвётся и куда Женька исчезает из-под рук. И только потом слышит за дверью приближающиеся шаги. Андрей пытается спрятать раскрасневшееся лицо в висящем у него на шее полотенце — караул, полотенце-то Женькино. И успокоиться помогает примерно никак, это почти всё равно что в самого Женьку утыкаться лицом и пытаться при этом о нём не думать.       Хлопает дверь, совсем рядом Андрей слышит: — Ну вы даёте, — и позволяет себе с облегчением выглянуть из-под полотенца, потому что это всего лишь Марк.       — Ну вы даёте, — повторяет Марк. И с неодобрением крутит головой: — Такую отличную тренировку провели, что всех перепугали. В телеге уже пишут: мол, пацаны надломились, попереломались, не в форме и не готовы к Играм. Эдак вас в командник не пустят.       — А ты ещё питаешь иллюзии? Нас и так не пустят, — невесело усмехается Женя. — Наша федра так на твоей шее до конца и будет сидеть, безо всяких там замен. Ты же первый номер российской мужской одиночки. А нашей федре так принципиально выбить командное золото, словно они корову проигрывают, причём каждый, и всю страну сдают американцам.       Андрей пару секунд думает, можно ли выдать секрет, и наконец тихо делится: — Мы вообще-то так и рассчитывали. Что ни в какой командник нас не поставят и что раньше лички нам соревноваться не придётся.       Марк неприцельно кидает в них кроссовками — одним в Андрея, другим в Женьку.       — Дезертиры! — весело говорит он. — Бросили меня одного на растерзание в команднике ради собственных утех? Позор на ваши головы!       — Так ты же сам и сказал: позор как раз льют в телеге. Всё правильно, — соглашается Женя. И перебрасывает кроссовок Марку обратно: — Ты рано надумал ходить босиком. В произвольной пойдёшь, будешь поражать судей хождением по воде.       — Так на катке замёрзшая!       — Всё ещё вода.       Андрей смеётся и прямо при Марке обнимает Женю, утыкаясь кончиком носа в светлые волосы. Теперь даже их вечные шутки ощущаются в разы теплее — так удивительно их расцвечивает любовь.       Марк катает две безошибочные программы в командном турнире и становится по его итогам олимпийским чемпионом. Андрей мягко подкалывает его, обещает нагнать и перегнать в личном зачёте.       — Было бы кого перегонять, — устало отшучивается Марк. Он старается в основном держаться бодрячком, но иногда даёт слабину, и тогда наружу, как древесина сквозь лак, проступает тяжёлая усталость. — Ты давай, тренируйся цепляться гигантам за пятки и хвост. Личку я уже вряд ли потяну, придётся вам с Женькой вдвоём стоять за честь страны. За флаг, которого нет, и за всё остальное.       Когда во время таких бесед рядом есть Женя, он всегда с тревогой интересуется, не собрался ли Марк в произвольной полечь на льду за чужие грехи. В такие мгновения Андрей немножко его ревнует: ему эгоистично хочется, чтобы заботливое внимание Жени принадлежало ему одному и ни на кого больше не распылялось, чтобы эта тёплая шаль не разрывалась.       С другой стороны, Женя и так всегда готов с ним делиться всем подряд, и даже, наверное, нечестно пытаться захапать его себе ещё сильнее.       Они делят лёд во время тренировок и торопливые поцелуи украдкой в раздевалке — после. Женя горячо шепчет на ухо, обжигая дыханием, — я люблю тебя, Андрюша, я так сильно люблю тебя, — Андрей цепляется за его плечи и думает, что это пиздец, что нельзя так таять от таких простых слов. А ещё он чувствует себя до неприличия, по-щенячьи счастливым.       Волшебный купол сказки трескается в короткой программе.       Жеребьёвка отбрасывает Андрея от Жени и Марка, определяя его в другую разминку. Более того — в одну разминку с Ханю. Ещё более того — сразу перед Ханю, в максимальной близости от титана. Большим давлением, наверное, было бы только кататься после.       Марк и Женя катают сразу друг за другом. Андрей следит за их прокатами из-за бортика, забывая дышать на прыжковых. Марк дважды ошибается — из него ещё до короткой пёрла эта усталость невообразимая и в итоге дала о себе знать на льду. Марка откатывает по турнирной таблице сильно вниз. Он, конечно, в произвольную должен отбираться, но начнёт её далеко не с позиций силы, а из глубины откуда-то. За Женю тревожно: у него на тренировках до последнего прыжки шли через раз и с многочисленными оговорками вроде степ-аутов и приземлений на руку. Андрей нервно заламывает пальцы и мысленно просит, чтобы всё получилось, потому что иначе будет просто нечестно.       