Пошивной цех номер 3: история Гоши и Толика

Толик и Гоша не то чтобы враги — просто они из разных производственных цехов. Толик пользуется успехом у дам, он умеет их очаровывать, даже не напрягаясь. Его отделу новые отрезы тканей всегда поставляются первыми, а если у тюля или оборок есть какие дефекты — меняют даже без накладных. Гоша завидует. Гоша свой в доску у ребят, но с ними глазами хлопать бесполезно, а если попытаться, то можно без этих самых глаз и остаться. Гоша пробовать не собирается. У Гоши нормальные такие показатели по району — ближе к средне-хорошим. Своих сотрудников он не упахивает, за это они его ценят и любят. Ну, насколько на это способны сотрудники пошивочного цеха номер 3 Североуральского подразделения. Сегодня день Икс, прямо-таки Иксище: легендарное зимнее побоище, или, как его официально называют — «выставочно-прикладное показательное выступление по итогам прошедшего года». Если своими словами — конкурс одежды, устраиваемый каждый год в честь выбранного предмета одежды. В этот раз — это рубахи, рубашки, рубашоночки. Гоша знает, что ему стыдиться нечего. У него ребята спросили у жен, что модно в этом сезоне. Путем совмещения идей была создана симпатичная такая рубашка с плиссированным передом, пушистым жабо и изящными рукавами. Когда перед конкурсом Гоша осматривал себя критическим взглядом в подсобке, то все выглядело достойно. Но теперь, глядя как Толик на первом ряду заправляет края своей, сукаблядь, рубашки с прессованной вышивкой, невидимыми карманами и четкой линией воротничка, Гоше хочется поговорить и с ребятами из отдела, и с их женами. Такое впечатление, что советы они давали, чтобы отомстить за что-то — видимо, за измены. Гоша чувствует себя павлином-первоклассником, который не знал про дресс-код. Нет, не поймите его неправильно, качество пошива — на высоте. Он сам за каждый стежок и пуговку отвечает. Но если он так лоханулся с общим стилем, то в жопу идут его стежки. Опять проиграет цеху Толика. И это не лезет ни в какие ворота. Гоша привычно начинает разглядывать конкурента. Толик любит укладывать волосы то так, то эдак. Выпендрежник. У Гоши просто густая копна вьющихся волос. И че-то никто не жаловался. Зачем Толику так напрягаться — Гоше не понять никогда. Но разглядывать его всегда любопытно — что отчебучит в этот раз. Гоша подмечает, что у Толика блестят кольца на всех пальцах, кроме безымянного. Гоша мысленно фыркает (вслух нельзя — сразу Марья Прокофьевна заметит. Она эти конкурсы проводит с таким остервенением, как будто по ним будут определять, попадет ли она потом в рай. И, судя по ее напору, определенно попадет. Всех локтями распихает, ворота выломает и будет там всех строить, попрекая неровными стежками и недостаточной отглаженностью роб). Гоша задумывается, залипает и немножко не сразу понимает, что наблюдает за тем, как Толик опять и слишком как-то целенаправленно заправляет рубашку в брюки. Сколько можно-то? Да и неудобно это — у него брюки с пижонским тонким пояском. Не то что у Гоши, у которого рубашка навыпуск. Приятно. Не помнется. И в душном помещении не так жарко — хоть дышать можно. Толик прекращает движение тонких пальцев, замирает в районе живота, касается его подушечками пальцев. Гоша думает — может, несварение? Вроде, столовка нормально всегда кормит. Но с Толика станется питаться в соседней кафешке. Мож, его там вообще бесплатно подкармливают. Ловеласа такого. Гоша пялится на кольца на руках Толика, на то, как пальцы то замирают, то нежно оглаживают белоснежную ткань. Становится жарко. Гоша думает — блин, опять надышали, а ведь даже еще не начался показ. Гоша оттягивает рубашку, машет ей, как веером, пытается охладиться. Становится легче, но ненадолго. Толик замирает с пальцами у ремня. И почему Гоше так важно узнать, чем же это путешествием пальцев закончится? Гоша облизывает губы — да, все-таки тут жарко, зимой топят на убой. Воздух сухой. Да и ткань синтетическая. Не то что хлопок у Толика. Толик откидывается на стуле, Марья Прокофьевна переходит на новый виток жизненно-важной информации о работе цеха, Гоша оттягивает полы рубашки вниз, машет ими и замирает, когда замечает на себе взгляд Толика. Нельзя смотреть, нельзя смотреть. Гоша переводит взгляд на угол комнаты, облизывается, кладет руки на ноги, ноги сжимает — шоб уж точно ничего ручонками своими глупого не сделать. Например, не поднять нервную руку и не сказать, можно ли вообще сбежать отсюда нафиг, чтобы никогда не видеть плечи Толика в обтягивающей ткани с вышивкой — и то, как он по своей пузяке водит умопомрачительными пальцами с тоненькими колечками. Стоп, какие, нафиг, умопомрачительные. Гоша