Холод наших душ

      Антон не понимает, на что подписался, пока не становится трудно дышать, а утренний перекус не желает покинуть его и без того тощее тело. Бывалый механик по имени Илья (и кличке Макар благодаря фамилии) лишь хлопает его по плечу и ободряюще бросает: «А это мы только начали подниматься вверх. До станции ещё километров пятьдесят, дружочек. Не боись, привыкнешь!»       А Антон особо и не боится, лишь тихо охуевает с происходящего, наконец-то понимая, что слова психолога «изменить окружающий мир» он принял слишком буквально.       Всё вокруг белое, что до противного тошно, и неприятно слепит глаза даже сквозь лыжную маску с затемняющим эффектом. Создаётся впечатление, что он попал в безумную мечту наркомана: где-то на юге Кубы несколько сотен грузовиков перевернулись, рассыпав товар. Но это далеко не мечта, а суровая антарктическая реальность, в которой он внезапно оказывается.       Вездеход едва слышно гудит, совсем не разрушая мыслительные процессы новой смены экспедиции. Они все спокойны, расслаблены, даже не рассматривают ледяную пустыню вокруг, слепящую глаза, ведь одно и то же который раз. Лишь залипают либо в телефоне, либо в книге, которых они везут, кажется, отдельный багажный отсек. Антон читать не любит, но запоздало понимает, что, блядь, придётся, ибо другого занятия тут нет.       Каждый из них уже был хотя бы в одной экспедиции, отчего и симптомы протекают куда более легче, нежели у Шастуна, готового выблевать все свои внутренности. Голова адски гудит, глаза слезятся, и не из-за яркого солнца — от давления, которое, словно ебанутый кузнечик, скачет туда-сюда. Илья вновь ободряюще улыбается и протягивает чёрный шоколад с фразой: «Это помогает не загнуться. Ешь…», и Антон не понимает, почему, но слушается, хоть и знает этого человека всего ничего. Сквозь силу уплетает, едва ли не давится ненавистной сладостью (или точнее, блядь, горькостью).       Каждый считает своим долгом обвести его ленивым, снисходительным взглядом и подмигнуть, словно говоря: «Это нормально, малец. Полтора месяца примерно будешь ещё так…» Среди них Антон чувствует себя семилеткой, которая впервые идёт в школу, в то время как остальные уже едва ли не заканчивают писать диплом с багажом своего опыта.       Димка Позов, который, собственно, и предложил ему подать заявку в экспедицию, когда тот заикнулся о смене обстановки и советах психолога, сидит рядом и время от времени включает телефон, чтобы, как он говорит, посмотреть время, но Антон не глупый и прекрасно понимает, что друг просто лишний раз поглядывает на фотографию Кати и дочки, стоящую на рабочем столе.       — Почти доехали, — басит Макар, глядя на них со своей уж слишком радостной лыбой.       Позади Антона слышится копошение — все лениво начинают шевелиться, готовясь натягивать снаряжение. А он, видимо, всё же не до конца осознающий, на что подписался, уж слишком заметно вскакивает на своём месте, отчего в глазах мигает, и вытягивает лицо сквозь лобовое стекло, пытаясь рассмотреть их окончательный пункт.       Одинокое высокое возвышающееся здание на два или три этажа расположено немного слева от главного штаба, где и проводится вся научная деятельность. Правее к востоку находятся ещё три здания, которые, по рассказам Димы, являются их ближайшим пристанищем на четыре месяца: дом радио, кают-компания и склад. И ничего больше, лишь одна большая снежная пустыня смерти, окружающая со всех сторон. В Воронеже эти рассказы были невероятными сказками о месте, в котором хотелось побывать, но теперь, когда реальность со всего размаха ебашит в голову пониманием, Антону хочется невероятно спокойно развернуться и упиздохать обратно, сдерживая свою панику, как самый настоящий представитель мужского пола.       — Ну как, нравится? — искренне интересуется лучший друг, немного наклоняясь ближе. Парень дёргается, вырывается обратно в реальность от своих страхов и кисло улыбается. Поз понимает без слов и врать даже не приходится. — Поверь, первый раз я тоже был крайне скептичен.       «Да причём тут, блядь, скепсис?! Я в ахуе, что реально в Антарктиде!» — хочется воскликнуть Антону, но его оцепенение настолько сильное, что язык, как и остальные части тела, не особо слушаются. Понимание того, для чего были эти два месяца, которые он провёл на медкомиссиях, подтверждениях квалификации и психологических тестах — лишь сейчас забирается в его светловолосую голову, когда глаза не видят ничего, кроме белой пурги и небольшой станции, оторванной от Большой земли. В таком месте и аутофобия схватит на раз два. Но его точно не должна — тест на психику он прошёл уверенно.       Из вездехода Шаст выходит одним из последних, до противного оттягивая момент, когда его нога ступит на белую пелену. В голове установка, что стоит ему оказаться на твёрдой земле, как пути обратно нет, и плевать здравый смысл сейчас хотел на два дня акклиматизации, за которые его состояние может ухудшиться и его на всех парах увезут домой.       Воздух свежий, чистый, им хочется дышать, что Антон после духоты салона и делает, но хватает его не надолго. Попытка приопустить бафф прерывается пониманием практически абсолютной сухости воздуха, а ему сейчас для полной картины симптомов лишь проблем с кожей не хватает. Парень кривится от воспоминаний о подростковых угрях.       Его всё так же тошнит, и даже злоебучий горький шоколад, который ему предстоит жрать ближайшие четыре месяца, чтобы не скорёжиться от недостатка калорий, просится наружу, ничем особо не помогая. Но блевать прямо сейчас не вариант, ведь на улицу у него не торчит по сути ничего, даже нос скрыт толстой тканью баффа, а на руках такие толстые перчатки, что можно использовать вместо перчаток-ловушек в бейсболе. Проблема в том, что он нихуя не знает про эту игру да и желания играть нет, учитывая, сколько они стоят.       Глаза слезятся и в них время от времени мелькают белые вспышки, словно белого вокруг и так мало, голова гудит, а боль вибрациями отдаётся по всему телу — и выпитые две таблетки даже не думают помогать. Но Антон не знает, что хуже, ведь в один момент тепло салона вездехода исчезает, ударяя его холодной окружающей реальностью, которая неприятно щиплет кожу щёк даже через толстую ткань баффа. На улице — -34.7° по Цельсию, и это ещё считается, сука, тепло.       