И у Женьки всё получается.       Он проносится по льду как локомотив, и наконец-то делает все прыжки, которые вымучивал и никак не мог вымучить чисто на тренировках. Судьи отправляют его на промежуточное первое место, и очень может быть, какое-то время он там продержится.       Андрей так радуется за Женьку и так переживает за разбитого, уставшего Марка, что подчистую срывает нервы. Перегорает, даже ещё не выйдя на лёд. На разминке всё отчасти как в тумане — Олимпиада? прокаты? это правда происходит? — он слегка вязнет в собственных движениях, как во сне, и никак собраться не может. В короткой его выбрасывает с сальхова, швыряет об лёд, и после этого остаток программы превращается в мучительное долготерпение, потому что Андрей окончательно упускает и музыку, и настроение. Он просто старается доделать все движения, которые должен, и речи о презентации уже не идёт; потом он теряет ещё и аксель, делая вместо него разбросанную бабочку, и выползает со льда окончательно потерянным.       Баллы за короткую получаются откровенно жалкими, и какое-то время в воздухе висит неуютный вопрос о выходе в произвольную в принципе. Андрей проскакивает через микст-зону, отбрасываясь от журналистов дежурными вежливыми фразами, и не находит в себе сил подняться на трибуну, к остальным ребятам из сборной. Наверное, Женя и Марк как раз там, досматривают прокаты — Андрей не хочет показываться им в таком жалком виде. Он рассчитывает вернуться в дом сборной и немного пересидеть в номере, успокоиться, перестать трястись из-за разваленного проката и предстать перед ребятами уже с лицом нормального лица.       Этот план очень быстро рассыпается, потому что вскоре у Андрея начинает разрываться телефон.       Сперва он не понимает, откуда столько уведомлений — для телеги много. Потом выясняется, что прилетает из инсты, комментарии летят как камни, отдельные сообщения добивают ещё и в директ, а Андрей ошалело листает их, не понимая, что к чему и почему. Его проклинают на нескольких языках сразу, клеймят позором всех, кто за него болеет, но мало что объясняют, только ужалить больнее стараются. Глубоко не сразу Андрей выцепляет из этого потока имя Юзуру — к этому моменту телефон коротит уведомлениями уже втройне, потому что начинают лететь ещё и сообщения от Женьки.       >Андрюш, ты где?       >Ты совсем на прокаты не остался?       >В номере прячешься?       >Я надеюсь, ты сейчас не в инсте сидишь.       >Если читаешь это — брось телефон прямо сейчас. Пожалуйста.       >Даже не прикасайся к нему без меня, умоляю.       Запоздалая забота отзывается в груди эхом тепла — а потом снова гаснет, потому что поверх экрана опять выскакивают очередные злые комментарии из инсты. Отчаявшись разобраться в них самостоятельно, Андрей открывает чат с Женькой и плохо слушающимися пальцами пишет в ответ:       >Я в номере       >Всё в порядке       >Что случилось с Ханю?       >Почему его фаню на меня обозлились?       Чат оживает в ответ моментально. Скорее всего, Женька на том конце бдит как цербер в ожидании малейших телодвижений. С него реально станется.       >Да херня это всё.       >Катал следом за тобой, бабканул сальхов.       >Типа попал в твой след, якобы в выбоину там, где ты упал.       >Хотя твой сальхов вообще не в той части катка.       >Говорю же, херня как она есть.       >Не принимай близко к сердцу, очень тебя прошу.       Из инсты прилетает очередное пожелание зарезаться коньком и удавиться на рукаве костюма, и Андрей всхлипывает, крепче сжимая телефон. Он силится понять, почему болельщики Ханю вдруг так ухватились за него, назначив источником всех несчастий; почему именно он и именно сейчас? Уведомления из инсты продолжают лететь — уведомления из чата спорят с ними по интенсивности.       >Только не говори, что ты пошёл изучать их опусы.       >Это бешеные фаню, и имя им легион.       >Не лезь, дурной, они тебя сожрут.       >Андрюш, я серьёзно.       >Просто положи телефон и отойди от него на десять шагов. Пожалуйста.       >Не надо в этом ковыряться.       >Я скоро.       Вопреки Жениным настойчивым просьбам, Андрей ковыряется — ему в сети уже напихали столько (и продолжают напихивать), что очень даже есть в чём. Он не знает, сколько проходит времени, пока он сидит, глотает оскорбления и даже прогоняет отдельные через переводчик. Но, вероятно, он долго так сидит, потому что следующее, что заставляет его вздрогнуть, — громкий стук в дверь. И следующий за стуком оклик:       — Андрей! Андрюш, ты там? Открой, пожалуйста!       Андрей не двигается с места. Он не хочет показываться Жене на глаза в таком разбитом, жалком виде; а ещё он не хочет знать, отчего у Жени такой непривычно режущий голос, с нотками холодной стали. Поэтому Андрей неубедительно пытается от него отделаться: — Жень, всё хорошо, правда. Не надо ничего.       Ему и самому ясно, что «всё хорошо» звучит не так. Он вздрагивает, слыша, как Женя в коридоре продолжает пытаться его дозваться. И машинально тыкает во всплывающее уведомление, открывая очередной новый комментарий.       Женя за дверью чертыхается, но не уходит. Изредка выныривая из волны ядовитых комментариев — как на поверхность воды, чтобы набрать воздуха в грудь и снова нырнуть, — Андрей слышит, как он продолжает биться в дверь и уговаривать; потом слышно, как он кому-то звонит. Обрывком долетает «если ты сейчас же не появишься», и Андрей поражается тому, как у Женьки, оказывается, умеет беспощадно звенеть голос. Потом его снова накрывает: в комментариях желают смерти мучительной и жалкой, обвиняют в десятке грехов разом и исходят желчью.       Он пропускает момент, когда щёлкает дверной замок, и поэтому его совершенно застаёт врасплох то, как легко и ловко его скручивают в четыре руки. Андрей пытается брыкаться, вырываться и бубнить что-то похожее на «оставьте меня, я сам умру» — без толку. Женька сгребает его в охапку и держит цепко, прижимая к себе, а Марк, взглянув на экран телефона, ахает и вместе с телефоном отскакивает на другой конец комнаты.       — Согласен, я долго бежал. За такое меня надо и высечь, и всякое, — виновато бормочет он. И водит пальцами по экрану — свайп, свайп, свайп, — и лицо у него вытягивается всё сильнее. — Андрюша, ну блин! Вот ты зачем это всё читаешь? Тебе острых ощущений не хватает в жизни? Много лишних нервных клеток?       — Мне надо было знать, — упрямится Андрей и бодает Женьку головой в плечо, пытаясь высвободиться. Не получается и близко. — Я пытался понять. Зачем? — Он читал комментарий за комментарием, чувствуя, как жилы наполняются ядом чужой ненависти, и не понимал. Ни зачем, ни за что — неужели кто-то может всерьёз верить, что он специально испортил лёд, чтобы Юзуру сорвал прыжок? А оказалось, что могут, и очень многие, и к предыдущим вопросам добавился ещё и вопрос как, и Андрея этими вопросами окончательно раздавило.       — Затем, что некоторые люди — злые идиоты, — холодно замечает Женя. Крепкие пальцы то бродят у Андрея в волосах, то спускаются к шее, проходятся от затылка до загривка и обратно, успокаивающе трут и разминают — но, несмотря на это, Андрей никаких не может расслабиться. Потому, что яростные комментарии из инсты до сих пор стоят перед глазами, будто с внутренней стороны век отпечатались. И ещё потому, что у Женьки по-прежнему пугающе звенит голос, он ледяной и злой.       — Или их ведёт слепая любовь, — возражает Марк. И указывает на Женьку телефоном: — Вот примерно как тебя. Как будто, если бы кто-нибудь из таких комментаторов оказался сейчас перед тобой, ты бы не откусил ему лицо.       — У меня, по меньшей мере, был бы для этого вменяемый повод, а не сраная теория заговора, — огрызается Женя. От того, как это звучит, Андрея продирает мурашками вдоль позвоночника, как наждачкой. Жениным голосом можно пытать, убивать и даже аннигилировать небольшие планеты — настолько он уничтожающе ледяной. Андрей теснее жмётся к Жене, бестолково гладит по плечу, пытаясь успокоить. Ему хочется оторвать этот несчастный день, как лист с календаря, скомкать и выкинуть. Чтобы ничего не было, ни неудачного проката, ни последовавшей за ним лавины нападок в сети, ни Жениной обжигающе холодной злости. Чтобы дни снова были равномерно залиты теплом и счастьем, и только.       