Пошивной цех номер 3: история Гоши и Толика

Гоша сквозь сон слышит громкий шепот, какие-то голоса, потом кто-то «тихо» открывает дверцы шкафчика, не менее «беззвучно» достает оттуда чашки. В общем, даже в полудреме Гоша знает, что сейчас в их кабинете кто-то будет чаевничать, пока он справедливо отдыхает на официально полагающемся ему перерыве.  — Спи, Гошенька, спи. Ага, как же, как будто он заснет после того, как понял, что их с визитом осчастливила Марья Прокофьевна. Гоша вздыхает, зевает, тянется, трет глаза. А вот и начальница. Сегодня у нее сложная конструкция на голове, привычно-фиолетового цвета. Гоше даже по-своему нравится. Есть в этом некий шарм и смелость. — Марья Прокофьевна, здравствуйте. Голос у Гоши сиплый, сонный. Рядом снуют Маша и Олечка. На столе уже поднимается пар над несколькими чашками с чаем. Гоше лень считать, но, вроде, чашек многовато. — А вот и Толечка. Толечка, не стесняйся, заходи. Где в широкой улыбке Толика кто-то увидел смущение, Гоша в душе не ебет, а просто пытается сдержать собственную лыбу. Толик к ним заглядывает не часто, только по производственной необходимости. Они как-то не палят свои отношения, хотя Гоша уже как три месяца живет у Толика. «Так проще добираться до работы» — версия у них отличная, убедительная, оба в нее не верят, но пока до правды не докапываются. До той, почему съезд в маленькую квартирку прошел легко, почему они друг друга особо вообще-то не напрягают, почему у обоих походка стала легче, а взгляд счастливее. Это еще пока за скобочками. Неозвученное. Хрупкое. — Марья Прокофьевна, Машенька, Оля, — Толик кивает все поочередно, вроде как не замечая сразу Гошу, — Георгий. Разбудил? Вопрос сказан даже без подвоха, звучит как искренний, но Гоша в глазах Толика бесенят видит за версту, поэтому чуть не отвечает так, как ответил бы без свидетелей, но вовремя себя одергивает и просто кивает. Все забирают чашки чая, сорт тут один — вот какого закупили в промышленном количестве по акционной цене, тот и пьют потом еще по полгода. Толик опирается попой о соседний стол, девушки и Марья Прокофьевна занимают стулья у другого стола, а Гоша благодарно принимает переданную ему чашку и просто держит ее в руках за своим столом, согревая о керамику руки. Выясняется, что собрание все-таки почти по официальному поводу — Толика и Гошу отправляют в райцентр, там надо будет рассказать о необходимости поменять один из станков. Гоша ежится, это ж всегда такая пытка. И как бы да, в итоге оборудование всегда меняют, но до этого надо совершить ритуальный танец под названием «посмотрите жалостливыми глазами на начальство, проявляя чудеса дипломатии и такта». Толик бросает на Гошу короткий взгляд и, попивая чай, предлагает в этот раз послать Машеньку и Олечку. Девушки в ответ на предложение тушуются, но Толик неумолим. Он напоминает, что в эти дни в городе будет проходить выставка тканей, и что он доверяет девчулям как самому себе, что они смогут привезти лучшие образцы, да и растопить сердце начальства будет легче все-таки им. Марья Прокофьевна, видя горящие глаза воодушевленных девушек, для вида говорит, что подумает над этим, но все в кабинете понимают, что дело решенное. Девушки чуть ли не повизгивают от восторга, начиная перешептываться сразу при всех. Толик улыбается аккуратно в чашку, а Марья Прокофьевна интересуется новостями моды конкурирующих цехов. Тут Толику нет равных — он вываливает на благодарных слушателей море полезной информации, а потом припорашивает сплетнями, которые производят неизгладимое впечатление на внимательных дам. Прощаясь, Толик кивает Гоше: — Георгий, можно тебя на минутку. Гоша кивает и, проходя мимо Марьи Прокофьевны вдруг замечает взгляд, который ему обычно дарила мама перед его школьными свиданиями. Гоша аж врезается в угол стола, чертыхается, трет ушиб, а начальница с каким-то несвойственным ей тоном в голосе, говорит: — Гошенька, осторожнее. Все же хорошо. Гоша не