замирает в довольно нелепой и неестественной позе, потом усилием воли сажает себя в позу пионера на партсобрании — конкурс, собственно, недалеко от него ушел — и смотрит круглыми глазами перед собой. Уф, вроде, пронесло. Вроде, все нормально. Гоша слышит смешок Толика, чувствует, как у него пунцовеют уши. Вот бы врезать этому придурку, чтобы неповадно было. Гоша представляет, как дает подзатыльник Толику, как его ладонь со всей дури врезается тому сзади, как он касается его мягких волос. Да что ж такое-то? Мож, Гоша тоже в столовке отравился? Вот и лезет чушь всякая в голову? Гоша концентрируется на кудряшках Марьи Прокофьевны — они такого благородно серо-фиолетового цвета, очень стильные и ухоженные. Гоша одобряет. Засматривается на ее сережки и почти забывает о Толике. Ну как, чует его каждой клеточкой тела, как на спортивной площадке, когда боковое зрение как у лягухи или кого там еще такого глазастого. Шоб ничего не упустить. Каждое шевеление подмечать. Когда наступает момент непосредственно выступления, Гоша на деревянных ногах выходит на импровизированную сцену (вообще просто пятачок пространства перед подиумом, откуда убрали стулья). Знает, что Толик стоит справа, высокий и уверенный, вот же ж жопошник. Гоша отмирает, когда Марья Прокофьевна просит его прокомментировать свою работу, рассказать, почему был выбран такой дизайн и какие хитрости он использовал при пошиве. Так как отвечать, что «по кочану» и «никакие» нельзя, то приходится что-то затирать про тенденции, классику, стремление клиентов к шику и простоте одновременно. Нахваливает машины, где так удобно делать вот здесь загиб, а здесь потом игла берет хорошо. Гоша чувствует на себе взгляд Толика — как какую-нибудь красную точку от снайпера. Как будто этот взгляд обладает температурой и, надо сказать, весьма высокой. Под конец выступления Гоша чувствует, что у него взмокли подмышки. За это баллы, конечно, не снимут. Но почему-то кажется, что у Толика такой проблемы точно не будет. Дальше идет очередь Славика, тому всегда на все наплевать, об этом знают все вокруг, но формально конкурс должен проходить между несколькими, а не двумя отделами, поэтому пока Славик тянет время, Гоша украдкой любуется Толиком. Не любуется, нет, или любуется, но рубашкой. Гоша немного запутался. Запутался так же, как когда в 12 лет он на пробу целовался с Петьком на даче — они тогда взяли у петькиного дедушки кусочки меда на сотах, сожрали его, сколько смогли, поплевались сжёвышами и решили — вот оно, идеального время постигать азы целования. Было так себе, Петька, хоть и хороший пацан, всегда был странненький. Но Гоша помнит, что потом все вспоминал это и пытался понять, ему не понравилось целовать Петьку, потому что он Петька, или потому что он парень? Сейчас мозг услужливо вместо Петьки подставляет Гоше Толика — и это прям нечестно. Ну какие поцелуи с Толиком! Он, конечно, немножко… такой. Ну вы знаете. Ну немножко другой, выделяющийся из всех. Но, вроде, он такой бабник. Да и Гоша тоже не по этому делу. Просто ну любопытно же. Вот взять, подтянуть к себе Толика за эту идеальную рубашку, положить руки поверх ремешка, да и чмокнуть его. Чтобы испугался. Вот умора-то будет. Гоша отмирает от своих вполне себе мужицких и мужественных планов, когда доходит очередь Толика хвалить рубашку. Язык у него хорошо подвешен, да и женщин он охмуряет без напряга. Но Марья Прокофьевна тертый калач, ее этим не возьмешь, поэтому все и терпят еще ее конкурсы — знают, что она человек принципиальный и непредвзятый. Толик всегда говорит плавно, тягуче, хотя и не тупит. Просто ощущение от него — как от того деревенского меда. Сладкое. Обволакивающее. Гоша начинает обмахиваться полами рубашки — уже все равно, в принципе, можно ее хоть на половую тряпку спускать. Конкурсная часть позади. — Григорий Александрыч, говорю, подойдите сюда! Марья Прокофьевна звучит строго, но смотрит ласково — она уже привыкла к тому, что Гоша всегда где-то витает мыслями. Хоть Гоша об этом и не догадывается, но он тоже любимка многих, хороший парень, надежный. Гоша отмирает и подходит к Марье Прокофьевне. Она, как видно, во второй раз, повторяет: — Вот посмотрите, видите, как интересно крепится вышивка. Потрогайте. Гоша трогает. Гоша трогает грудь Толика. Ну, понятное дело, через рубашку. Водит пальцем по замысловатым узорам и думает — Толик. В голове гудит одно слово — «Толик» и ничего больше. Ни испуганного, ни пошлого, ни умного. Только «Толик, Толик, Толик» набатом. Гоша ведет пальцем по линии внутреннего кармана, Толик резко вдыхает, когда Гоша случайно касается его соска через ткань. Гоша останавливается, но забывает