Марк остаётся единственным, кто хранит спокойствие.       — Я надеюсь, ты не планируешь откусить что-нибудь мне за то, что гнусных комментаторов в радиусе досягаемости нет, а я есть? — ровно интересуется он. — Я понимаю, что тебе хочется куда-то выпустить пар, но кусаться по принципу «кто ближе», знаешь ли, будет просто нечестно.       Женька разъярённо сопит у Андрея над ухом. Непостижимо, как в таком состоянии его руки остаются такими надёжно-ласковыми, хотя даже дыхание такое, будто он бы охотнее оторвал этими руками парочку голов, а про голос вообще вспоминать страшновато.       — Ломать что-нибудь хочется, — наконец мрачно говорит Женька. И просит: — Закрой ему комментарии в инсте, раз уж ты сейчас на телефоне, ладно?       Андрей должен сказать, что он сделает это сам. Должен доказать, что он не размазня и не тряпка, что способен самостоятельно справиться с этом проблемой — но вместо этого он прячется у Жени под локтём и оттуда жалобно добавляет: — И директ тоже.       Женя целует его в макушку.       — И директ тоже, — соглашается он. — Пожалуйста, Марк.       Андрей дрожит и вспыхивает от внезапного, пусть и абсолютно невинного поцелуя, и крепче вцепляется в Женьку, ощущая себя сплошной рваной раной, и немножко плачет, давая выход накопившейся боли. Женя терпеливо баюкает его истерику и гладит-гладит-гладит, по голове и плечам, по рукам и спине, пытаясь успокоить.       — Не сердись на меня, — просит его Андрей. И впервые с сегодняшних прокатов решается взглянуть Жене в лицо. Его передёргивает от того, что он видит, от горьких складок у рта и от жёстких зелёных глаз. Женька разом расстроен и в бешенстве. Андрей впервые его в таком состоянии видит, и понятия теперь не имеет, в какой причудливый коктейль это всё внутри Жени мешается. — За то, что не послушал тебя и всё-таки полез читать.       Женя на миг поджимает губы, и складки в углах его рта превращаются в целые фьорды горечи.       — Я не сержусь на тебя. Ты дуралей и мазохист, ну так что ж теперь, — говорит он, и слышно, как он старательно давит в себе злость, пытаясь смягчить произносимые слова. — Не переживай так сильно, Андрюш. Это всё пройдёт, и, скорее всего, очень быстро. Сейчас Марк прикроет этот поток желающих высказаться, а после произвольной все найдут какой-нибудь другой инфоповод и забудут, что назначили тебя врагом номер один. Надо просто перетерпеть.       — Уже всё прикрыл, — сообщает Марк. Шлёпается рядом на кровать, бросает телефон Андрея на тумбочку и жалуется: — Попробовал подразгрести комментарии, но там Авгиевы конюшни, конечно. Это надо прям садиться и проводить сеанс зачистки. Или вообще в инсту какое-то время не ходить, чисто для спокойствия.       — Я всё равно прочёл уже, наверное, основную массу. Но спасибо тебе, — вздыхает Андрей. И обещает сразу обоим, но в первую очередь — до сих пор напряжённо взъерошенному Женьке: — Я буду в порядке к произвольной, честное слово. Уже завтра полегчает, вот увидите. Просто сегодня как-то так всё… не получилось разом. И короткая, и вот это всё ещё. Я не был к такому повороту готов. Посыпался поэтому. Спасибо, что вы рядом. Без вас я… не знаю, морально умер бы. — Он договаривает и чувствует, как при последних словах руки Женьки сжимают его чуть крепче, поэтому спешит успокоить и добавить: — Я правда буду в порядке! Мне уже легче, правда.       — Поверим, когда слёзы в глазах просохнут, — обещает Марк. — Щас, у меня где-то бумажные платки были… — и пока он перетряхивает свой рюкзак в поисках пачки платков, Женя гладит Андрея по волосам и легко целует в лоб.       — Если не хочешь снова иметь дело с неприятными комментариями, ты всегда можешь просто попросить меня их вычистить, — негромко говорит он. Андрей благодарно кивает, но думает, что комментарии подождут. Ему сейчас не хочется возвращаться к инсте, а хочется в целом от всего этого отдохнуть и успокоить нервы. И Женькино тёплое плечо сейчас кажется ему самым подходящим местом для релакса.       Потом Марк находит обещанные носовые платки и заставляет Андрея привести себя в порядок и утереть все слёзы и сопли, а Женьку тренер выдёргивает на разговор. Андрей смутно припоминает турнирную таблицу — Женя в ней обосновался очень высоко, забравшись чуть ли не в район сильнейшей разминки, и в произвольной вся надежда отечественной мужской одиночки явно на его хороший прокат, который позволит сохранить приличное место. Поэтому вполне можно понять, что Алексей Николаевич хочет понемногу начинать работу над следующим прокатом уже сейчас, не откладывая, хотя бы на уровне теоретического разговора. Андрей и понимает, но всё равно отпускает Женьку с бесконечным сожалением.       Он умывается в ванной, окончательно стирая со щёк следы зарёванности, и возвращается в комнату. Молчащий телефон на тумбочке теперь напоминает ему затаившуюся ядовитую змею. Андрей косится на него с подозрением, потом вообще накрывает его книжкой от греха подальше и осторожно замечает, обращаясь к Марку: — Женька злой. Мне кажется, его неудачные прокаты так не злят, как… вот это вот.       — Ты наблюдал уже немножко успокоившуюся версию, — словоохотливо делится Марк. Он наконец разрешает себе усталость, с ногами заваливается на свою кровать и удобно подтыкает под щёку подушку, продолжая болтать: — На трибунах мне сначала показалось, он вот-вот огнём плеваться начнёт. И сожжёт половину трибуны с девочками вместе просто потому, что они там сидят, а ему приспичило плюнуть. Потом я вспомнил, что человеки огня не изрыгают, и немного успокоился. Но всё равно, приятного было мало.       — Получается, вы ещё на трибунах прочли всё то, что у меня в инсте творится? — спрашивает Андрей с лёгким замиранием сердца. Ему дико и немножко сладко думать, что Женя где-то в перерывах между прокатами мониторил, что и как у Андрея в соцсетях.       — Ну, как «мы»: Женька прочёл, — честно уточняет Марк. — И, знаешь, как-то ничего толком не потрудился мне объяснить. Его больше интересовало то, как быстрее притащить меня обратно в дом сборной, чтобы я дверь в нашу комнату открыл. Я ещё отцепился по дороге, он меня вызванивал потом, потому что ты действительно заперся и не открывал… В общем, я вот только сейчас, когда в телефон твой заглянул, понял, из-за чего столько паники. Не могу сказать, что Женька был неправ, когда мчался тебя спасать, как скоростной поезд.       Андрей краснеет и падает лицом в подушку, пряча заалевшие щёки. Женьке надо нормально к произвольной готовиться, а вместо этого он переживает за дурака, который не в состоянии делать что просят и час инсту не открывать.       Позже вечером Андрей всё-таки решается взять в руки телефон. И лазает в основном в твиттере — твиттерские настроены к Женьке благосклонно, хвалят его на разные лады, и «умничкой», и по-всякому, постят его прекрасно-яростное лицо, с которым он добивал прокат, а кто-то даже в качестве похвалы использует пафосное «дракарис». Андрей обмазывается этими твитами, как подорожником; ему так приятно, словно это его самого хвалят. Позже он пишет небольшое сообщение, поздравляя Женю с седьмым местом — в короткой Женя умудрился даже буквально на волосок взобраться выше, чем Ханю, и Андрей успевает отсмотреть парочку интервью — в них Женя со смехом отбивается от журналистов, пытающихся из этого раздуть то ли сенсацию, то ли чёрт знает что, и уверенно утверждает, что такое его положение в турнирной таблице — случайность и не более.       На этих интервью он очевидно ещё не знает про накат на инсту Андрея. На видео у него искрящиеся глаза и тёплый-тёплый смех.       