совсем врубается, о чем речь. Вернее, он врубается, просто не верит. А потом Марья Прокофьевна добавляет: — Ох, наверное, тебе в медпункт надо. Попроси Анатолия тебя проводить. Если что, можешь сегодня уйти пораньше. И Гоша натурально выпадает в осадок. Наверное, чтобы уж наверняка в руках Марьи Прокофьевны не хватает плаката «Совет вам да любовь», но вместо этого она ему подмигивает! Подмигивает! И потом возвращает свое внимание к щебечущим девушкам. Гоша на автопилоте доходит до заждавшегося его в дверях Толика. Когда они выходят в коридор, Гоша спешно шепчет: — Нет, ты видел? Ты видел? Толик смотрит на него мягко, с улыбкой, ничего не отвечает. Просто идет вперед. Гоша спохватывается: — Ты куда? Толик поворачивается к нему лицом, но продолжает, почти не сбавляя скорости, идти назад. Он же спотыкнется! — Как куда? Как сказало начальство — в медпункт. Гоша хмурит брови, потом нагоняет Толика, разворачивает его и повисает на его плече, двигаясь вместе с ним к нужной комнате. Постоянного врача сейчас нет — отпуск, а на замену на пару недель никто как-то не напрягается нанять хоть кого. Не по регламенту, но пока проносило, авось, и дальше будет так же. Толик заходит первым, пропускает Гошу в пустой темный кабинет, а потом прислоняется попой к двери, захлопывая ее и проворачивая ключ. У Гоши легкое чувство дежа вю. И прям так и тянет, как и в прошлый раз, припасть перед Толиком на колени, попробовать его член на вкус. Гоша фанат. Это они уже выяснили. Гоша лютый фанат. Самый главный фанат. Фанатище. Но Гоша ждет, ему любопытно. Толик смотрит на него фирменным нечитаемым взглядом, который заводит Гошу похлеще томных или похотливых. Хотя Гоша врет — его заводит все, что связано с Толиком. Виновен. Толик вдруг морщит рот, выглядит грустно и Гоша почти клюет, но потом замечает бесинку в глазах партнера, и, успокоившись, подыгрывает: — Анатолий, что такое? Что-то болит? Они называют друг друга полными именами либо когда хотят что-то подчеркнуть, либо когда вот так. Когда отыгрыш. Гоша не любит слово «ролевая игра». Оно какое-то стремное. Дурное, неправильное. «Анатолий» же задумчиво закусывает губу и, словно прислушиваясь к ощущениям, замирает. Потом отступает от двери и идет вглубь комнатки. Тут кушетка, стул, рядом с которым стоит Гоша, стол. Ну и шкафчики со всякими лекарствами. На окне плотно запахнутые занавески — чтобы при осмотре никто не мог заглянуть внутрь. Гоша указывает Толику на кушетку и ждет. Его веселит то, что вместо работы он сейчас тут разыгрывает не пойми что со своим человеком. Он Толика так чаще всего в голове обозначает — мой человек. Просто и понятно. Без всяких там ярлычков. — Присаживайтесь. Рассказывайте. Толик залезает на кушетку, элегантно. Ноги у него длинные, тело сильное, хотя и кажется иногда хрупким. Гошу вдруг пронзает несвойственная ему ревность — что ладно вот врачи видели его Толика таким, когда он раздевался перед ними, но сколько людей вообще видели Толика? Вот чтобы тот был обнажен по-другому? Чтобы распадался перед ними на части? Чтобы заполошно дышал, а потом закрывал ладонью глаза и пытался сдержать рвущуюся изнутри улыбку? Сколько их таких было, кроме Гоши? Гоша трясет головой, вот же ж помутнение. Толик тем временем начинает методично расстегивать простую белую рубашку, выдергивать ее из брюк. Гоша залипает. Они вместе сегодня с утра одевались, и он видел, как Толик выбирал рубашку. Как бухтел, что ненавидит поддевать вниз майки, что жарко. А без них еще хуже. Гоша еще сказал «ну ходи вообще без рубашек», на что получил справедливое «дурак ты, и советы у тебя дурацкие», а потом Гоша еще так подошел к нему сзади, прошептал в шею, что «я был бы рад, если бы ты ходил без рубашек», а потом они немножко опоздали, потому что шея — это важное место не только для Гоши… Гоша стряхивает картинку в воображении и подвисает от реальной — где Толик уже избавился полностью от верхней части одежды и сейчас