убрать руку. Так и держит кончики пальцев поверх кармана (сосков) Толика. И как-то само собой поднимает взгляд, ну потому что невежливо так долго щупать человека (рубашку) и даже не посмотреть на него. Взгляд у Толика нечитаемый. Гоша не спец во взглядах Толика — он их обычно избегает, хотя пересекаются они по работе довольно часто, да и даже если не пересекаются, то всегда по общему смеху можно понять — о, внутри этой группки девушек точно идет Толик, что-то им рассказывая или выслушивая очередную историю. Гоша не то чтобы трус, но просто это же странно, смотреть на коллегу по работе? Вот прям выискивать его взгляд? Залипать на него, как школьник. Поэтому Гоша немного обескуражен, когда Толик стоит рядом с ним на расстоянии вытянутой руки, даже ближе, потому что Гоша все еще держит руку на Толике, немного ее опустил, она теперь под ребрами. Кожа Толика теплая, это нормально, но Гоше почему-то кажется чем-то сродни откровению, как будто господь сошел с небес и, забирая себе заслуженную труженицу Марью Прокофьевну и хваля ее за отличную трудовую деятельность, еще мимоходом кивнул Гоше и сказал — ах, да, у Толика очень горячая грудь, Гоша. Обрати на это внимание. Тебе должно понравиться. Гоше очень нравится. Он даже не успевает задуматься об этом. Он просто стоит рядом с Толиком — и ему нравится. Их разводит в стороны Марья Прокофьевна, углядевшая в их позе что-то наподобие вражды, поэтому она быстрее, чем обычно, перечисляет плюсы и минусы всех конкурсантов, объявляет победителя («Анатолий Петрович, примите наши искренние поздравления»). Гоша тоже кивает, вяло хлопает в ладоши. Ему немножко дурно. Не так чтобы сильно — он крепкий парень, вообще-то кмс по бегу был, у него дыхание вообще почти несбиваемое, но тут прям че-то душно, наверное, очень. Зима же, непроветриваемое помещение. Можно было бы Марье Прокофьевне предложить поставить сюда вентилятор на ножке, но она тогда подрядит этим заниматься — и нет, спасибо. Инициатива наказуема. Гоша идет до соседней комнатки, которая сегодня служит раздевалкой, задумчиво расстегивает пуговицы под жабо, механически тянется расстегнуть манжеты, потом вспоминает, что они решили делать их без застежек (за что им влепили жирный минус — Гоша вынужден признать, что справедливо). Так что просто стягивает с себя рубашку и смотрит на выпуклости на стене. Красили поверх неровно облупившегося прошлого слоя краски. Там теперь свои какие-то узоры, вмятинки. Гоша почти тянется их потрогать, потом хмурится, да что с ним сегодня такое, и тянется в сумку за футболкой. — Я бы тебе дал первое место. Гоша дергается, да так и замирает полуголый, с прижатой к груди черной футболкой, посреди комнатушки — Толик еще в своей победной рубашке, но уже выправил ее из брюк. Гоше почему-то это кажется очень важным. Он уже забыл, на какой вопрос этот момент отвечает, но что-то он там хотел узнать про Толика. Чтобы тот ему помог, подсказал. Гоша берет себя в руки, отмирает, кивает, натягивает быстрым движением футболку, и смотрит на Толика, который не изменил позы. Так и стоит вальяжно, как будто даже полу-улыбается. Странный он, конечно. Не такой странный, как Петька. Петька… О, Гоша вдруг вспоминает, что же он такой хотел узнать у Толика и про Толика. Гоша краснеет. Он вообще не помнит, когда в последний раз краснел, а сегодня рекордсмен — уже второй раз чувствует, как кровь приливает к лицу и ушам. Ужас. Гоша кашляет, дергает угол футболки, но ее никуда заправлять не надо. Гоша даже рад, что не стал брать сменные джинсы, что просто можно подхватить сумку и свалить в закат. А то что-то конкурс был на удивление потным, во всех смыслах — и в том числе в том, в котором Гоша уж точно не ждал. Гоша замечает, как Толик делает шаг вперед, он видит, как Толик входит в его поле зрения, хотя Гоша смотрит вниз. И Толик уже близко-близко. Опять можно коснуться его груди, проверить, насколько она горячая, вот как боженька завещал. Гоша медленно поднимает взгляд — и так, наверное, хуже. Потому что он успевает подметить и то, как на Толике сидят идеально скроенные брюки, и как грешно выглядит выправленная, слегка мятая рубашка, и как гипнотизирующе выглядят его руки, которые сейчас осторожно приподняты, но еще не касаются Гоши. Гоша смотрит Толику в глаза — тот серьезен, но вот эти складочки в уголках глаз, общая расслабленность лица, какая-то детскость почти — вот это все вдруг кажется Гоше максимально понятным, безопасным, красивым. Ни в какое сравнение не идущим с Петькой. Гоша кладет руки на предплечья Толика — даже не задумываясь, просто так удобнее, надо же куда-то руки положить, когда медленно наклоняешься вперед и у тебя