Возможно, Андрей с Марком рано себя хоронят — но уже в ночи, валяясь в кроватях, они обсуждают расстановку после короткой и решают, что надежда теперь разве что на приличное место Женьки. Марк всё ещё жалуется на выгорание: командник вытянул из него почти все морально-волевые, и они явно не восстановятся за пару дней, точно так же, как не восстановились за предыдущие пару дней до этого. Андрей же со своей разваленной короткой в произвольную прополз на грани вылета и закопался аж на двадцать третье место. Чтобы оттуда выбираться хотя бы в район первой десятки, нужна даже не лопата — целый экскаватор бы неплохо. Кто-нибудь вроде Чена, может, и выкопался бы. Андрей же явно не сможет скоропостижно родить к произвольной шесть квадов, чтобы реабилитироваться с их помощью.       Он уговаривает себя не волноваться, когда назавтра на тренировке видит, что у Жени прыжки опять идут через раз — в конце концов, где-то он это уже видел. Перед короткой была примерно та же картина, а уже на соревновательном льду в итоге всё получилось. Потом, под конец тренировки, Женька скованно проезжает мимо него и о чём-то долго и серьёзно разговаривает с Алексеем Николаевичем, держась за спину, — и тут у Андрея обваливается сердце.       Только не травма, пожалуйста!       Андрей задерживается на катке, потому что ему самому Кирилл Анатольевич выговаривает долго и настойчиво, пытаясь настроить на борьбу до упора в произвольной. Слушать получается только вполуха, потому что в приоритетах царит полный хаос. У самого Андрея — двадцать третье место после короткой и очень призрачные шансы выбиться высоко вверх. Женьке закрывать предпоследнюю разминку, и у него что-то случилось со спиной; эта мысль не даёт Андрею покоя. Он кое-как вырывается от Кирилла Анатольевича, в раздевалке путается в рукавах толстовки и строчит сообщения уже ушедшему Жене.       >Жень       >Женечка       >Что случилось?       >Что со спиной?       >Болит?       >Сорвал?       >Только не говори, что сорвал       >Хоть у тебя-то на этой олимпиаде всё должно быть нормально!       >Какого чёрта!       Он сердито втыкает в чат восклицательные знаки, а крутящийся рядом Марк мимоходом замечает: — Ну вот. Теперь ты огнём плеваться собрался? Человеки не плюются, помнишь?       — Плюнул бы, да не в кого, — вздыхает Андрей. Ему кажется, теперь он примерно понимает состояние Женьки вчера: хочется вмешаться и помочь, а способов-то и нет толком. И в основном можно только выть в потолок, что так несправедливо, нечестно и нельзя. Чат молчит, ответа не приходит. Андрей на пороге того, чтобы начать делать глупости, и уже ищет у себя в тумбочке ключ от Женькиной комнаты, когда на телефон наконец начинают лететь уведомления:       >Да ерунда. (=       >Прыжки на спину бьют.       >Меня уже осчастливили пачкой обезболивающих, так что не страшно.       > (=       Облегчением Андрея едва не сгибает пополам, когда он видит эти дурацкие, до слёз знакомые скобочки в сообщениях. Даже если Женя ставит их сейчас чисто для того, чтобы Андрея успокоить, — всё равно, они очень важны. В них есть спокойная, лёгкая привычность. Как будто прокат короткой ещё не случился, и весь воспоследовавший за ним паноптикум — тоже, и всё у них ещё замечательно и безоблачно. Андрей отправляет в ответ сердечко, потом думает и добавляет к нему ещё несколько штук. В том, что Женьке придётся кататься на обезболивающих, приятного мало, но это хотя бы звучит как не что-то неподъёмно страшное. Как будто шансы на хороший прокат у Женьки ещё есть. Андрей переживает за него даже больше, чем за себя, и никак уняться не может.       Он всё-таки делает глупость после вечерней тренировки, которая проходит так, будто от обезболивающих толку ноль: Женька с трудом собирает прыжки. Какое-то время они вдвоём трутся у бортика, уступая каток другим парням для их прогонов, и Женя полушёпотом уверяет, что у него всё в норме, но то, как он при этом хватается за спину, говорит прямо об обратном. Андрей даже за руку не решается его взять, потому что под камерами это может оказаться мгновенным палевом, и грызёт себя за это. После тренировки он снова роется у себя в тумбочке, и всё-таки находит там пластиковый прямоугольник электронного ключа, с помощью которого проскальзывает к Женьке в комнату. Ему очень важно как минимум обнять Женю; как максимум — держать у сердца, пока им обоим не полегчает, точно так же, как Женя вчера держал его.       