задумчиво держит пальцы на ремне, оглаживая его длинными пальцами. Вот же ж сука. Знает же, что Гоше не устоять. Гоша сглатывает и усилием воли спрашивает, хотя голос немного срывается: — На что жалуетесь? Толик жмет губы, как бы переживая и смущаясь: — Знаете, доктор, вот сзади что-то болит. Гоша почти фыркает, но потом напускает на себя профессиональный вид: — И где именно? Вы могли бы показать? Толик наконец-то начинает расстегивать пряжку, а Гоша думает, что еще чуть-чуть и он прекратит этот маскарад, завалит Толика и они наконец-то займутся делом. До встречи с Толиком Гоша думал, что у него все в порядке с сексуальными аппетитами, ну, вот было до этого. Однако лицезрение Толика в душе, Толика на кухне, Толика на диване — короче, любое лицезрения Толика каким-то необъяснимым образом всегда приводило к сексу. Ну, Гоша не знает, считается ли у геев минет за секс, спрашивать как-то не приходилось, да и тему вот секса с проникновением (даже в голове у Гоши это слово почти секретное, покрытое налетом загадки) они пока не поднимали. Гошу, в принципе, все устраивает. У него предрассудков нет. Ну, мож, только в целом легкий страх перед неопределенностью, но он сторонник того, чтобы решать проблемы по мере их поступления. И пока секс не проблема — решать его тоже особо не надо. Толик на кушетке елозит, Гоша сморит на него коршуном и жадно наблюдает, как тот расстегивает брюки, а потом, как ни в чем ни бывало, спрыгивает легко с кушетки, идет к тумбочке при входе, стягивает с себя брюки, складывает их аккуратно, чтобы складок не было, при этом не особо скрывая то, что попой он вертит вполне себе целенаправленно. А потом… а потом Толик стягивает трусы и просто возвращается на кушетку, голый, с красивым, заинтересованно поднимающимся членом. У Гоши внутри скапливается слюна. Толик ждет, смотрит почти покорно. Гоша прокашливается и выдавливает из себя: — Может, покажете, где именно болит? Толик невинно ведет плечом, потом ставит одну ногу на кушетку, вторую опускает вниз, и, повернувшись к Гоше спиной, через плечо говорит: "Здесь". При этом медленно, очень медленно отводя половинку попы в сторону. Гоша не брезгливый. Гоша уже знает про себя, что после душа, оказывается, можно вытворять много всего интересного с попой Толика. Можно играться пальцем, а еще можно — и тут Гоша невероятно гордится собой, он так не гордился победой на олимпиаде по литературе в седьмом классе, как этим — он вычитал и повторил, что можно туда забраться языком. Когда он сделал это впервые, то звук, который издал Толик, гортанный, надломленный, абсолютно невероятный, о, он потом долго еще играл в голове Гоши на повторе. Гоша с любопытством приближается к оттопыренной попе, прикидывая, будет ли он сейчас работать пальцем или, если обстоятельства позволят, то и языком, когда замирает, как будто его оголенным проводом задело. Они видит блеск камушка. Это пробка. Мозг его ошарашенно повторяет «это пробка». И Гоша не дикий какой, не из пещеры вылез. Он в теме этих штучек, просто он как-то не думал, что люди реально ими пользуются. Что, хрен бы уж с людьми, что Толик ими пользуется. Это было всегда как-то за гранью, ну, было чисто теоретически. Как знаменитости с обложек, которые никогда не пересядут за трактор и не будут ходить на завод — только если в кино, понарошку и ненадолго. Но тут-то все взаправду. Гоша тихонько ахает, игнорирует ответный смешок Толика. Надо отдать ему должное, тот быстро опять принимает серьезный вид, продолжая держать половинку попы так, что на ней уже образовались следы от пальцев. Гоша, как завороженный, подходит ближе. Он тянется рукой к украшению, венчающему пробку, касается сначала невесомо, а потом слегка вдавливает, и убирает руку, когда слышит легкое шипение со стороны Толика. Гоша говорит совсем уже севшим голосом: — Вот тут? Толик кивает, но уже не так собранно, как до этого. Голова его скорее безвольно висит, а грудь поднимается