нет еще пока уверенности и наглости, чтобы сразу пятерней залезать в волосы или, там, за талию притягивать к себе. Поэтому Гоша ведет себя как на первом танце в школе — как будто рядом где-то бродит завуч, галдят пьяные одноклассники и все залито слишком ярким светом для чего-то интимного. Толик приоткрывает рот — может, что-то сказать, может, тоже внутри танцует свой танец, но Гоша не просто так кмс по бегу, у него рывковая сила ого-го, поэтому он все же тянет на себя Толика, падает губами ему на лицо, и оно как звучит нелепо, так и происходит нелепо, зато Гоша сразу получается ответы на все вопросы детства, переходного возраста и смысла жизни во вселенной. Губы у Толика потрясающие, Гоша готов их целовать еще долго-долго. Толику, вроде, тоже нравится, поэтому после пары секунд сомнений, как раз случается и рука в волосах у Толика, и его талия, вжатая в тело Гоши, и вот та стенка с неровной краской внезапно ощущает себя частью очень красивой картины целования — рядом с ее бугристой поверхностью самозабвенно, радостно, бесстыже и беззаботно отираются и целуются Гоша и Толик. Гоша залезает под рубашку Толика, крадется по спине, вдавливает в себя Толика, который, оказывается, умеет издавать совершенно потрясающие и крышесносные звуки. Гоша понимает, что опять же, готов их слушать вечно. Что вот оно — то, что он так долго искал. Вот он, его ответ, его секрет, его сокровище. Гоша залезает языком в рот Толика, это почему-то немножко смешно, волнительно и бесконечно правильно. А уж когда Толик облизывает язык Гоши в ответ — это оказывается настолько дурманяще пошлым, непривычным для Гоши, который, получается, до этого-то и не целовался никогда вот чтобы так, чтобы с оттяжкой, в кайф, со вкусом — вот это все сразу ударяет в пах Гоше, и при этом выясняется, что поясок у Толика хитро взнузданный. И вслепую его фиг расстегнешь. Гоша смеется в поцелуй, отлипает, дает Толику разобраться со сложной застежкой и ремешком, касается его в эти мгновения, позволяет себе просто гладить его по щеке, к ушам, волосам — пока Гоша делает то, что обычно сам любит, чтобы с ним делали. Гоша потом научится, выучит, как себя вести с Толиком. Пока можно просто гладить, сжимать, наслаждаться теплом и тем, как Толик смотрит на него, когда вскидывает взгляд — там столько жара, жадности, что Гоша даже не совсем понимает, что это тот Толик, которого он несколько лет не то чтобы ненавидел как конкурента, но которого якобы знает, а на деле и не знает вовсе. Толик прикусывает нижнюю губу — Гоша такое видел у Светки, она так делала, когда танцевала ему стриптиз, хорошая была девка, но у нее этот закус был искусственным, подсмотренным где-то. У Толика же это выглядит настолько очешуительно честно, искренне и горячо, что Гоша такой опять ныряет вперед, сам кусает эту губу, облизывает, влезает в рот — и как же хорошо-то! Гоша фоново думает, что ну не бывает же так хорошо. Как с этим совладать-то? А Толик, жопа такая, бросает взгляд на дверь — прикрытую, но не запертую, отлепляет от себя Гошу, вот реально жопа, идет ее запереть. И потом от этой двери возвращается демонстративно медленно. Вот, в принципе, тот Толик, которого Гоша знал и ждал. Только Гоша стопудово не ожидал, что весь этот арсенал Толика будет направлен на него. Вся эта самоуверенность, плавность, тягучесть линий. Гоша, конечно, четкий пацан и тоже там не лыком шит, но надо Толика как-то осадить, сбить спесь. Чтобы начинать с правильной ноты. Так что Гоша идет навстречу медленно, там идти-то им по полшага в итоге, а потом приобнимает Толика, тот и не против, утыкается, гуттаперчевый, Гоше в шею, позволяет себя довести до ближайшей стены, аж затылком ударяется, когда сам голову назад откидывает. И смотрит на Гошу так самодовольно, так самонадеянно. Гоша улыбается ему широко в ответ, Толик замирает, а Гоша опускается на колени. Это в голове у него все было легко и смело, в жизни-то он пялится на чужие полурасстегнутые брюки, пыл немножко остывает, но Толик так любяще на него смотрит, и откуда взгляд-то такой раскопал? Они вообще сегодня впервые нормально заговорили, хотя это и не разговор даже. Гоша улыбается еще шире и буркает «ну, поехали». Толик смеется, кладет руку Гоше на голову, осторожно так, нежно. Гоша и не против даже. Почему-то Гоша решает стянуть сразу брюки с трусами, потому что чего мелочиться и момент страшный оттягивать. Гоша проводит руками по волосатым бедрам Толика и Гоше норм. Гоше скорее странно, насколько ему норм, но об этом он подумает когда-нибудь позже или вообще никогда, потому что сейчас у него миссия — и это заставить член Толика принять стоячее положение. Он уже такой на