Из ванной доносится шум воды, а в самой комнате пусто, и Андрей только сейчас может хоть сколько-то внимательно её рассмотреть — во все предыдущие визиты ему было не до этого. Комната дышит уютными деталями, каждая из которых для Андрея вопит о том, что здесь живёт именно Женя: и замысловатая таблица латинских спряжений, приклеенная к стенке скотчем, и ровная пачка конспектов на тумбочке у кровати, и такая же аккуратная стопка сложенной олимпийской формы на одеяле.       И стакан с водой на столике, подпёртый упаковкой таблеток.       От стакана Андрей поспешно отводит взгляд и проскальзывает в ванную, двигаясь на шум воды. Он готов извиниться за вторжение без спроса, но извинения замирают на губах. Это, оказывается, не из крана вода, это из-под душа. Сквозь запотевшее стекло угадывается Женькин светлый силуэт, обнажённый и стройный. Андрей судорожно глотает ставший вдруг ужасно вязким воздух. Он ещё помнит жар и вкус тела, отделённого от него сейчас лишь тонким слоем стекла, и его начинает тянуть к Женьке с неумолимой силой — Женя прямо здесь, на расстоянии вытянутой руки, совсем открытый, достаточно отодвинуть хлипкую створку, и…!       Андрей усилием воли усмиряет этот животный абсолютно порыв наброситься и вместо этого стучит ногтями по стеклу. Силуэт в душевой кабинке вздрагивает и приходит в движение. К стеклу прижимается ладонь, протирая его: как в замедленной съёмке, Андрей видит сначала устремлённые на него глаза, потом, после возвратного движения ладони — лицо Жени целиком.       Ему нужно что-то сказать, объяснить своё присутствие здесь, там, куда его вообще ни разу не приглашали: ключ от комнаты явно не предполагал использования по поводу и без. Андрей не знает, что сказать. Он видит напротив глаза Жени, не рассерженные совсем, а бездонные, быстро разгорающиеся, и из головы испаряются последние трезвые мысли, голову заволакивает тяжёлым туманом желания. Женя ведёт пальцами по стеклу, вниз, стирая водяную пыль; Андрей заворожённо следит за его рукой. В открывшемся просвете взгляд свободно соскальзывает по обнажённой коже, и это последняя капля. Андрей торопливо раздевается: на пол летят толстовка, футболка, штаны, бельё. Створка душевой кабинки приглашающе приоткрывается, и Андрей бросается к Женьке в объятия так, словно его тянет невидимой пружиной.       Они жадно, взахлёб целуются, очень мокро, то и дело отфыркиваясь от затекающей в рот воды, и ни одному не приходит в голову выйти из-под душа. Андрею катастрофически не хватает двух рук для того, чтобы обнимать и трогать везде, где хочется. Он то гладит Женькину многострадальную спину, то соскальзывает ниже, сжимая крепкие ягодицы и бёдра, то наоборот, тянется выше, чтобы обнять ладонями длинную шею и вплести пальцы в мокрые волосы. Женьки много и мало одновременно, всё вокруг заполнено им и вместе с тем его одурительно недостаточно. Андрей шалеет от того, что ему позволено вот так вторгаться и брать, что захочется. Испытывая границы дозволенного, он на пробу подталкивает Женю к стене — Женя покорно припирается лопатками к плитке: можно. Внутри всё дрожит от волнения и предвкушения; Андрей берёт Женю за запястья, тянет вверх, перекрещивает их у Женьки над головой — и опять не встречает никакого сопротивления, опять можно. Зелёные глаза смотрят доверчиво и жарко, а Андрею от такой доверчивости и вседозволенности настолько хорошо, что даже немножко плохо где-то на уровне сердца.       — Женечка, — выдыхает он, смыкает пальцы на твёрдом члене и начинает двигать рукой, с удовольствием наблюдая, как отзывчиво распахиваются тонкие губы и как затягиваются мутью всегда ясные глаза. Это из-за Андрея происходит, Андрей тому причиной, и это очередной, уже чёрт знает какой по счёту контрольный в голову. — Женя, Женечка, зачем ты такой, это же пиздец, нельзя таким быть, Боже, блять, Женечка, ты с ума меня сводишь, ты сердце мне рвёшь, Женя!... — он шепчет что-то на смеси грубости и любви, сам плохо понимает, что именно, и рвано ласкает Женю, другой рукой продолжая удерживать его запястья над головой. Женя часто дышит, содрогаясь, и толкается бёдрами Андрею в руку. В ответ на бессвязную речь Андрея он выстанывает что-то, уничтожающе похожее на люблю тебя; Андрей запечатывает его беспокойный рот своим ртом, сцеловывает обрывки слов и стонов и ускоряет движения рукой, доводя Женьку до разрядки. Вода быстро смывает с ладони белёсые капли спермы.       