чаще, чем обычно. Гоша возвращает палец на место, касается кожи вокруг камушка, оглаживает нежно, невесомо и хрипит: — Сейчас я вас осмотрю. Ответом ему служит лишь слабое дерганье головы Толиком, который в этот момент решает отпустить попу и упереться обоими руками в кушетку. Гоша касается половинки попы, где еще видны следы пальцев Толика, отодвигает ее, склоняется, чтобы рассмотреть поближе. Второй рукой оглаживает украшение и осторожно поддевает его пальцем, заставляя слегка пошевелиться. Толик дышит уже громко, поэтому Гоша на мгновение отвлекается, кладет ему левую руку на спину, оглаживает, а потом возвращается к главному подарку. Потому что это безусловно подарок. — И давно у вас эти боли? Гоша хочет спросить — когда ты все это придумал? Когда хотел мне показать? Сегодня вечером? Потому что сокращенный рабочий день? Черт. Толик отвечает не сразу, впивается пальцами в обивку кушетки, а Гоша нежно водит пробкой вверх-вниз, буквально на пару миллиметров, почти незаметно, хотя судя по реакции Толика — ого-го как заметно: — С… утра… Гоша цокает языком и на пробу подхватывает камешек, а затем проворачивает пробку по своей оси. Движется она легко. А Толик дышит загнанно. Гоша чувствует, как горячее и теплое, что до этого клубилось в паху, становится обжигающе горячим. Кровь гудит в ушах. Даже уши немного закладывает от напряжения. Гоша не знает, что хочет, но понимает, что хочет всего. Сразу. Пожалуйста. О боги. Гоша еще несколько раз касается пальцами кожи между половинок попы, проводит пальцем по линии ровно посередине, а потом, решившись, говорит: — Я сейчас осмотрю. И начинает вытягивать эту чертову пробку. Толик начинает материться сразу же, у Гоши перехватывает дыхание. Он видит, что пробка выходит с усилием, как ее обхватывает кожа, нежно удерживая на месте, но потом поддаваясь и выпуская ее с едва слышным звуком. Пробка покрыта лубрикантом. Это Гоша профессионально определяет. А дальше он чувствует себя потерянным и окрыленным одновременно. Он никогда до этого не видел попу Толика… так интимно. Так явно. Наверное, даже так по-медицински, что ли? Когда она открытее, чем обычно, чистая, увлажненная смазкой, такая… честная? Гоша не знает, как это описать. Он испытывает невероятный восторг. Как от открытия. Как от главного секрета. Он не сдерживает себя, наклоняется и потом, нежно целует кожу рядом с дырочкой. Толик глухо стонет, двигает попой, отчего Гоша утыкается носом во вторую половинку, а потом, с добрым смешком, целует и саму дырочку, вызвав предсказуемый нетерпеливый звук от Толика. Гоша чувствует себя увереннее, шлепает Толика по ноге, которой он касается земли, тот его хотя и не сразу, но понимает, поднимает ногу на кушетку, стоит перед Гошей такой открытый, такой ждущий. Гоша целует его с нежностью, даже с любовью. Вот говорят, что во время секса признания не считаются, и Гоша не знает точно, считаются или нет, но он так любит Толика в этот момент, что даже не смешно. Он обхватывает его покрепче за талию и, оставив на ней потом только одну руку, начинает выцеловывать Толику попу. Наверное, должно быть немного неловко или странно, но Гоша чувствует, что его собственное возбуждение только что ширинку не пробивает, настолько охуительно он себя чувствует. Настолько властным и счастливым. И, только по секрету, влюбленным. Толик извивается под его прикосновениями. Гоша отстраняется, чтобы коснуться текущего члена Толика, провести по нему пальцами, огладить, почувствовать родной жар, а потом вернуться к попе. Гоша не сразу слышит шепот Толика, не сразу понимает смысл, а когда понимает, то замирает настолько палевно, настолько неловко, что уже не притвориться и не отмотать назад, что он только что вот так отреагировал на слова Толика: — Больше. Гош, войди в меня. Возьми… меня. Голос у Толика тихий, решительный и незнакомый. Почти надломленный. Гоша выходит из ступора медленно, целует поясницу Толика, потом отстраненно