полпути к успеху, и Гоша его берет в руку. Толик поглаживает его голову, дышит тихо-тихо, Гоша хочет пошутить про «ну, привет» и вместо этого, удивляя самого себя, осторожно облизывает головку, пробует ее на вкус, прислушивается к ощущениям, касается смелее, увереннее, целенаправленнее. Гоша лижет, сосет, понимает, что это очень увлекательное действо — видеть, как наливается кровью член Толика в его руках и рту, как Толик начинает дышать сдавленнее, рванее, как хочется его тискать, щупать, вызывать у него реакции. Гоша оглаживает яички — и как же горячо звучит сдавленный стон Толика над ним. Гоша чувствует, как у него самого уже встает так, что никому ничего не придется делать. У Гоши кровь пульсирует по телу горячо-горячо, быстро-быстро. Хочется еще большего контакта с Толиком, чтобы тот, ну, мож, матерился бы, или стонал. Гоша даже говорит что-то, не выпуская член изо рта, на что Толик натурально стонет уже глубоко, долго над ним, выгибаясь над его головой, создавая сложности с удержанием члена во рту. Но Гоша борец, Гоша хочет, чтобы Толик прям крышесносно кончил, Гоша оглаживает ногу Толика, поднимается выше, залезает под рубашку, вслепую там водит, щекочет, как будто отвлекает Толика. Толик уже обеими руками упирается в плечи Гоши, согнулся, хнычет. Гоша гордится собой, сосет, как может, как умеет. Видимо, получается весьма неплохо. Толик впивается пальцами в плечо — сильнее, острее. Потом другой рукой вбирает пряди Гоши, подергивает их, не сильно, просто как будто уже не совсем понимает, что делает. Гоша отстраняется слегка, дышит на член, смотрит на него, чмокает и продолжает его облизывать, вылизывать, доводить до точки. Судя по всему, ждать осталось недолго. Гоша слегка меняет позу, садится на корточки, прижимается к Толику еще теснее, хотя куда уж больше. Толик там над ним уже только шепчет что-то, умоляет о чем-то. Гоше не разобрать, но он догадывается. Перебирает яички в руке — блин, ему даже это по кайфу. У него самого сейчас яички взорвутся нафиг. Гоша начинает делать поступательные движения головой — он и в кино видел, и Лерка ему иногда минетки делала, нормальные такие, выполняли функцию. Но если сравнивать то, насколько у Гоши сейчас просто звенят яйца и колом стоит член, они с Лерчиком явно делали что-то не так. Да и со Светиком. Про Петьку можно даже не начинать. Гоша самозабвенно хлюпает, посасывает, вылизывает, языком прижимает, пытается создавать давление и трение, но че-то сложно. В голове все легко и хочется больше всего, и сразу, а на практике дышать неудобно, челюсть с непривычки ноет, глаза слезятся. Но как же Гоше хорошо. Он трахает Толика своим ртом, это же считается за трах? Щупает его, оглаживает, Толик уже замолк сзади, обнимает его как-то криво, но очень честно, жмется к нему, повторяет «я сейчас, я сейчас». Гоша понимающе лижет головку, всасывает головку, залюбливает головку. Гоша прям даже верит, что сможет кончить одновременно с Толиком — не в плане романтики, а в плане, что невозможно же больше терпеть, ща просто уже больно будет. Толик кончает с протяжным тихим стоном, как будто он пытался сдержаться, но не мог — и по звукам сдержаться, и по тому, чтобы не кончать подольше сдержаться — и вот везде не смог. Гоша предусмотрительно держит ладошку, ловит в нее сперму, потому проводит не самой замызганной рукой по члену Толика, доглаживая его, дожидаясь, чтоб наверняка, а потом этой же рукой просто надавливает себе поверх брюк, сжимает пару раз и кончает так сладко, как не кончал уже много-много лет. Когда вот оргазм пробирает до кончиков волос, такой прям по всему телу, как будто прям и не оргазм вовсе, а какой-то космический дар богов. Брюки, конечно, тут же намокают, предатели. И пятно на них образуется совсем уж характерное, но Гоше откровенно похуй. Он поднимается с немного затекших корточек, находит на стуле тряпочку, похожую на половую. Была половая, а стала спермовая, Гоша внутри смеется, хотя оно даже не рифмуется. Потом оглядывается на Толика и осекается. Если у Гоши внутри птички поют, то Толик выглядит так, как будто ему сейчас опять идти защищать честь цеха перед Марьей Прокофьевной. Какого фига. Гоша чувствует, как улыбка спадает с его лица. — Толик, ты чего? Гоша почти морщится, когда видит, что Толик на вопрос закрывается еще сильнее, деловито запихивает опавший член в труселя и брюки, суетится там, рубашку одергивает. — Толик, ты чего как неродной? Гоша подходит ближе, кладет руку на плечо. Он-то думал, что это у него будет там, ну, кризис, сомнения всякие, страхи навалятся. А тут вот Толик взял и отжег. Или ему не понравилось? И он уже сожалеет. Противно будет, конечно. Гоша