Парень встряхивает головой, пытаясь хоть немного прийти в себя, но смена обстановки слишком быстрая, и раньше сказочный для него маршрут Воронеж-Москва-Кейптаун-Антарктида сейчас кажется пыткой. Впрочем, так и есть, учитывая, что он словно по флагу ЛГБТ прокатился: зелёная цветущая Россия, жёлтая солнечная Африка, голубая холодная Антарктида.       Антон осматривается по сторонам, где-то на уровне подсознания веря в то, что это лишь иллюзия и тут не всё так пусто, как говорят, что сейчас вырастет небоскрёб со всеми привычным ему барами и человеческими развлечениями и он будет счастлив. Только вот противное напоминание, что именно от этого он и бежит, ведь как раз нихуя не счастлив был в Воронеже, мощной оплеухой прилетает по лицу одним лишь сочувствующим взглядом Димона и белым пространством вокруг.       Поз выглядит довольно комично в снаряжении и больших специальных очках против ярких лучей солнца, чтобы не спалить и без того херовую сетчатку глаз, словно подросток, который нацепил отцовские вещи и тут же в них утонул. Шаст уже хочет и пошутить, чтобы отвлечься от тошноты, но перед ним внезапно падает его же сумка с вещами, а Макар, решивший помочь, лишь подмигивает — по крайней мере, так кажется Антону, ведь в этих очках нихуя не видно да и лицо скрыто так, что и миллиметра кожи не обморозится, не то чтобы эмоций понять.       Очередной порыв рвоты подкатывает к горлу. Антон встряхивает головой, крепко сцепив челюсти, но это лишь усугубляет ситуацию: от адских усилий держаться — слёзы начинают с большим напором скатываться время от времени не по щекам, а по ободкам горнолыжных очков, скапливаясь у носа от плотности прилагаемого материала. Дима уже хочет спросить о его самочувствии, как все невольно выстраиваются в кривую линию, смотря на подходящих людей.       Позов, как и большинство, узнаёт подходящую пару, невольно расплываясь в приветливой улыбке, — и ему искренне плевать, что её не видно. Шастун полагается на стадное чувство и становится подле друга, мысленно злясь на то, что перед глазами немного плывёт — видимо, давление решает, что ему мало, отчего и желает больше ебануть по нему. Но Антон не может дать сдачи, он и не может вернуться в прошлое, чтобы ебануть самого себя головой о стенку за такую «смену обстановки», он может лишь чувствовать себя крайне плохо и ебланом.       — Мы рады вас приветствовать на полярной станции «Восток», — радостно вещает мужчина, у которого лишь один нос торчит из то ли серой балаклавы, то ли баффа. — С некоторыми из вас мы уже знакомы, но я всё же представлюсь. Меня зовут Павел Алексеевич, но лучше «Паша» и на «ты», я не настолько старый, — Антон невольно улыбается в ответ на эту искреннюю доброжелательность, веющую от мужчины, и на мгновение ловит себя на мысли, что всё не так уж и плохо — пока живот вновь не скручивается в узелок, а шоколад не бьёт по гландам. — Я — начальник станции и по совместительству штатный психолог, поэтому если у вас какие-то проблемы: будь то душевные, будь то финансовые или механические — сразу ко мне. Будем решать. Не кусаюсь, не ругаю — все мы ведь взрослые люди… Временами даже наливаю, но там уже по ситуации, — усмехается он, вызывая радостное улюлюканье смены.       — Паш, — с укоризной отзывается рядом стоящая женщина, несильно ударяя кулачком того в плечо. Но, взирая на толщу костюмов, тому хоть бы хны, и он не слишком спешит реагировать на замечание. Его радует то, что удаётся поднять настроение новых людей да взбодрить их настроение.       — Предлагаю не мёрзнуть и идти в здание, но сначала хочу представить вам мою очаровательную жену — Ляйсан, — продолжает мужчина, обнимая женщину за талию — та послушно прижимается и осматривает всех всё также сквозь очки, — она у нас врач, поэтому с физическими проблемами — к ней.       — Всем привет, — голос звучит с улыбкой, и она мило вскидывает ладонью, чтобы помахать в знак приветствия. Посреди этого белого безумства синих, серых и чёрных костюмов её розовый словно оптимистичное пятно, вселяющее улыбку. — Всем рада, но давайте пойдём в тепло, да и вы утомились, наверное.       Все одобрительно отзываются в ответ и подхватывают свои дорожные сумки. Идут быстро, словно не отсидели себе задницы и ноги, пока ехали в вездеходах почти что день. Шастун негромко фыркает на членов своей экспедиции, «полных сил», и глядит на свои вещи, которые не то что нести не хочется — их и поднимать он не особо желает, зная, сколько туда нагрузил.       «Раз всё похоже на ебаную снежную сказку, так почему вещи по щелчку в комнату не перенесутся, блядь?» — возмущённо спрашивает внутренний голос, потакая здравому смыслу, который всё ещё бежит от принятия того, что Антон в первую очередь — исследователь и учёный, а не парень, оказавшийся здесь случайно. Сюда вообще хуй «случайно» попадёшь — уж он, проведший эти два месяца, бегая по кабинетам и разным инстанциям, отчего жопа была не только в мыле, но, кажись, и в вазелине, знает точно.       — Не кисни, — с ободряющей усмешкой тянет Димка, хлопая друга по плечу. Пусть его лицо и закрыто всем, чем только можно, но за тканью флисового баффа точно спрятана улыбка. — Уверен, что эти четыре месяца пролетят очень быстро, и ты глазом не моргнёшь, как проиграешь мне всю свою зарплату в «очко», — Антон лишь слабо улыбается на эту шутку, но вряд ли это видит Поз, уже направившийся за колонной ребят.       «Очко… Я уже в очке, Поз, ибо по-другому, как задницей мира, «Восток» назвать нельзя…» — вновь саркастически отзывается в нём внутренний голос, пока глаза глядят в спину друга.       Антон аккуратно поворачивает голову к вездеходам, в которые уже погружают вещи членов прошлой смены экспедиции, и сдерживается, чтобы не прикинуться ну если не чемоданом кого-то из них, то собакой, и добраться хотя бы в Африку — там уж он точно домой вернётся.       Но пути обратно нет. Да и это всего четыре месяца его жизни, которая и так серая, словно асфальт после дождя, поэтому отступать поздно, а жаловаться рано. Ничего глобального ведь не случилось, кроме того, что он находится в одном из самых экстремальных мест на планете в компании малознакомых людей, с которыми придётся не только работать, но и доверять им свою жизнь.       Дима зовёт его и машет рукой, чтобы тот выходил из оцепенения — это у него получается отлично, ведь нехотя, но парень подхватывает свои вещи и просто глубоко вздыхает.       Антон выбирает молчаливое смирение (ахуевание) и надежду на лучшее.