думает, что не холодно ли ему, а потом оглядывается. Он почему-то вдруг начинает думать рационально, как во время аварий или еще каких бедствий. Когда активизируется внутри что-то такое, что не дает панике подступить. Гоша отходит от кушетки и начинает открывать ящички в кабинете. Ведь должны же быть где-то, он же помнил, ему врач еще предлагал. — Нашел! Гоша звучит громко и, наверное, слишком нервно и не интимно для данной ситуации. Толик смотрит на него, положив голову себе на ладони. Гоша переводит взгляд с найденного презерватива на своего человека и когда видит, как Толик на него смотрит, готов ударить себя сам в морду. Может, несколько раз. Гоша подходит к Толику в два быстрых шага, плотно обхватывает его лицо руками, презерватив упирается Толику в скулу, и целует его нежно-нежно, как редко себе позволяет. Когда никакой похоти, только что-то щемящее и слишком открытое. Толик отмирает, целует его хрупко в ответ. Гоша тушуется, отстраняется и говорит тихо, но искренне: — Прости. Я просто вот… — Гоша машет презервативом, как объяснением, — волнуюсь я. Толик пыхтит в ответ, полусмешком, полунасмешкой, но доброй и говорит нежно: — Да я понял уже. Гоша еле сдерживается, чтобы не сказать «ну-с, с чего начнем», это будет полный пиздец. Поэтому он подходит к Толику, оглаживает его попу и вопросительно говорит: — Наверное, лучше опуститься. Он и сам не знает, но Толик молча послушно опускает ноги с кушетки, передвигаясь корпусом к стене, а попой к паху Гоши, который уже весь все знает лучше своего хозяина. Гоша подвисает, а его тянущийся к Толику организм — нет. Гоша не помнит, как расстегивает брюки или как рвет квадратик, вытаскивая презерватив и привычно раскатывая его по члену — эти движения как будто из прошлой жизни. Но Гоша не может насмотреться на то, как он подносит головку ко все еще солидно растянутой, зовущей дырочке Толика. Он касается ею входа, а потом, засомневавшись, спрашивает почти панически: — Погоди, а тебе не надо там, ну не знаю, растянуться? Смазку там… Гоша не успевает договорить, потому что Толик тянется назад, обхватывает своими умопомрачительно длинными пальцами член Гоши и тычет им себе в дырочку, справляясь настолько, что головка аж проникает внутрь, чего Гоша не особо ждет, да и Толик, как выясняется, тоже, потому что он оба одновременно стонут и замирают. Толик отмирает первым и выдыхает: — Давай, — а потом, чтобы добить Гошу окончательно, сипит, — пожалуйста. Гоша благоговейно держит Толика за половинки попы и, вобрав воздух, начинает плавно входить. Оно получается одновременно и легче, и труднее, чем он думал. Легче, потому что всё получается, член погружается, растягивая стеночки и продвигаясь все глубже, все божественнее. Труднее, потому что ни разу в жизни Гоша не испытывал такого безграничного кайфа — и от действия, и от осознания происходящего, и от ощущений, и от покорной открытости Толика перед ним, который тяжело дышит и ждет. Гоша не знает, сможет ли выдержать эту восхитительную пытку, а потом он погружается до основания, до полного единения с Толиком, до какого-то запредельного ощущения близости с другим человеком, которого у него не было ни разу за его вполне себе счастливую жизнь. Гоша дышит загнанно, потом забывает дышать, потом опять дышит глубоко, голова кружится, ощущения космические. Толик под ним шевелится на миллиметр, что-то бормочет, Гоша наклоняется осторожно вперед, чтобы быть ближе, чтобы расслышать. Толик продвигается по кушетке под весом его тела. И, наверное, ему неудобно, и член зажат, и поза не самая нормальная, но Толик дышит так красиво, с такими неслыханными ранее нотками удовольствия, что Гоша просто замирает вот так и начинает двигать тазом. Все ощущается так же, как в сексе с девушками — поступательные движения, прекрасная теснота, нарастающие волны удовольствия — и совсем не так. Потому что под ним Толик, его Толик, такой невероятный, такой горячий, такой уязвимый