переживет, но противно, блин. Чем Гоша заслужил-то? Все ж, вроде, нормально было. Добровольно. Гоша поднимает руку до шеи, держит там, пальцами слегка перебирает волосы на затылке. Ему как-то хочется Толика успокоить, хотя не совсем понятно, в чем проблема-то. Толик смотрит сначала в угол комнаты, потом резко переводит взгляд на Гошу. Смотрит цепко, почти зло. Гоша ждет. Взгляд у Толика тяжелый. Как будто они сейчас вообще драться начнут. Гоша массирует ему затылок и ничего не говорит. Он хренов переговорщик и стратег там. Если рот откроет, то может только хуже сделать. У Толика взгляд грустнеет, тускнеет, поэтому Гоша, будучи стопроцентным собой, просто берет, наклоняется и чмокает Толика в губы. Ну чисто обозначить свою позицию в этом всем непростом деле. Гоша минуту назад сперму толиковскую о тряпочку вытирал. И ничего, и норм. А тут у Толика явно боль какая-то своя, но так Гоша, как может, поможет. Толик глаза отводит, смягчается, но все еще стопорится. Ну так Гоша тоже не пальцем деланный. Берет его, прижимает поближе, целует крепче, бормочет «ну ты чего, Толь». Тот только головой кивает, мол, ничего. Гоша целует в уголки губ, опускает руки на талию, хорошее место, удобное, базовая позиция. Прижимает к себе, гладит, отстраняется слегка, но не выпускает, ловит взгляд. Толик смотрит, потом закатывает глаза, ну уф, вышли из пике — и начинает отвечать на поцелуи. Гоша бы возмущался, что чего так сложно, но он и сам маленько в шоке от себя, от откровений сегодняшних, поэтому до Толика точно доебываться не будет. Если припрет — поговорят, обсудят. Хотя чего тут обсуждать-то? Гоша запускает пятерню в волосы Толика, целует плавно, нагло, показательно. Толик сжимает его сильно в ответ, разворачивает, впечатывает в стену. Гоша думает — ого-го, интересненько — и оглаживает Толика под рубашкой по спине. Толик горячий, немного потный, настойчивый и почему-то очень понятный. Домашний. А потом эта жопа с ручками касается холодных брюк Гоши, хмыкает в поцелуй — и какого фига? Гоша так старался, чтобы Толик вот так вот тут себя вел? Не по-товарищески? Но Толик переводит руку на попу Гоши, и ладно, ну допустим, мнет ее слегка, как будто тесто замесить решил, а потом, прервав поцелуй, бормочет сиплым голосом на ушко. У Гоши почему-то от такого мурашки: — Надо бы брюки сменить, — и Гоша всем сердцем согласен, но в душе не ебет, как ему поможет это наиочевиднейшее наблюдение. А Толик отстраняется слегка, смотрит хитро и продолжает задумчиво, — у меня дома как раз пара есть, которая на тебе будет хорошо сидеть. Хочешь померить? Гоша смотрит на Толика несколько долгих секунд, все сильнее округляя глаза, про которые ему еще мама говорила, что оленячьи. Сейчас, видимо, уже совячьи. А потом ржет в ответ, бьет Толика по плечу и, немножко задыхаясь от смеха, поясняет: — Ну ты, блин, даешь! Что за подкат такой, Толька! Толик становится серьезным, почти острым, как будто кто-то на собрании решился покритиковать его дизайн, и говорит четко, как иностранцу, чтоб наверняка понял: — Я не шучу сейчас, Григорий, — Гоша покрывается мурашками, он всю жизнь ненавидел свое имя, но тут, произнесенное с этими стальными нотками… — Я придумал дизайн брюк, который бы идеально тебе подошел. Гоша, все еще приходящий в себя от перепадов настроения в комнате за последние пару минут, тупит, конечно, но потом до него доходит. Что Толик, эта надменная глыба с лисьими глазами, еще до этого вечера что-то там надизайнерила лично для него. Гоша даже не знает, как выразить удивление. Или что-то вроде благодарности. Да хоть что выразить. Почему-то хочется поцеловать Толика, но тот выглядит максимально неприступным и недовольным, хотя руки его все еще лежат на талии Гоши, перекочевав туда с задницы. — Толик, я… Гоша смотрит на него, не совсем догоняя, как с таким строптивым Толиком вообще общаться, по жизни, когда тот не дышит над ним надорванно во время отсоса, а когда смотрит с вызовом и недовольством, как будто Гоша не просто экзамен запорол, а вообще не в тот техникум пришел по ошибке. Гоша разглядывает Толика — как челка падает на лоб, как у того тихонько грудь ходит под рубашкой. И точно. Гоша немножко дебил, но не сильно, батя зря его тугодумом называл, поэтому секрет Толика оказывает лежащим на поверхности. Да и весь Толик тоже. Гоша бы рассмеялся от облегчения, но в рожу получить ему бы сегодня не хотелось, так что он улыбается кротко, не перебарщивая, и непроизвольно потупив глаза, говорит тихо: — Спасибо. А потом делает нелепое и немыслимое, но то, что ему подсказывает сердечко — и оно сегодня по итогу ни разу не ошибалось — а именно обнимает Толика. Стискивает