Наизнанку

Кай «Стальной человек». Так он прозвал своего гостя. Визитера сумрака, появлявшегося один раз в месяц. В ночь на полнолуние. Поначалу было страшно. Поначалу он пытался что-то сделать. Что-то предпринять. Просил родных остаться с ним на ночь, чтобы те увидели гостя. Они не слышали. Просил друзей, не оставлять его одного. Но они не верили и смеялись. А после и вовсе отвернулись. Бракованная душа, зараженное сердце. Отмахнулись, как от чумы. Не осталось никого и ничего. Лишь визиты к психологу, а после – к психиатру. По нарастающей. Тщетно. Гость приходил вновь и вновь. Он парил около окна на седьмом этаже. Живой металл преодолел границы разумного и просился к нему в дом. Безмолвно. И парень впускал. Каждый раз он впускал его. По собственной воле. Почему? Даже приготовил стул для несуществующего гостя…в углу кухни. Возле того самого окна, что служил дверью для парящего рыцаря. И тот послушно садился на него и больше не сходил. Каждый раз. Всегда. Было жутко. От осознания ирреальности действительности. Ему было страшно. От осознания собственной негодности, того, что сломались… он сам, его разум, что-то внутри. Неправильный. Неудачная попытка природы. Ее простая дисфункция. И все же… И все же, ему хотелось жить. Пусть так - размеренно и нелюдимо. С невидимым наблюдателем на кухне. С клеймом психопата, больного, урода. Но так хотелось… В этом ведь нет ничего страшного? Он замкнулся в себе. Ночной странник стал его единственным другом. Когда парень читал, когда пил чай, даже когда молчал. Единственным, кто находился с ним. Кто слушал его. Слушал и слышал, как бьется сердце, как оно о чем-то просит. Он начал врать. Всем и вся. Родителям, психотерапевту. Врал, что все прекратилось. Что стало лучше. Он отвечал на их вопросы и снова чувствовал себя беззащитным. Как в детстве. Как тогда, когда его так же не приняли. Из-за того, что видел иначе, мыслил иначе. Из-за того, что отделился от стада, не хотел быть с ним. Почти забыл об этом. Впрочем, какая теперь разница? Он привык. Привык ко всему. Даже к своему стальному собеседнику. Начал с ним разговаривать. Много и часто. Почти каждый его визит… до утра. Вернее, парень говорил – а рыцарь слушал. И, кажется, что отвечал. Он был скрыт. Ответ на любой интересующий тебя вопрос был скрыт в его глазах. Там, где они должны были быть. В том месте, где зияла безграничная пустота. Он видел ответы на все, о чем думал, о чем говорил. О самом сокровенном, о самом болезненном. Он вглядывался в несуществующие глаза призрачного визитера и ощущал умиротворение. И то, как что-то менялось. Но что? Он пытался уверить себя, что это – всего лишь мираж длительного одиночества. Всего лишь иллюзия воспаленного разума. Но становилось больнее. Потому что стальной человек стал роднее самых близких. От того, что другие вновь не приняли. Загнали в собственные рамки. Посадили в аквариум, ограничив свободу. Посадили, но даже не подумали о том, чтобы налить туда воды. Хотя бы капельку. Чуть-чуть. Один глоток. Ему мерещилось. Все чаще и чаще ему мерещилось, что с рыцарем что-то не так. Нет, не мерещилось. Он понял это в тот момент, когда молчаливый гость пришел в очередной раз. В очередной раз он сел на приготовленный для него стул… Да только от этой простой манипуляции его доспехи стали осыпаться. Как черепица. На руке, между локтем и запястьем. Совсем чуть-чуть. И только сейчас стало заметно, что стальная чешуя потеряла цвет. Хрупкая. Истощенное стекло. Металлическая кожа дала брешь, а за ней… А за ней совсем человеческая, мраморного оттенка. Не верил. Он не верил своим глазам. Но тепло под пальцами манило. Рыцарь манил. Взгляд его невидимых глаз. И парень подошел. Подошел к нему ближе. А визитер все так же сидел на стуле. Без единого движения, и, кажется, о чем-то просил. - Можно? – Не он. Его рука, сама. Так казалось. Молчаливое согласие стального человека, и он дотронулся до пораженного участка. «Теплый». – Первое, что пришло на ум. «Живой». – Так странно. «Как же хорошо». – Так обыденно. Безумная радость. Потому что он касался. Безумный восторг. Потому что ничего не было роднее этих прикосновений. Ничего. Он не помнил ровным счетом ничего. Лишь обрывки реальности в его упоенном сознании. Той самой, где начал срывать доспехи со своего помешательства. Черепица за черепицей. И с каждым отколовшимся кусочком ему казалось, что оживает он сам. Что сердце начинает биться иначе. Взаправду. Он стащил рыцаря на пол, следуя за ним. Все так же неистово срывая ошметки былой брони, оголяя беззащитную кожу. И почему-то казалось, что она намного прочнее стали. Он срывал с ночного собеседника обветшавший