Наизнанку

Руки В его комнате всегда горел свет. Он не любил ночь. Нет, он не страшился монстров. Он боялся цвета. Чернильно-синего. В тон его кошмару. Непроглядно темный, как цвет глубины его души. Он не любил солнце. Скорее ненавидел. Но солнце спасало. Спасало от того, что притаилось в нем самом. Спряталось в венах и эпителии, скрылось за скелетом. За семью замками в черепной коробке. Он не любил сумерки. Ибо они очаровывали. Затягивая на дно, они говорили ему о бездне, что притаилась в тенях. Манили своим оттенком. Завлекали сказками о забытии, о том времени, когда цветов еще не было. Когда не было людей. Были лишь их отражения. Те самые, что ползали по поверхности земли. Низко, прижимаясь и боясь поднять головы. Черные силуэты. Они вещали ему о временах, когда были лишь звуки, когда не было души, а сущность человечья была подобна чудовищу. И единственный слушатель боялся этих рассказов. Боялся больше, чем смерти. Он купил себе плеер, чтобы слушать музыку, когда его начинали звать. Когда кричали его имя. Когда крик переходил в гробовой плач, когда вой облачался в звериную маску. И стены приобретали оскал – зловещий, вне человеческого мира. Он лишь крепче жмурил глаза, когда комната меняла свои очертания. Когда поверхность сжимала. Не тело. Сердце. Он прижимал ладонями и без того большие наушники. Прижимал и мечтал оглохнуть. Провалиться в реальность, где нет ни звуков, ни цветов. Не в ту, о которой говорили и нашептывали блики на полу. Нет. Он мечтал о мире, где будет лишь он, а еще его сердце. Он бродил по улицам изо дня в день. И с каждым днем прогулки становились быстрее. С каждым днем он все стремительнее проносился по улицам. Лишь бы не видеть, как тени поглощают своих хозяев, как занимают их места. Одинокий свидетель боялся опустить глаза. Ведь тогда он бы все увидел. Лица, застывшие в вечном ужасе. Обреченность, выточенную в гравии асфальта. Увидел и лишился бы себя. За одну лишь возможность быть наблюдателем. Он почти перестал дышать. Страшился вдохнуть в себя одну из этих теней. Проснуться и понять, что теперь ему уготована лишь одна участь – ползать. И поэтому не спал. Сложно, почти невозможно. Его силы таяли. Уходили вместе с красками с его лица. Вместе с оттенками дня и отголосками ночи. Одинокий безумец. Самый вменяемый. Самый живой. Он стал носить с собой нож, а еще зажигалку. Наивно надеялся, что тень испугается света, и он проживет на миг дольше. Он так хотел жить… да только одного желания мало. Все решилось слишком просто и даже банально. Однажды, умываясь, он просто не увидел своего лица. Непроницаемая маска, глянцевая пленка. Ни одной знакомой черты. И только там, где раньше были его губы, где прежде расцветала искренняя улыбка, цвет был чуть темнее. Ухмылка гиены. Плотоядная и ядовитая. И на миг ему померещилось, что в углу виднеется отравленный нектар. Он ничего не произнес. Даже не закричал. Вернее, пытался, но голоса не было. Ни единого звука, ни малейшего писка. Он бежал по коридору, несся сломя голову в спальню - на поводу у детского инстинкта. Надеялся спрятаться под одеялом. Да только паркет под ногами потерял былую твердость. Дерево начало впитывать его, словно живительную влагу. Щиколотки, лодыжки, колени. И он ощущал… Холод, а еще безжизненность. Как мертвый, только страшнее. Он не понял, как ему хватило сил добраться до спальни. Он почти пропал. Его почти не стало. И последние секунды его серой и непримечательной жизни на исходе. Ему не найти спасения. И все, что он увидит перед смертью – свою тень. Она уже готова. Вырывается из бледной хватки стен. Рвется занять свое законное место. Ее иллюзорное тело почти трехмерно. Ее несуществующий разум почти ликует. Ее выдуманная жизнь - почти реальность. И все, на что хватает сил у перепуганного и изможденного организма – достать нож. И все, что приходит в голову – вонзить его прямо в тень. В ее руку, что хотела отделиться первой. Странно, непонятно, непостижимо, но почему-то это сработало. Вопреки рациональности этого изрешеченного серостью мира. И темная гостья негодует. Истерит и рвет. Пытается вырвать нож, но, отчего-то орудие держит ее крепко. Может, потому, что в этот момент его обладатель хочет жить как никогда. Может быть, потому что в этот момент он хочет дышать как никогда. Тень предпринимает попытки… снова и снова. Да только паркет вновь становится твердым. Выплевывает человека обратно, ведь решимость ему не переварить. Ту самую, что поселилась в древесно-карих глазах. И, словно по наитию, безумец знает что делать. И, словно по волшебству, решается все и сразу. Щелчок – искры танцуют, целуясь с кремнем. Шаг, и рука не дрожит. Вдох – он не уступит. И все, что остается завоевательнице – биться в агонии, когда обои загораются быстро и без сопротивления. Лишь в одном месте. Пламя кружит вокруг паразита, давит тесным кольцом. Танцует в огненном водовороте. На миг юноше мерещится, что все это время его дом был за него. Весь мир был за него, но он не замечал, окутанный страхом и состраданием к самому себе. Не дрогнула. Ни одна черта на его лице не дрогнула. Даже когда тень завопила на частоте, близкой к нечеловеческой. Даже когда горели ее внутренности. Он не дрогнул, ведь под тлеющим покровом тьмы алели раскаленные штрихи. Тусклые вначале. Едва заметные. Секунды – и они вобрали в себя все пламя. Стали им. Впитали в себя всю мощь. От тени не осталось и следа – лишь обугленные обои. Обои, поверх которых горели буквы. Ослепительнее света сверхновой. «Руки». Он больше не боялся. Теперь он знал. Знал, что может все.