его в медвежьих объятьях. Толик пыхтит в ответ, хлопает его из неудобной позы ладонями по спине, но потом утыкается губами Гоше в шею — и ух ты, Гоша слегка дрожит в ответ, Толик это чувствует, вот пальцы на отсечение, ноги-руки тоже, поэтому коварно дышит Гоше в шею короткими пыхами, потом касается языком. Хватка Гоши ослабевает, Толик лижет его в ответ широко, нагло, мокро. Должно быть мерзко, но вместо этого Гоша убеждается, что член у него еще ого-го, готов на второй заход. Люська над ним посмеивалась. Но Люська ему и шею так не лизала. Собственно, она много чего не делала. А, главное, не была Толиком. Гоша закрывает глаза и проэтому пропускает момент предательства: Толик подходит к двери, отпирает ее и, когда Гоша на него непонимающе моргает, делает картинный жест и произносит самодовольно: — После вас. Гоша думает — «убью, гада». Потом берет сумку, и наплевав на то, что дверь прикрыта, проходит так близко мимо Толика, что почти касается его губами, шепча: — Премного благодарен. Фраза длинная, зависает он на охуительные несколько секунд. И даже в темноте плохо освещенного коридора видно, как чернеют глаза Толика. Он ныряет в комнату за своей сумкой, гасит свет в комнате и захлопывает дверь. Гоша уже вышел к главным дверям — тут все рядом — и оглядывается в поиске машины Толика. Он ездит на беспонтовой колымаге, доставшейся ему от старшего брата — тот уехал в большой город на заработки. Гоша еще тогда думал, ну надо же, Толик весь из себя такой, и не стесняется своего коня совершенно. Как будто даже больше внимания получает благодаря ему. Или вопреки? Гоша похлопывает себя по карманам брюк, морщится от холодного пятна спереди, чертыхается и думает, что ну вот опять, забыл курево дома. А Толик не курит. Толик идет мимо него за угол здания. Гоша бредет следом, любуясь фигурой товарища. Ну или как его сейчас назвать. Гоша засматривается на плечи и зад. Наверное, если бы Толик на метле ездил, все равно бы отбоя от восторженных поклонниц не было. Дорога до дома Толика занимает несколько минут по пустым ночным улицам. Гоша приоткрывает окно (с трудом), дышит глубоко и игнорирует взгляды Толика, которым тот его одаривает каждые несколько секунд. Гоша прикрывает глаза, а потом Толик говорит «приехали» и Гоша плетется за ним. Становится немного неуютно. Гоша мужик взрослый, в целом понимает про тычинки и пестики и даже про два пестика, но все равно. Напряжно. Толик ему безгранично симпатичен, вот, он даже готов в этом признаться и не испугаться, но че там дальше? Толик поднимается с ним по неосвещенной лестнице на третий этаж, отпирает на удивление аккуратную дверь, контрастирующую с соседской, а потом идет готовить что-то на кухне. Гоша бросает свою сумку в коридоре и оглядывается. Квартика как квартирка. Нормальная, аккуратная, к вящему облегчению Гоши не идеальная, а просто обжитая. Толик громким шепотом кричит с кухни: — Чай? Кофе? Гоша жалостливо думает «пивасик», но выдавливает вежливое «чай», хотя пить он его не собирается. Только стратегически выждать время, чтобы понять, для чего его сюда привезли. Не брюки же мерить. Толик спокойно движется по кухне, весь такой максимально спокойный и плавный. Ну еще бы. Он-то, в отличие от Гоши, в своей стихии. Дома и стены помогают. Кто бы Гоше помог. Гоша не то чтобы загоняется, но только если слегка. Чуть-чуть. Даже прошляпливает, когда Толик не просто прошел мимо, чтобы принести из спальни полотенце, а когда прихватил Гошу за запястье, и потянул куда-то. Гоша даже идет. Не, ну а че ему остается делать? Оказываются они, предсказуемо, в гостиной, где стоит сложенный диван, в углу еще компьютер, а под чехлом на полу — швейная машинка. Гоша даже почти дергается подойти, посмотреть поближе модель. Интересно же, раскошелился ли Толик на крутяцкую или довольствуется чем-то попроще. Но Гоша не успевает утолить свое любопытство, потому что его целуют в затылок — и о, оказывается, шея это были ягодки. А тут прям… Гоша натурально стонет, а потом захлопывает челюсть и даже закрывает рот рукой. Стены в таких домах картонные, че-то он не подумал. Но он и не думах. Толик фыркает у него за спиной, кладет руки ему на живот и просто давит. Гоша сначала не понимает, а потом как понимает! Как подается телом назад, как опускает затылок на плечо Толику. И немножко неудобно, но вообще-то прям терпимо, даже хорошо. Потому что руки у Толика загребущие, уже снуют вовсю спереди, пролезают под линию брюк. И останавливаются, потому что Гоша в отличной физической форме, не жирдяй, но брюки ему впритык. Гоша добродушно быстрым жестом расстегивает брюки, и рука Толика продолжает свой нехитрый путь к семейным