барьер. Пазл за пазлом . Скользил руками по коленям, бедрам, впалому животу. Оставляя после себя лишь наготу, а еще шлейф легкости. Он с жадностью срывал с него все до последней крошки. А когда дошел до груди - почувствовал. Как сильно и глубоко дышит. А еще прерывисто и жадно. Словно в первый раз. Словно никогда не дышал. Не знал, как это делать. Он обнимал его за плечи, скользил по запястьям и успокаивающе прижимал к себе, когда осталась только голова. Только она осталась закованной в ненужную никому броню. Он пытался успокоить немого наблюдателя. Просто по наитию, не зная почему. Пытался, но собственная нервная система давно дала сбой. Он начал дышать в унисон с ним, со своим странным гостем. Так же рвано и хаотично и так же невесомо. Они дрожали и резонировали, а еще возрождались… Друг в друге. Он прикоснулся рукой к покрову стали. К тому месту, где должна быть скула. И рыцарь вновь не ответил. Лишь положил вторую руку на свободную скулу. Он осознал, что назад дороги нет. Задержал дыхание. Слишком поздно. Уже не страшно. Даже когда исчезла последняя черепица. Когда на него смотрела собственная копия. Без глаз. Заместо них по-прежнему пустота… Нет. Даже ее там не было. Лишь черный. И бесконечное падение. Как время, как взрыв. Но почему-то не страшно. Он притянул двойника к себе. Того, кого прятал так долго в себе. Того, кого боялся выпустить из тьмы. Того, кого заключил в тюрьму, идя на поводу других. Сначала против воли, а потом смирившись. А еще немного погодя – забыв обо всем, оставив его слепнуть. - Прости. – Он беспрерывно шептал, держа в объятиях дрожащее тело. Пытаясь согреть и дать надежду. -Прости. – Сжимал крепче, ощущая, насколько слаб двойник, насколько хрупок и изможден. Изможден ожиданием – худшей из пыток. Он целовал его. Безудержно, не прерываясь ни на секунду, даже на мгновение. Целовал куда придется. В плечи, ключицы, грудь, виски, скулы. Чувствуя, насколько приятным может быть касание. Познавая, каким свободным может стать. Мог уже давно. Он целовал его запястья, а пришелец из ночи улыбался. Глупо и облегченно, а еще блаженно. Потому что теперь ему не грозит тьма. Потому что теперь о нем не забудут, не бросят в угоду остальным. Он целовал стального человека в шею. Долго и томно. Оттого, что не мог оторваться. Оттого, что не мог надышаться им, свободой. Теперь уже общей. И от осознания этого все встало на свои места. Все стало правильным. Он не знал, что творит. Отказывался понимать происходящее. Да и зачем? Когда собственные губы припадали к чужим. Когда тьма накрывала и становилась светом. Когда тонули вместе, друг в друге. В собственном океане свободы. Больше никаких аквариумов – лишь сплетение тел. Только выдох одного, ставший вдохом другого. Едины. Его мир, его вселенная, что теперь будет с ним. Всегда. Он не знал, сколько времени прошло. Сколько звезд взорвалось в этот миг во вселенной. Сколько реальностей погибло. И как долго он ласкал своего эфемерного двойника. Своего истощенного рыцаря. Он не знал. Не хотел, не мог. Лишь касался - просто и невинно. Не более. Но от этого становилось, как никогда. Он рождался вновь и вновь. С каждым новым прикосновением. С каждым ответом своего тихого гостя… трепетным. Он осознал, что наступает утро, слишком заторможено. Слишком рано закончилась ночь. И ему бы хотелось остановить все на свете. Оставить так, как есть. И плевать, если ради этого потребуется взорвать еще пару вселенных. Да только мраморная кожа под ним становилась все более эфемерной. Таяла и исчезала. Исчезала в нем самом. Он ощущал, как его покидает ночной гость. Вслед за мраком. Самый эфемерный, самый родной. Растворяется, позволяя впитать в себя со счастливой улыбкой на губах. Он счастлив, растворяясь в том, кто держит его так сильно, так трепетно. Впервые он по-настоящему счастлив. Что-то затаилось. Там, внутри. Он понял это, как только исчез его двойник. Когда он впитал его последнюю крупицу – улыбку. Своими губами. Теперь глубоко в нем появилось что-то сильное. Резкое, честное, а еще острое. Как воля. И кто где - уже не отличить. Он верит в это на выдохе и чувствует – на вдохе. Слабый, изнуренный, но живой. Теперь живой. Он наблюдал, как медленно встает солнце, как теплеет воздух. Наблюдал, вспоминая поцелуи. А еще принятие. Принятие самого себя. И, кажется, он исцеловал его всего. И, кажется, он целовал его глазницы. Однажды там появятся новые глаза. Пронзительно карие. Глаза, которые не побоятся порицаний. Глаза, что будут смотреть в будущее с надеждой. И от этого становится тепло. В унисон с алым, что течет по утреннему небу. И хочется улыбнуться. Впервые. Искренне.