***

      Им дают время до вечера, чтобы они отдохнули и привели себя в порядок после долгой дороги.       Антон, как ему кажется, проводит время с пользой: сидит у окна, давится шоколадом и отчаянно пытается не блевануть уже не от акклиматизации (и это тоже), а от мелькания вспышек перед глазами. Ни вздремнуть, ни уснуть не получается, ведь состояние всё так же дерьмовое: голова гудит так, что парню кажется, что без его ведома её подключили к какому-то диспетчерскому посту аэропорта, живот исполняет странные кульбиты, от которых ему пару раз приходится проверить свою скорость на короткие дистанции — в его случае к умывальнику.       Попытка выпить ещё одну таблетку заранее прирубается на корню Димой, который, на всякий случай, перед тем, как разойтись по разным блокам, забирает с собой таблетки, давая ему полностью насладиться всеми прелестями акклиматизации, ну и, естественно, уберегает от передозировки.        Антону херово — это факт. Но ему ещё херовей от понимания, что такое состояние его будет сопровождать ещё месяц или два (он надеется, что месяц — по крайней мере, ему хочется верить в свой сильный и закалённый организм). Его немного спасает милая девушка Ирина, показавшая ему его комнату. С насмешливой улыбкой она сунула в руку лимон — откуда тот у неё, его искренне не ебёт — и посоветовала нюхать каждый раз, когда тошнота усиливается.       Шаст умный парень — не зря же уже занимает должность заместителя главного геохимика государственной лаборатории при Воронежском государственном университете, который, собственно, и закончил пять лет назад с красным дипломом — и сейчас прекрасно понимает (нехотя осознает), что его симптомов недостаточно, чтобы его забрали обратно. Вон Шеминову в два или три раза хуже: блюет не переставая, кровь из носа, звон в ушах — его сразу же в больничное крыло уволокли таблетками и уколами пичкать, а Антон ещё легко отделывается. Конечно, не настолько легко, как Димон, у которого, кажется, вообще ничего не болит, ведь, когда их распределяли по комнатам, он орешки в рот закидывал, да ему под нос тыкал этим вонючим ароматизатором бекона.       Парень потягивается на стуле и лениво зевает, ненавидя свой организм. Последняя попытка уснуть была предпринята два часа назад, после чего он совестливо забил хуй и предался искусству, выводя в скетчбуке линии горизонта, идеально виднеющегося (едко выедающего белым) за окном. Но и любимое рисование не приносит ожидаемого спокойствия, ведь мысли путаются, возвращаясь к причине того, почему же он находится, блядь, тут. Карандаш со звонким треском разламывается пополам в руках.       В дверь стучат, и Антон благодарит всех богов за то, что больше чахнуть ему одному не придётся, точнее, осмысливать свою блядскую жизнь после принятия того, что он всё же в Антарктиде — с этим он практически смирился. Бросив краткое «открыто», он натягивает на себя свитер и глядит на свой разряженный телефон, который забыл поставить на зарядку. Впрочем, от него сейчас проку нет — не будет же он фотографии коллег родителям отсылать. Да и вдруг случится чудо и ему поплохеет так, что глаза раскроет уже в Воронеже?       — Ты готов? — с порога интересуется Дима, поправляя свои очки указательным пальцем. — Ужин через десять минут, пора в столовку. Будем знакомиться.       — Да, — кивает Антон и глядит на свои нераспакованные вещи. Про себя он интересуется: «На кой чёрт знакомиться сейчас, когда и не особо ясно, останутся ли они все такой компанией?», но в голос не произносит. Не хочет разочаровывать друга в том, насколько пессимистичным говном является в этой ситуации. — Что-то нужно с собой брать? — взволнованно тараторит он, поворачиваясь к Позу, уже дважды бывшему в такой экспедиции. Тот лишь смешливо сводит брови к переносице и смеривает взглядом, мол «эх, и я ведь когда-то таким зелёным был».       — Единственное, что нужно взять — это себя, Тох.       Дима хороший друг, понимающий. Поэтому буквально в последнюю секунду тормозит и сдерживается, чтобы подъебать Шастуна насчёт девятиклассницы перед первым свиданием. Тот и так от акклиматизации бледнее снега на улице, а он уж точно не хочет, чтобы Тоху увезли обратно из-за профнепригодности.       Парень уже более спокойно кивает, подхватывает ключ и очки, накидывает на плечи куртку и выходит в коридор, чувствуя, как тошнота вновь поднимается к горлу, неприятно щекоча гланды. Но в этот раз скорее от волнения, нежели от старой доброй акклиматизации, которую Антон уже в рот ебал, честно.       — Кто у тебя сосед? — с интересом кивает на противоположную дверь от комнаты друга Поз, потирая подбородок.       — Какой-то Попов, — вспоминая наставление Ирины, распределявшей всех по комнатах, лениво отвечает Шаст, запирая свою комнату на ключ. — Гидролог с уклоном в лимнологию.       — Ну это не удивительно, — с улыбкой отмахивается друг, вспоминая об озере, которое является по сути сердцем этой станции. — Попов, — словно пробуя эту фамилию на вкус, чуть тише повторяет он, поправляя свой капюшон. — Блин, знакомое что-то, но понять никак не могу.       — Может, уже пересекались на экспедициях? — безразлично бросает Антон, натягивая бафф на нос.       — Может, — вскидывает плечами Дима и открывает дверь на улицу.       Мороз тут же беспощадно ударяет по ним, словно с ноги прописывая по пенделю, тем самым подгоняя их ленивую ходьбу. Шастун жмурится от неприятного ощущения очков на лице, но снять даже не думает, чтобы без зрения не остаться. Дима не спешит, идёт размеренно, осматривая всё вокруг, словно в самом деле здесь впервые, и приговаривает Антону наслаждаться.       Тот в ответ лишь согласно мычит, а про себя недовольствует: «Наслаждаться, ёб твою мать, чем? Снежной пустыней? Морозом, доходящим до минус сорока? Или полярным днём, который сейчас на пике? Или же пониманием того, что в случае чего — они оторваны от всего мира и им придётся положиться на свои силы?»       От плохих мыслей Антона вновь отвлекает лёгкое головокружение, и он наобум хватается рукой за плечо друга. Димка вновь-таки без слов понимает происходящее, и цокает, быстрее начиная идти, присматривая за Шастом, чтобы тот не ебнулся в снег своей мордахой, ибо вряд ли Тохе будет в кайф обмороженное лицо и список мазей, даже если из-за этого его вернут на Большую землю.       Здание столовой находится куда ближе, нежели штаб, в котором им предстоит работать. Точнее, работать Антону, ведь Димка, как биолог, будет выезжать в поле, так сказать. Он хватается за толстую ручку металлической двери и пропускает друга первым. Антон расслабленно выдыхает, когда подпирает спиной стенку.       — О, а мы уже собирались кого-то за вами отправлять, — улыбается Ирина, замечая пару друзей в проходе. — Что? Акклиматизация? — сочувствующе спрашивает она у Антона, хотя и так понятно, что с ним. — Ничего, сейчас отогреешься, полегчает, тут не такой воздух тяжёлый, кактусы спасают, — со смешком тянет она, и Дима подхватывает её смех, снимая с себя верхнюю одежду. Шастун пытается улыбнуться не кисло, но получается ровно диаметрально. — Терпи, казак, атаманом будешь, — подмигивает ободряюще она, невзирая на пессимизм парня.       