и прекрасный. Гоша целует его плечи, немного касаясь зубами. Они не любят укусы, но любят прикосновения. Сейчас Гошу хватает только на то, чтобы беспорядочно оглаживать Толика там, где получится — по рукам, бокам, касаться нежно затылка, волос, шептать нежное, искреннее, открытое в ухо. Оглаживать снова и снова. Не останавливая при этом движения бедер, заставляя тело Толика двигаться по кушетке вперед-назад, вдалбливаясь в него без стеснения или оглядки. Толик ведет себя тише, чем обычно, и Гоша бы заволновался, что делает что-то не так, но ему видно, какое блаженство написано на лице Толика, как тот уже как будто даже не присутствует здесь, а находится где-то еще. Гоше хочется, чтобы тот помнил, что они тут, что они вдвоем, а потом Толик стонет: — Гоооша… И Гоша чувствует, как тело под ним слегка напрягается, вибрирует, как Толик сильнее пытается впиться в кушетку, как его попа сильнее обхватывает член Гоши, не давая ему пошевелиться. Гоша замирает вместе с Толиком, который закусывает губу и издает едва слышные постанывающе-скулящие звуки, которые Гоша обожает больше своей жизни. Гоша нежно целует скулу Толика, потом убирает влажные прядки с его лица, нежно оглаживает плечи. Он знает, что после оргазма Толик чувствительный, он не любит много прикосновений, но любит, когда его немного заземляют, аккуратно касаясь в разных местах. Гоша послушно, радостно, с благодарностью повторяет этот ритуал, нашептывая очередные глупости Толику на ухо, а потом, почувствовав, как тот расслабляется, возобновляет свои движения. Ему уже много не надо. Он удивлен, как еще до этого не кончил. Просто все настолько не укладывается в голове, что кажется чем-то запредельным, нереальным. Гоша представляет, как выглядит, склонившийся над затраханным, залюбленным, занеженным Толиком, как его член входит в его попу снова и снова, растягивая, наслаждаясь ощущением. Гоша утыкается лбом Толику в спину, не очень удобно, иногда голова движется до шеи, до линии роста волос, потом куда-то на плечи, Гоша движется все быстрее и быстрее, уже теряя ощущение реальности, он просто долбится, гонясь за кайфом, за стягивающим, почти болезненным удовольствием, а потом вдруг втягивает такой родной запах Толика и кончает, пульсируя в презерватив, пульсируя внутри Толика, охваченный Толиком, допущенный Толиком. Гоша не знает, самый ли это сладкий оргазм в его жизни, но самый запоминающийся — это точно. Он еще несколько раз движет членом внутри, млея от ощущений, сцеживая удовольствие до последней капли, а потом осторожно выходит, придерживая презерватив. И даже стягивать его кажется особым видом удовольствия, с налетом истомы. Он завязывает его в привычный узел, оглядывает кабинет в поисках урны, а потом понимает, что не-а, так нельзя. Замечает коробку с салфетками, тянется за ними, протягивая их Толику и вытягивая пару штук для себя. Заворачивает презерватив в салфетку, пихает в карман, вытирается, и с заботой смотрит на то, как Толик лениво трет пятно под собой и потом добирается и до своего члена. Гоша понимает, что сейчас или никогда, и на остатках дерзости, возвращается к попе Толика, касается ее ладонью, отчего Толик замирает и вопросительно смотрит назад. Гоша водит между половинок ребром руки, потом нежно проводит пальцами и бормочет: — Такая красивая. Толик фыркает, и Гоша собирается защищать свое право на такой корявый комплимент, но потом замечает румянец на щеках Толика и, набравшись еще чуточку смелости, повторяет, уже глядя ему в глаза: — Безумно красивая. Они оба понимают, что это о чем-то другом, о большем. И о чем именно, они пока обсуждать не будут, хотя оба знают. Потому что оба это ощущают. Толик вдруг с неожиданной для Гоши резвостью, сначала переворачивается и прыгает на попу, потом соскальзывает с кушетки и идет одеваться. Гоша одевается задумчиво и заканчивает одновременно с расторопным Толиком. Тот еще не забыл подобрать с пола свалившуюся туда