трусам Гоши. Не, ну а че, удобные труселя. Гоша вспоминает боксеры Толика, но решает не кипешить, а просто получать удовольствие от того, как смело, вообще без загонов Толик начинает ему дрочить. И, несмотря на то, что суховато, все равно охрененно. Гоша издает звуки, которые и на смертном одре отказался бы назвать как скулеж, поэтому он просто не думает об этом, а тихонько стонет, еле вынося то, что рука Толика движется утилитарно, переходя с хвата кулаком на хват первым и вторым пальцем, как будто смычок держит. Гоша мысленно хвалит себя за поэтичное сравнение — у него соседка пиликала 7 бесконечно-долгих лет на скрипке. И его приглашали смотреть ее концерты перед родными. Он уже насмотрелся, наслушался и теории, и вот выступлений. Толик дрочит ему член, свободной рукой просто встискивая его в себя, не заморачиваясь там с ласками, как Гоша бы мог предположить. Не то чтобы он там думал, как ребята этим занимаются. У него в голове все было немножко по ролям распределено. Но Толик не ощущается ему ни слишком девичьим, ни грубо мужским. Это просто Толик, в которого так очешуительно вжиматься, пока член уже начинает сочиться выделениями. Гоша ловит всполохи удовольствия, которые все чаще мажут ему низ живота, заставляя яйца наливаться и подрагивать. Толик сипит ему что-то в ухо, потом прикусывает его, и ого. Гоша дергается в его руках. Толик ускоряет движения, хотя и до этого не тупил. Потом опять меняет хват, чтобы замучить головку. И Гоша, возможно, только возможно, но это никем не доказуемо, опять скулит, и проебывает момент, когда вот раз, и ему хорошо, а вот два — и он уже замызгал кулак Толика, ощущая, как кончает — долго, сладко, со вкусом. Толик почему-то звучит у него за спиной почти как будто с сорванным голосом, неуправляемым, низким, посылающим табун мурашек по всему телу Гоши. Он эти мурашки никогда особо не испытывал — ну только когда из речки по весне выходил и бежал до ближайшего полотенца, чтобы обтереться, а потом сразу накатить стопочку. Тогда да, понятно. А тут. Хотя тоже понятное. Гоша не будет лукавить. Гоша млеет в руках Толика, стоит так, пока не чувствует, что справится и сможет стоять на своих двоих без поддержки и опоры, и вот нагло, дерко разворачивается, и с еще приспущенными труселями, с опадающим членом, берет и просто целует Толика. Тот целует его сначала сдержанно, как будто в своих мыслях, но потом отвечает активнее, мокрее. Гоша думает — «мне это нравится» — и даже не сопротивляется, когда Толик доводит их до диванчика, плюхая их обоих на него. Накидка от их телодвижений тут же слезает со спинки, мнется под их согнутыми коленами, потом Гоша наваливается над Толиком, снова целует, и думает — «ну допустим, предположим, ну хорошо». И понимает, что как-нибудь они там с Толиком потом разберутся, куда пестики совать, в какой последовательности. Пока же Гоша поступательно втирается в приятно топорящиеся брюки Толика, довольно слизывает с его рта мягкие стоны, зарывается рукой тому в волосы и потом совсем не мужественно взвизгивает, когда Толик, забывшись, касается его мокрой рукой, покрытой спермой. Они на секунду замирают, а потом Толик откидывает голову на сбитую ткань накидки, которая лежит сбоку наискосок, и смеется. Громко, несдержанно, красиво. Гоша аж замирает со своим смехом, любуется. Ему настолько нравится, что он видит, что даже как-то не смешно. Он бы подумал, что вот эти все взаимные откровения, удовольствие, осознание, что ему достался тот самый Толик — что вот это все важно и потому так приятно. Но нет. Смеющийся под ним Толик — вот, что кидает гарпун в сердце Гоши и застревает. Можно даже не подсекать. Гоша пойдет сам, добровольно. Мама когда-то давно сказала «для тех, кто любит — и весна в декабре». Он только кивал ей, а сейчас еле дышит от того, что внутри по гарпуну распускаются зеленые почки, птички поют, не давая спать, вот это всё, что до этого только в кино было, почти смешное в своей утрированности. Гоша улыбается Толику, тот замечает перемену, замолкает, разглядывает его в ответ. В комнате темнотища, но блеск от глаз видно. Толик смотрит серьезно, а потом делает то, чего Гоша не ожидает, хотя сам недавно поступил так же — прижимает к себе крепко-крепко, опуская на свою грудь и просто перебирая прядки на затылке. Гоша жмурится, слышит сердцебиение Толика, ощущает его пальцы в своих волосах, и знает — теперь все. Теперь весна в его сердце надолго. И он, конечно, не эксперт по чужим чувствам да и по Толику в целом, но ему почему-то кажется, верится и прям необъяснимым знанием ощущается, что у того внутри тоже сейчас птичий гомон, весенний ветер и солнышко, слепящее глаза.