И Антон искренне не понимает, как можно быть такой милой к практически незнакомому человеку. Ира не светится изнутри, как можно подумать, впервые взглянув на эту девушку, да и взгляд у неё не озорной. Нет. Лишь понимающий, но это понимание Шасту до одного места, прочем, как и его нахождение здесь.       — Давай курточку…       — Конечно, я сейчас… Блядь!..       Голос парня неожиданно срывается, наполняя маленький проход эхом. Ира испуганно отпрыгивает, когда попытка помочь снять верхнюю одежду вялому парню внезапно превращается в его резкое дергание и повышенный тон. Антон выпускает одежду из рук и пятится назад, испуганным взглядом глядя на свою ладонь, которой дотронулись пальцы девушки — и плевать, что в блядской попытке помочь. Чувство, словно его замарали грязью, неприятно липнет внутри и заглушает здравый смысл, который, как всегда, даёт по съёбам в такие моменты.       — Прости, я что-то?..       — Нет, Ир, всё хорошо. Не принимай на свой счёт, мы… — Позов бросает настороженный взгляд на лучшего друга и устало вздыхает. — Мы сейчас, хорошо?       Девушка странно кивает. Она не дожидается благодарности и просто упорхает куда-то с их верхней одеждой, в то время как Дима потирает переносицу двумя пальцами, опуская взгляд в пол. Антон всё также глупо глядит на свою ладонь, словно на месте той выросла клешня, и Позов про себя невесело отмечает, что хоть нет истерики, от которых он не мог избавиться долгие два с половиной месяца.       — Искренне до сих пор не понимаю, как ты тесты прошёл, — шепчет себе под нос Дима, пытаясь игнорировать тот факт, что всё же государству глубоко посрать на душевное состояние полярников — главное, чтобы психологически могли четыре месяца практически что отшельничества выдержать, ну и с секирой за остальными не бегали. Если по двум пунктам проходишь — значит годен. Он выдыхает, а после аккуратно сжимает плечо друга в том месте, где слой одежды самый толстый. — Эй, Тох, это всего лишь Ира, всё хорошо. Слышишь?       Голос друга действует успокаивающе, пробиваясь сквозь стену, которую Антон уже кирпич за кирпичом успевает выстроить внутри. Строитель, блядь. Он заторможенно моргает, а после медленно переводит взгляд на мужчину. Знает, помнит и верит: даже в самом большом отчаянии тот всё равно ему ничего не сделает. Дима друг.       — Прости, я просто… — Шастун пытается оправдаться, давясь воздухом, но Позову оправдания искренне не нужны. Он не без сожаления и так понимает, что происходит.       — Успокойсь, — как-то по-отцовски говорит он, некрепко сжимая плечо друга в ободряющем жесте, но даже на это Антон бросает настороженный взгляд. — Из-за резкой смены не только организм тебя подводит, но и практически восстановленная менталка решила тебе ручкой помахать, улепётывая нахуй, — как-то невесело подводит итог друг. — Ладно, помни, что тут тебе ничего не грозит, — дожидается согласного кивка. — Пойдём.       Антон послушно идёт на Димой, пытаясь не думать о тактильном контакте в целом. Организм, видимо, решая извиниться за резкий выпад в сторону ни в чём не повинной Ирины, отвлекает его на борьбу с ебучими вспышками в глазах. Но как можно бороться с тем, что не контролируешь? Лишь сесть на вездеход и припеваючи в сторону Африки. Но Шаст умный парень, он знает, что белые медведи в Арктике, а пингвины в Антарктиде, а ещё то, что его точно домой не отправят.       Столовая сама по себе небольшая, прямоугольная, лишь с тремя небольшими окнами, подле которых стоит по квадратному столу. Видимо, их всего штук шесть в общем, но остальные сдвинуты в один большой, накрытый по случаю приветствия. Быть честным, будь Антон в более лучшем состоянии (не хотел выблевать печень из-за радужного приветствия Антарктиды), то он бы с удовольствием накинулся на еду, ведь есть он любит больше сигареты — а он знает, чем жертвует в этом выборе.       Стены болотного цвета в свете плоских ламп, соединенных старой проводкой, отдают желтизной, от которой глаза лишь больше болят. На них хочется надавить, чтобы искры сверкали, но Антону вроде как ещё нужно зрение, да и по сути ничего не изменится.       Димка без слов суёт ему в руки стакан прохладной воды, и Шастун смотрит на него так, словно тот Бог, ну или, по крайней мере, Посейдон на пенсии и без трезубца — и слава богу, иначе этот бы посох был постоянно в его заднице за все косяки. По крайней мере, он не удивится, если друг обладает какими-то силами, иначе нужно как-то объяснить его слабое зрение с самого детства. Ванга, блядь.       Вода помогает прийти в себя, и Антон наконец-то может рассмотреть собравшихся людей. Их экспедиция маленькая — людей десять где-то, ну и минус Шеминов, которого точно увезут домой, ведь состояние дерьмо настолько, что тут даже не присутствует. И тут парень даже не знает, завидует или сочувствует знакомому: с одной стороны — дом, пускай от которого он бежит, а со второй — кровище из носа и, Антон уверен, чувство, словно твоя голова разламывается на две части и всё это под соусом из писка в ушах и вспышек в глазах.       Шастун замечает в дальнем угле Макара, говорящего с каким-то рыжим парнем, видимо, уже живущим на станции, и не может не удивиться лёгкости их общения. Только поворачивается к Диме, чтобы обсудить это, как замечает его в компании мужчины со странной причёской в виде хвостика и миловидной девушки, что-то тихо рассказывающей. Он чувствует себя преданным, и запивает это чувство большими глотками воды, даже не пытаясь представить, что это водка — он же не еблан.       Ира весело говорит всем присаживаться, и ребята, до этого вообще не задумывающиеся о непосредственном нахождении здесь, спешат занять, видимо, свои места. Антон чувствует себя новеньким, пришедшим в класс впервые — нихера не знает и не понимает, боится и звук пискнуть, чтобы не зачморили — конечно, вряд ли такое сделают столь взрослые и серьёзные люди, но всё же тот детский страх, словно чёрная дыра, неприятно разрастается внутри.       Благо, что Димку знает, поэтому и хватается за него, словно за спасательный круг, не отступая — присаживается рядом, словно ребёнок с отцом на застолье в гостях далёких родственников, которых никогда до этого не видел и вряд ли когда-нибудь ещё увидит. Да и которые по сути тебе не всрались, как и ты им.       — Так, прошу немножечко внимания, друзья, — привлекает к себе внимание вышедший, видимо, из кухни Павел Алексеевич.       Он останавливается посреди столовки и оборачивается на жену, семенящую за ним, а также мужчину тридцати лет со слишком чистым взглядом, который, словно осколок стекла, врезается в Антона. Он наблюдает за тем, как незнакомец присаживается по правую руку от Паши, безразлично открывает пиво, совсем не заботясь о том, что внимание нужно уделить начальнику станции по его просьбе, и делает глоток. Антон встряхивает головой, когда чувствует толчок в бок от Димы. Устало он глядит на Павла Алексеевича. На его лице лёгкая улыбка, в руке полувыпитая бутылка пива, глаза блестят и словно по-отцовски обводят каждого члена новоприбывшей экспедиции.       — Я рад приветствовать каждого из вас на этой станции. Если вы здесь — это уже значит, что я вновь буду опекаться профессионалами своего дела. Правда, без лукавства, то, что вы делаете для нашей планеты, причём в такой заднице — многого стоит, и каждому из вас нужно если не памятник поставить, так хоть айсберги назвать, — по столу слышатся смешки, и Антон совсем не понимает веселья этой фразы. — Я надеюсь, что ваше пребывание здесь будет комфортным, и постараюсь организовать для этого все нужные условия, — мужчина говорит это расслабленно, но так уверенно, что Шаст невольно верит, что так оно и будет, и пускай ему придётся разбиться в лепёшку. — Ближайшие четыре месяца мы с вами одна большая семья…       — Шведская? — со смешком кто-то бросает с другого конца стола, и Антон пытается высмотреть этого шутника. Павел на пару мгновений тушуется, также пытаясь найти взглядом выскочку, а после расплывается в тёплой улыбке.       — Ну для кого как, — натыкаясь на озорной взгляд карих глаз, со смешком добавляет он. — Рад вновь видеть, Матвиеныч, — Добровольский слегка взмахивает своим пивом, словно чокаясь, а после вновь переключает взгляд на всех. — Мы семья, нас всего двенадцать человек, которые должны безоговорочно друг другу доверять и помогать, — то ли у Антона паранойя, то ли Пашу просто поставили в известность о его особом члене новой экспедиции, но на этих словах он с некой лёгкой усмешкой, но не без давления смотрит прямо на него. — Если кто-то с чем-то не справляется или что случилось — не проживаем одни, просим помощи, ибо это… Это не слабость, особенно в такой заднице мира, в которой сейчас находимся мы с вами, — улыбается он, смешливо морщаясь на недовольный толчок в бок от своей жены.       — Никакая это не задница мира, Паш, просто… просто её исток, застывший в вечных льдах.       — Как скажешь, любовь моя, — весело отзывается мужчина, едва ли мазнув взглядом по женщине. Антон не сдерживается от смешка, впрочем, как и все, и понимает, что под крылом этой семейной парочки не будет скучно. Особенно когда Ляйсан возмущённо цокает и, видимо, очень больно вновь щипает мужа за бок. Тот морщится, а после лишь выше поднимает свою бутылку пива. — За хорошую экспедицию! — все дружно отзываются, берясь за своё пиво, которое, к своему слишком рассеянному состоянию, Антон замечает не сразу. — Всем приятного ужина, — наконец-то заканчивает свой недотост-недоинструктаж начальник станции и присаживается за стол.       Ужин протекает спокойно, в дружественной атмосфере, в которую Антон просто-напросто не попадает. Чувство всратое, и не только из-за физического состояния, но и оттого, что он в самом деле словно ребёнок на взрослом застолье: все друг друга знают, шутят, вспоминают прошлые экспедиции, даже Димка задорно перекидывается фразами с тем шутником, перебившим Павла Алексеевича, и практически не обращает на него внимания.       Впрочем, Антон и не слишком спешит влиться в разговор, лениво поедает салат из капусты и внимательным взглядом скользит по каждому. Никто не интересен настолько, чтобы часами пялиться в профиль и изучать. Обычные, простецкие мужчины и девушки, которых Шаст искренне не понимает — это насколько же они любят свою работу, что отправились к чёрту на куличики.       Нельзя сказать, что парень не в восторге от своей научной деятельности, но он бы никогда не променял тепло Воронежа и высокотехнологичность своей лаборатории на веющий холодом лишь от одного названия Южный полюс, если бы Жизнь не заставила.       Гоповатый на вид Антон, которому бы пиво пить у подъезда, сёмки лускать да малышню пугать, на самом деле с самого детства тянулся к науке, а именно к химии, которую все в его окружении до восемнадцати лет не то что не любили, они откровенно презирали, скуривая учебники. Нет, Антон тоже любил курнуть, но не святое из святых трогать? А вот учебник по обществознанию…       — Тош, тебе стоит съесть мясо, ибо без него загнёшься, — наклоняясь через стол чуть ближе к нему, поучительно шепчет Ира, кивая на добряцкий стейк. — Тут за калориями нужно следить.       Парень опускает взгляд на нетронутую свинину, от которой тошнота лишь новой волной поднимается к горлу, и сдавленно с невероятными усилиями сглатывает ставший посреди комок. С некой надеждой он переводит взгляд на знакомую, словно та сейчас скажет: «Да ладно, я пошутила, первые дни можешь вообще воздухом питаться», и сама съест его порцию.       — Прекрасно тебя понимаю, я в первый день думала, что индюшатина верхом пойдёт, но поверь, тошнота не рвота, её можно сдержать.       «Тошнота не рвота, её можно сдержать» — мысленно повторяет Антон, пытаясь прочувствовать всю глубину этой фразы. Нет, серьёзно, будь у него какой-то твиттер, он бы обязательно поделился этой мыслью со своими подписчиками, получив восторженные репосты, а если бы услышал её раньше, то был бы тем самым бухающим старейшиной на студенческих вечеринках, которого знают и уважают все, каждый раз прося привести их отключенного друга в чувства. Но у него ничего нет, кроме закрытой страницы в инстаграме и куска свинины в тарелке. Да и в универе он был как раз тем самым другом в отключке в каких-то ебенях.       Давясь мясом и пытаясь не думать о том, что если начнёт блевать, то опять пострадает Кузнецова, Антон считает минуты до окончания этого торжества. Нет, ему приятен радушный приём, но и поахуевать от происходящего тоже хочется. В тишине, в одиночестве, матерясь на полярный день.       Впрочем, то ли Бог к нему сегодня благосклонен, то ли он настолько включил свою апатичность, что и сам не замечает, как все разбредаются из-за стола по углам и маленьким компаниям, всё также что-то обсуждая. Антон вздрагивает от неожиданности, когда рядом плюхается Ира со слишком милой улыбкой и явными намерениями подружиться ближе.       — Не помешаю?       — Нет.       Антон не лукавит, девушка вправду ему не мешает, он всего лишь просто хотел съебаться и уснуть.       — Слушай, ты прости, что я так… м-м-м… странно отреагировал, — начинает первым Шастун, понимая, что извиниться всё же стоит. Ну или, как минимум, внести немного ясности в свой образ, который в глазах Кузнецовой, наверное, уже полностью конченый. — Я не слишком тактильный человек и… — подбирать слова, чтобы не лгать, а сказать завуалированную правду, оказывается куда проще, и он делает про себя вывод, что первой книгой, которую от скуки он прочтёт тут, будет словарь Ожегова для пополнения словарного запаса.       — Можешь не объясняться, я поняла, — мягко обрывает его девушка, неуверенно, но приободряюще кладя руку чуть выше плеча, где нет открытых участков кожи. Шаст тотчас глядит на это нечитаемым взглядом, и она всё же убирает ладонь, поджимая губы в тонкую линию то ли от своего разочарования, то ли от сочувствия.       «И вправду, видимо, понимает… Неужели у меня, блядь, на лице написано?» — как-то горько про себя усмехается парень, а после делает глоток пива, словно заливая ментальные проблемы.       — Давай я тебе о тех, кто уже тут живёт, расскажу? — внезапно предлагает она, и Антон понимает, что это куда лучше, нежели неприятная тишина, но хуже, нежели его комнатушка и кровать. Но отказывать Шаст не умеет — опыт показал. — Смотри, на постоянной основе тут живут Паша и Ляйсан — они наши папа и мама, считай, и отношение у них к нам такое же: за каждого переживают, словно мы их детки, поэтому если получишь по шапке за то, что не надел шапку даже для малейшей перебежки, не удивляйся, — Ира широко улыбается и начинает невпопад тараторить, когда видит кивок головой от собеседника. — Окс, я и Даня приехали на год и уедем на месяц позднее вас. Окс — врач, и они с Лясей следят за нашим здоровьем, делают постоянно диагностику и выбивают у начальства, чтобы нам привозили фрукты и овощи чаще, чем это возможно. Да и вообще витамины в целом. Они пиздец какие боевые у нас.       Антон уже более заинтересованно глядит на русоволосую девушку, говорящую о чем-то с Макаром, и не может не улыбнуться сказанному Ирой. Почему-то его конченая фантазия подкидывает сцену, где столь миниатюрная, милая девчушка с губами-бантиками кроет матом ААНИИ, временами оря: «Яйца! Мне нужны яйца!» Он не удерживается от краткого смешка, но Ира слишком увлечена рассказами о других.       — Даня — метеоролог, и, можно сказать, наш программист, шарит во всём, где есть коды. Мы с ним знакомы с первого курса универа, уже восемь лет, получается… — Шаст переводит взгляд на рыжего парня из всё той же компании. Только сейчас он видит россыпь веснушек и озорной взгляд. — Он весёлый, может рассмешить, а ещё послать нахуй, когда не в настроении, ибо в который раз поссорится со своей девушкой, — последнее объяснение она произносит как-то разочарованно и с оттенком неприязни к этой самой девушке. Будь Антон немного сговорчивее и эмпатичней, то обязательно поинтересовался, что не так. Но у него и так башка полна своими тараканами, отчего лишь молчит, задумчиво изучая парня. — Ну а я — гляциолог, — как нечто неважное отмахивается Кузнецова и делает глоток из своей практически допитой бутылки.       — Оу, ледники? — с неподдельным удивлением уточняет Шаст, даже соизволив повернуться к ней. — Никогда бы не подумал, — искренне признается он и чувствует себя крайне тупо. Если Ира уже здесь, значит она, как минимум, уже человек науки и имеет редкую специальность.       — Разве по мне не видно, что у меня сердце ледяное? — в шутку игриво уточняет она, наклоняясь ближе, чем было позволительно. Но Антон на это совсем не теряется, заливаясь негромким, но искренним смехом. — Ну Макара ты знаешь — он механик, а остальные и для меня пока загадка, — первой сводя смех на нет, заканчивает Ирина, и залпом допивает остатки выпивки.       Антону странно. Несмотря на адскую усталость и желание упиздохать отсюда куда подальше (тут он просто выёбывается, единственное, куда он может уйти — его комнатушка три на три, но не суть), парню становится невольно спокойнее, и даже тошнота, которая долгое время не отпускала, куда-то пропадает, оставляя вместо себя лёгкое гудение головы и переодические вспышки в глазах.       Он успокаивается и позволяет, наверное, впервые за долгое время себе хоть немного расслабиться, не боясь того, что его личные границы нарушат. С Ирой легко, а это уже большой плюс в сторону их возможной дружбы. Антон слегка покачивает головой, сводя смех на нет. Глаза бегают по остальным, совсем не желая слушаться хозяина и концентрироваться хотя бы на чём-то.       Невольно взгляд натыкается на голубые глаза, которые его едва ли смазывают вниманием. Мужчина о чём-то говорит с Пашей, не выражая практически никаких эмоций, лишь по подрагивающим уголкам губ можно понять, что тема упирается во что-то смешное.       — А это кто?.. — наконец-то беря себя в руки и кивая на мужчину, с которым только попрощался Павел Алексеевич, негромко спрашивает Антон. — Я не помню, чтобы он с нами приехал, — словно в оправдание своего интереса добавляет он.       — А, — словно вспоминая что-то забытое, кивает она, наклоняясь как можно ближе. — Это Арсений, как я уже говорила, он гидролог, и он уже здесь пятую экспедицию, последние два года так вообще практически тут живёт, ни разу домой не возвращался, — заговорщицки шепчет на ухо Ира, а Антон внимательно глядит на молчаливо и одиноко сидящего в дальнем углу мужчину с бутылкой Бада. — Вообще, по правилам, ему давно пора на Большую землю, но каждый раз Павел Алексеевич заступается перед начальством и просит отсрочить отъезд. Никто не знает, почему, но их дружбе уже по большей мере двадцать лет, поэтому…       Кузнецова смолкает, делая глоток его пива, даже не спросив разрешение, но Антону как-то похуй. Антон продолжает глядеть на мужчину, изучая. Он искренне пытается найти хоть что-то особенное, но этот Арсений крайне обычный, не считая его взгляда, которым тот уже успел отметиться. Тёмные волосы, лёгкая щетина, естественная бледность, которая в конкурентах имеет лишь снег, нос кнопкой, тонкие губы. Единственное, что Шастун может добавить к психологическому портрету — это нервозность, ибо тот неосознанно выстукивает странный ритм на поверхности стола безымянным пальцем, на котором сверкает обручальное кольцо.       — А как он… ну, по общению? — запинаясь, спрашивает парень, чем пугает застывшую Иру. Она глядела куда-то в сторону ребят, также пребывая в своих мыслях.       — Ну-у-у… — девушка кривится, и это уже многое Антону говорит. — Он не отказывает в помощи, но дружбу с ним не заведёшь. Лишь Пашу с Лясей можно в его компании увидеть, а ещё Матвиенко — они все из одного города или что-то такое…       — То есть соседской дружбы у нас не получится?       — Не-а, — усмехается девушка и вновь делает глоток из его бутылки. Антон досадно хнычет, а после делает невольный вывод: раз блоки делятся на три комнаты, а Шеминова увозят обратно, они остаются лишь вдвоём в левом крыле, и пойти за солью (бля, ну мало ли зачем она ему понадобится) он сумеет лишь к Попову.       — Это мы ещё посмотрим, — с удивительной для себя решимостью выдаёт Шастун и встаёт из-за стола. Он не успевает понять и найти объяснение своему порыву. По крайней мере, за те восемь секунд, которые Антон преодолевает разделяющее их расстояние, он вообще ни о чём не думает.       Пусто. Ничего. В голове ветер.       Он останавливается около стола и сводит брови к переносице, когда мужчина даже заинтересованно не оборачивается к нему. Впрочем, плевать, это даёт ему возможность получше рассмотреть его профиль вблизи: тонкие губы, слегка выпирающий лоб, на которую падает густая чёлка, нос кнопкой и густые ресницы, как и у большинства парней. Не то чтобы Шаст на парней часто залипал, но от скуки (пизди больше) приходилось.       — Привет, — доброжелательно бросает Антон, на пару секунд подвисая — ждёт, пока этот самый сосед обратит на него своё драгоценное внимание. Мужчина не спешит, да и не слишком горит желанием, судя по всему. Но Антона это мало ебёт, у него одно желание — познакомиться, и он это сделает, невзирая ни на что. Причём такое желание у него за последнее время возникало крайне редко — аж целых ноль раз.       — Привет, — безэмоционально бросает тот, едва ли поднимая на него взгляд. Антон крайне благодарен за то, что мужчине также абсолютно похуй, отчего даже не протягивает руку для рукопожатия, ибо это было крайне проблематично, учитывая его проблемы.       — Я присяду? — Арсений лишь вскидывает плечами, мол говоря «если хочешь». — Я — Антон, и мы с тобой соседи по блоку, — словно это должно хоть как-то принести доброжелательности и лёгкости в их атмосферу, начинает Антон, пытаясь не робеть под его пронзительным, пускай и безразличным взглядом, — решил, что нужно познакомиться. Всё же Шеминова увезут обратно. И мы будем вдвоём, а вдруг что и…       — Что «вдруг что»? — внезапно спрашивает Арсений, слегка хмуря свои брови. Взгляд настолько прямой и вопросительный, что Шаст чувствует себя максимально нашкодившим ребёнком.       — Ну, например… плохо станет или свет выключат… — Антон и сам понимает насколько бредово звучат его причины «дружить». Стоп, а в какой момент «общаться» изменилось на «дружить»?       — Если станет плохо — не переживай, я пойму, ибо за те три часа, которые я был по соседству, ты шумел, словно радиоактивный самолёт, и я умею оказывать первую помощь, — голос Попова размеренный, в некоем понимании ленивый, дающий понять, что Антону тут делают одолжение, отвечая. Но он не успевает и обозлиться, ведь не понимает, на что именно кидать претензии: что его попрекнули в том, что он шумный (что, конечно, блядь, неправда), или в том, что с ним говорят, будто он представляет из себя кучу отборного (и то не факт) дерьма. — А свет у нас выключить… это невозможно.       Антон чувствует себя обосрано. Слабые аргументы мужчина разбивает в пух и прах, одним лишь взглядом заставляет понять, что ему отнюдь не рады да и плевать он хотел хотя бы на соседскую дружбу с ним. Бля, да его так не футболила даже Анюта в старших классах, а она была — на минуточку, между прочим, — королевой школы и просто той ещё сукой, залезть в трусы которой хотели все.       — Я просто предположил и…       Шастун не смелый герой из фильмов, который, пережив много всякого дерьма, и дальше рвётся в бой. Он до сих пор ахуевает от того, что решился на такой шаг и оказался в Антарктиде — это вправду для него большое достижение, — но этого уже достаточно, чтобы свернуть шарманку и закрыться в себе, успокаивая тем, что он и так молодец. Поэтому сейчас, когда голубые глаза горят неким презрением, а собеседник всем своим видом показывает, что ему не интересен ни он, ни этот глупый разговор, Антон понимает, что все его жизненные силы на нуле. Он не готов пересиливать себя из-за какого-то упёртого закрытого барана. Ему нахуй это просто не сдалось.       — Слушай, Антон, — со вздохом прерывает несостоявшийся поток мыслей мужчина, — ты выбрал херового человека для разговора и ещё херовей для дружбы, поэтому прости, но не лезь ко мне. Хорошо?       — Но как же то, что сказал Паве…       — Могу заверить, что на меня это не распространяется, — как-то криво усмехается Арсений, и Шасту крайне не нравится эти проблески горькости в его невероятно голубых глазах, которые он может сравнить лишь с Байкалом — однажды ему посчастливилось съездить туда в командировку. — Поэтому доброй ночи, сосед.       И не дожидаясь никаких прощальных слов со стороны Антона, Попов подхватывается на ноги и уходит прочь, даже не забирая с собой недопитую бутылку пива, что в понимании Антона крайняя степень раздражительности и уверенности в своих словах.       Парень недоумённо хнычет, а после ловит взгляд Иры. Она лишь вскидывает плечами, мол, вот он — обычный Арс, а после и сама отправляется куда-то в неизвестном направлении.       Шастун не тупой и не тугодоходящий, но сейчас, анализируя мужчину, который чётко проговорил о том, чтобы тот к нему не лез, ему кажется, что он нихуя не понимает. Ну или не хочет этого делать.

***

      Первая и вторая недели работы протекают крайне спокойно, но сложно.       Ира показывает ему его рабочее место, даёт пароли от всех компьютеров и отсеков, постоянно шутит и разряжает обстановку, его лёгкое неумение, точнее, волнение от такой важной ноши, и не даёт унывать. Первые дни Кузнецова работала бок о бок с ним, а после, всё же полная акклиматизация в работе прошла, и она вернулась к своим полевым исследованиям на пару с Серёжей.       Но Антону не скучно: с ним в соседней лаборатории работает Даня, маты которого каждое утро уже звучат, как гимн СССР по радио в соответствующие года. Шаст не против, а порой, когда он пытается понять записи предыдущих геохимиков, с удовольствием подпевает в утреннем марафоне. Поперечный, оказывается, довольно смешной парень, всё как и говорила Ира.       Со своим соседом Антон практически не пересекается из-за разных режимов: точнее, у него его практически нет, и весь день он просиживает жопу в лаборатории, а Арсений, как гидролог, работающий в полевых условиях, имеет чёткий режим:       — в 8 утра будит радист, который по связи сообщает, какая сегодня погода.       — 8:30 — завтрак.       — 10 часов — выезд на лёд. Заранее надо собраться и завести снегоход. Обязательно нужно взять с собой ружьё, ракетницы и рации. Если выезд дальний, то не забыть спутниковый телефон. Во время полярной ночи — фонарик.       — 14 часов — обед. После него работа на станции: обрабатываем данные с приборов, пишутся отчёты.       — 18:00 — ужин, а дальше свободное время.              Не нужно думать, что Шастун настолько помешан на своём соседе, что выучил режим. Нихуя. Просто Ира и Дима работают по такому же плану. К слову, последний и состоит в паре с Арсением, время от времени выезжая с Серёгой.       Сегодня планы Антона немного сдвигаются, и отнюдь не из-за его любимого ебланства работы и накопления образцов. В лабораторию просто заглядывает Ляйсан, чтобы проверить его симптомы акклиматизации, которые, к слову, никак не исчезают и которые Антон всё ещё ебал в рот. Они даже не уменьшаются в размере, просто парень привыкает к гудящей голове и светомузыке, которую устраивает его зрение. После ободряющих слов, что всё уже куда лучше, нежели в первый день, и его мысленного сарказма женщина передаёт, что Паша просил его зайти в кабинет.       Шаст умный парень, он знает, что в Антарктиде существует единственная река — Оникс, и она течёт всего шестьдесят дней в году, а ещё то, что Павел Алексеевич вызывает его не как начальник станции из-за его возможных проёбов (всего неделя прошла, он толком не знает, где все реактивы лежат, какие проёбы?), а как психолог.       Разговор Антон решает не откладывать, ибо, как известно, перед Смертью не надышишься.       Стоя перед кабинетом Добровольского, он ощущает флешбеки, как впервые оказался на приёме у психолога после того случая. Его потряхивает, а желание упиздохать в какой-то чулан и спрятаться куда выше, нежели курить, хотя они где-то на одном уровне, и Антон едва ли себе отказывает в этих желаниях.       