пробку, завернуть ее тоже в салфеточку и положить в карман. Они замирают, глядя друг на друга в разных частях врачебного кабинета, а потом Толик вздыхает, сокращает между ними расстояние, и целует Гошу. По-простому, не чтобы оно переросло во что-то эдакое, а чтобы поцеловать. Чтобы просто поцеловать. Как будто он не может иначе. Как будто не сдержался. Гоша стоит, запоздало приподнимая руки и понимая, что его от этого простого жеста кроет больше, чем от его первого настоящего, серьезного гейского секса до этого. Гоша даже не успевает отреагировать, как Толик уже возвращается к двери, оглядывает его критически и спрашивает: — Готов? Гоша кивает, как солдатик, Толик открывает дверь, но до того, как он успевает выйти, Гоша ловит его за рукав. Получается немного неловко. Толик оглядывается, останавливается, ждет. Гоша смотрит на Толика в дверях, сзади на них падает рассеянный свет от больших окон в стене напротив. И здание снова ощущается рабочим, а не каким-то закрытым ото всех глаз мирком, как медицинский кабинет. Гоша экстренно роется в своих мыслях. Он же что-то хотел сказать. Что-то важное. Срочное. Не терпящее отлагательств. — У меня от тебя весна! Толик хмурит брови, пытаясь понять. Гоша краснеет, отпускает рукав Толика, но тот и не думает двигаться. — Ну, знаешь, как говорят, когда внутри любишь, то снаружи весна. Черт. Нет. Когда… Гоша замолкает, он даже глаза не закрыл, а Толик его целует. А еще Толик улыбается. Это тоже видно через поцелуй. И глаза у него нежно прикрыты, а в уголках складочки, как когда он улыбается. Гоша зажмуривается, сложно так фокусироваться. Но как раз в этот момент Толик прерывает поцелуй. Гоша смотрит на него, облизывается, вздыхает глубоко. И пока он вбирает в себя воздух, напополам с запахом рабочих кабинетов, напополам с родным запахом Толика, то получает в ответ сосредоточенное: — Ты тоже. Ну, моя весна. Снаружи. Толик улыбается своей квадратной улыбкой, Гоша ударяет его в плечо. Нашел время, когда подтрунивать. Но еще Гоша радуется, что Толик в какой-то момент успел взять его за руку. Потому что если бы не это, он уверен, что просто взлетел вверх как какой-нибудь деньрожденческий шарик, наполненный гелием. Гоша ударяет Толика в плечо еще раз, чтобы наверняка, и улыбается. Нет, серьезно, он сейчас нафиг тут взлетит. — Пошли домой? Толик спрашивает серьезно, но и с какой-то новой интонацией. Гоша кивает: — Пошли домой. Они забирают свои вещи из кабинетов, а на выходе встречают Марью Прокофьевну. Она, глядя на них, всплескивает руками: — Мальчики, ну я ж вас отпустила. Чего ж вы не ушли. Вот трудоголики-то мои. Идите, отдыхайте, резвитесь. Гоша послушно кивает на ее напутствие. Ему почему-то кажется, что если бы она могла, она бы их тут сразу же бы и обвенчала. Гоша хихикает своим мыслям и ловит ответный смешок Толика. Видимо, тот подумал о том же. Они прощаются с начальницей и выходят на улицу, на солнце. После контраста темных помещений приходится сначала прикрыть глаза козырьком из ладони. А потом Толик наклоняется, шепчет: — Весна снаружи, весна внутри. Гоша щурится на солнце и ему кажется, что он сантиметров на десять, но точно сейчас парит над землей. И правда. Весна снаружи и весна внутри. Гоша идет следом за Толиком и повторяет эти слова. Может, татуировку с ними сделать? Он как раз не знал, что бы первое набить. А тут. То-то Толик удивится. Гоша шепчет «весна снаружи, весна внутри» и улыбается так, что щеки начинают болеть, а Толик, глядя на него, радостно смеется и легонько касается своим плечом плеча Гоши. Они едут в трясущейся машине под пестрыми лучами солнца, что пробиваются через деревья, Гоша оглядывается на Толика и думает о том, где именно он хочет сделать тату. А еще о том, что вот он, его человек, и можно уже с ярлычками, потому что не страшно, потому что уже можно. Потому что хочется. И потому что правда. Гоша улыбается слепящему солнцу, родному Толику и тому, что они едут домой.