Потом Женькины руки уверенно ложатся Андрею на пояс, следует какое-то ловкое слитное движение — и уже Андрей подпирает спиной стенку. Женя тяжело наваливается на него, целует жадно и беспощадно, почти трахает его рот языком — это до бесстыдного сладко, Андрей восторженно мычит сквозь поцелуи и трётся о Женькино бедро, пытаясь выпросить большего.       Вода вдруг перестаёт литься сверху. Собственное переломанное дыхание в наступившей тишине начинает казаться ужасно громким. Женя одним долгим движением опускается вниз, и Андрей выясняет, что до этого знал о контрольных в голову примерно ничего.       Женька берёт в рот без тени смущения, втягивает щёки и как-то очень ловко притирается языком. Его рот именно такой горячий, как Андрей себе когда-то представлял. Кричать хочется от того, как ослепительно и бесстыдно фантазия сбывается наяву. Андрей скулит под Жениным ртом, сдерживаясь, и обнимает ладонями светлый затылок, неумолимо двигающийся там, внизу; потом всё-таки кричит, когда Женя берёт глубже, пропуская член в самое горло, потому что это слишком для того, чтобы можно было хоть как-то сдерживаться.       Он кончает Женьке в рот, выгибаясь навстречу, умирая от вседозволенности и любви, и потом сползает вниз по стеночке, вздрагивая от того, как по телу пляшут молнии. Женя ловит его внизу, бережно обнимает и клонит к себе на плечо.       — Если ты тренировался не на бананах, то я даже не хочу знать подробности, — бормочет Андрей, расслабленно и счастливо проваливаясь в надёжные руки Жени. — Но как ты узнал?       — Узнал что?       — Что я хотел твой рот.       Судя по тому, какую паузу делает Женя — ничего он не знал.       — Ух. Вау, — наконец говорит он. — Нет, я максимум догадывался… ладно, вру, не догадывался даже. Просто надеялся, что тебе будет приятно. А ты хотел мой рот?       — Ещё как, — сознаётся Андрей. И в порыве откровенности выкладывает тайное и стыдное: — Помнишь, как ты впервые меня поцеловал в Красноярске? После этого я сбежал в свою комнату и там думал про твой рот. Я ужасный человек, да?       Женя осыпает лёгкими поцелуями его щёку, линию челюсти и шею.       — Ничего подобного, — уверенно говорит он. И вдруг бесстыже заявляет, заставляя Андрея поперхнуться: — Но нареку ужасным, если будешь про мой рот только думать, а на деле не пользоваться. Ну так что? Не разочаровал? Как ощущения?       — Пиздец, Жень, — честно отвечает Андрей. Он не в силах сейчас собрать расползающиеся мысли и сказать как-нибудь так, чтобы цензурно, но с той же неистовой силой выразительности. — У тебя охуительный рот.       Выбравшись из душевой кабинки, они насухо вытираются, и Андрей пытается в тесной ванной увернуться от Жениной заботы с протестующими воплями: — Жень, нельзя одним полотенцем вытираться! Примета плохая! Поссоримся!       Женя смотрит в ответ с глубоким сомнением.       — Мы выше того, чтобы нас поссорило какое-то гостиничное полотенце. Вот ещё, не махровое даже, — заявляет он в ответ и уверенно вытирает волосы Андрея краем своего полотенца.       Потом они нарушают аккуратный порядок в комнате, сметая с кровати олимпийскую форму и стягивая покрывало. Женя пьёт обезболивающее, Андрей заботливо подтыкает ему под спину одеяло, и вместе они наконец чистят инсту Андрея от недружелюбных комментариев. Женька читает как-то очень быстро, словно сканирует взглядом целые абзацы, и проворно подсказывает, что удалять, а что оставлять.       Пока они с Женей лежат вдвоём в одной кровати, тесно прижавшись друг к другу, обнажённые и счастливые, Андрея совсем не задевают чужие ядовитые слова. Даже удивительно, как они могли иметь такую страшную режущую силу вчера.       И ещё Андрей убеждён, что завтрашнюю произвольную Женя промчит уверенно, как бронепоезд, и место в десятке сильнейших не уступит.       Иначе быть не должно и не может.