Стучит трижды, а после аккуратно открывает дверь, заглядывая внутрь.       Шастун не понимает, чего ожидает, но увиденное точно этому не соответствует: небольшой кабинет без лишнего хлама и мебели. Один стол, два кресла, на одном из которых восседает хозяин кабинета, небольшая софа и старый, допотопный сервант с бумагами, видимо, не прошедший лишь воду; одно маленькое окно, такое же, как и везде, и синие стены — где-то он вычитал, что этот цвет успокаивает.       — Доброе утро. Вы просили прийти?       — А, Антон, проходи-проходи, садись, — тут же мягко улыбается Павел Алексеевич, подманивая рукой, в которой покоится ручка. — Я вот сейчас только ведомость до конца заполню, и мы приступим…       «Приступим, блядь, к чему?» — озлобленно рычит внутренний голос, моментально становясь в штыки. Парень напрягается, аккуратно опускаясь в кресло, которое оказывается крайне мягким и новым, несмотря на вид просто-таки орущий: «Мэйд ин СССР, йопта».       Мужчина заканчивает за пару минут, откладывает бумаги и лишь шире улыбается, глядя на парня. За это время Антон не подаёт и звука — раздумывает над тем, как в этот раз ему будуть капать на мозги. Хотя Добровольский вроде адекватный и в душу с расспросами лезть не будет, по крайней мере, Антон хочет в это верить. Это всегда у него получается лучше всего (остаётся).       — Антон, — и вот уже первый звоночек, который парень тут же принимает во внимание: таким тоном говорят лишь с душевнобольными, — меня поставили в известность о твоих… психологических проблемах…       — У меня их нет, Павел Алексеевич, иначе бы я тут не находился, — аккуратно обрывает Шастун, пытаясь выглядеть как можно более спокойным. Ну это действительно правда, хуй бы его кто сюда пустил, имей он мечты спустить с кого-то шкуру, сделать плащ и отметить всё это сердцем на гриле. Но таких мыслей у парня нет, точно так же, как и желания возвращаться к тому, отчего бежит изначально. Он за тридевять земель свалил, чтобы о случившемся не думать.       — Это да, ты прошёл все тесты, но проблема в другом, и мы оба это понимаем, — мужчина выстукивает ручкой по поверхности стола совсем неосознанно, и Шаст едва ли удерживается, что не сыронизировать наподобие: «это у кого из нас ещё, блядь, проблемы».       — То есть это для Вас…       — Тебя, — машинально поправляет мужчина, исподлобья изучая геохимика.       — Для тебя это проблема?       — Понимаешь, Шастун, тут не особо я, как наше государство давит, — честно, как на духу выдаёт он. И Антон благодарен за отсутствие презрения, благодарен за искренность. — Быть честным, мне всё равно, кто, с кем и как, но устав и…       — Не волнуйтесь, я вряд ли… — Антон запинается на полуслове, понимая, что сказать следующее — значит подписать себя на вечные сеансы, по крайней мере, до конца пребывания здесь. Но выбора нет, как и понимания: а какого хуя он вообще тут делает? — У меня проблемы с тактильными контактами из-за…       — Понял, — кратко обрывает Паша, не отводя внимательного взгляд в сторону. Парень знает, что психологи так устанавливают контакт и показывают, что им можно доверять, им не противно и они готовы помочь, но ему похер. Антон искренне благодарен за старание. — Просто хочу сказать, что мои двери для тебя всегда открыты.       — Спасибо.       Повисает недолгое молчание, и для клише не хватает лишь тиканья настенных часов. Благо, что у Добровольского электронные. Антон чувствует прямой взгляд на себе, но не может ответить тем же. Глядит на свои пальцы, сложенные в замке на коленях, и повторяет про себя, словно мантру: «Ничего страшного не происходит. Ты просто поменял окружающую среду, как и советовал психолог…»       — А ты… А ты вообще с кем-то подружился?.. Ну в плане… — мужчина жмурится, понимая, что сказал глупость, а после спешит объяснится, — вне лаборатории.       — Вы говорите…       — Ты.       — Ты говоришь так, будто здесь большой выбор, — невесело улыбается Антон, тут же опуская взгляд чуть ниже психолога в стол. — Ну… Помимо Димы, затянувшего меня сюда, с Ирой — она прикольная и… понимающая, да с Даней могу парочкой слов перекинуться на ужине, а так… — он ведёт плечами, словно давая понять, что не знает, что ещё больше сказать. Паша понимающе кивает пару раз, неосознанно крутя в руках ручку.       — Ещё и с соседом тебе не особо повезло, — с каким-то недовольным вздохом заканчивает мысль Антона он, откидываясь на спинку кресла.       — Но разве Арсений не ва… твой друг?       — Мой, — усмехается Паша, — поэтому и говорю, что не повезло, — и впервые за этот разговор Антон видит, как дрогают уголки губ мужчины, говоря о том, что он если не врёт, то лукавит или недоговаривает. Но Шаст и не думает обижаться, всё же это левый человек, не имеющий к нему никакого отношения. Психологу главное не врать своему пациенту о нём же, а об остальных — он не обязан. Особенно если это его близкий друг.       — И ты, естественно, ничего про него не расскажешь?       — Не имею права.       — Понимаю, дружба.       — Нет, лечебная тайна.       Антон ахуевает. В который раз за последние два месяца. В упор глядит на серьёзного психолога, глупо моргает время от времени и пытается правильно усвоить новую информацию о недружелюбном соседе, который едва ли выдавливает по утрам из себя сухое приветствие.       Если лечебная тайна — это значит, что он не один такой здесь психически неуравновешенный счастливчик, которому государство дало путёвку к чёрту на куличики. Почему-то эта мысль греет, и Антоша вновь загорается идеей завести дружбу, ведь такие, как он, должны держаться вместе (но, главное, не за руки).       Прежде чем парень успевает сформулировать вопрос, Паша подаётся вперёд, складывая локти на столе. Брови расслабляются, от взгляда веет теплотой, а голос звучит едва слышно:       — Антон, я не буду настаивать на постоянных сеансах, потому что видно, что они тебе не всрались так же, как и мне — насильно мил не будешь, — Шастун не знает, существует ли бог, но сейчас ему кажется, что это напротив сидящий мужчина. Уж слишком он чувствует его желания и мысли. — Захочешь — сам придёшь. Повторюсь, что мои двери для тебя всегда открыты, — они оба невольно обращают внимание на металлические двери, а после вновь переглядываются. — Не знаю, любишь ли ты говорить, но я очень люблю слушать. Могу заверить, что любые сплетни останутся лишь в стенах этого кабинета.       — Хочешь, чтобы я с тобой обсуждал своих коллег?       — Хочу, чтобы обсуждал хоть что-то, — спокойно отбивает не слишком выраженный выпад Шастуна Паша, пожимая плечами. — Хотя, какие сплетни на станции, так ведь? — в его голосе улавливаются странные нотки лукавства и вот этого оттенка, что тот знает то, что Антону ещё неизвестно. — Знаешь, я люблю ещё про себя говорить, что советчик я — херовый, а слушатель — хороший.       — Но ты же психолог.       — Вот именно, я знаю о чём говорю, — Паша подмигивает, приподнимая уголки губ, а Антон живо и искренне смеётся.       Впервые за долгое время прерогатива сеансов не кажется ему каторгой.