Глава вторая, или Антон едва ли не откидывает коньки
20 февраля 2022 г., 18:00
Третья неделя начинается с очень хорошей новости. Точнее, так думают Ирка и Дима, которые с большой радостью ставят его в известность, что им понадобится его помощь непосредственно в полевых условиях: они будут спускаться на триста пятьдесят метров вниз по близнаходящейся пещере, чтобы провести анализ среды, в которой формируется озеро, и некоторые вещества трудно доставить в том виде, в каком они есть в природе, отчего его лаборатория переносится.
Антон рад. Необычайно. А ещё Антон клянёт свою жизнь, впервые поднимая свою задницу в шесть утра. Нет, конечно, он привык рано вставать, ведь режим, пусть и размытый, но он есть. Просто обычно парень подрывается за полчаса до выхода, в восемь, как раз успевает одеться и выпорхнуть в столовку на завтрак.
Сегодня же всё по-другому. Раиса Петровна, их единственный повар и по совместительству человек, следящий за чистотой, готовит завтрак к семи по просьбе Ирины, и Антон ест с закрытыми глазами под смешки выездной группы: Димы, Ирины, Сережи и, к его удивлению, Арсения, с которым он даже не столкнулся утром в душе.
— Ты какой-то слишком бодрый, — иронизирует Позов, по-дружески хлопая по плечу. Антон практически давится гречкой, кашляет и бросает злой взгляд на друга, искренне веря в то, что нагоняет страх. Но единственное, что он сейчас нагоняет — это желание пожалеть и сюсюкаться, ведь сонный Антон — это милый ёжик, которого бы тискать и тискать.
— Дим, прекрати, — с укоризной заступается Ира, и Шаст едва ли успевает перевести на неё благодарный взгляд, — ты его дезориентируешь.
— И ты, Брут?
Кузнецова лишь пожимает плечами, мол «не удержалась, прости», и запивает шоколад тёплым чаем. Антон устало вздыхает и продолжает запихиваться ненавистной гречкой, но слава богу, что не рисом, иначе тогда бы поездка прошла без него, а он бы опухший в лазарете лежал. Какая же, блядь, жалость.
За столом всего пять человек, но шум стоит такой, словно собрались все. Причём в разговоре участвуют лишь трое из них. Арсений, как обычно, молчит — кажется, он даже рот лишний раз не открывает, отчего и запихивается едой по максимуму, — а Антон просто хочет спать. Очень хочет. Невероятно. Адски. Невъебенчески.
А когда Шастун хочет спать, его не интересует ровным счётом ничего. Даже если метеорит будет падать — его это не ебёт, хотя, может, порадуется, ведь «на том свете отоспимся».
— Антон, а подай соль, — просит Матвиенко, и парень дёргается, на автомате наклоняясь за солонкой, стоящей на краю. Берёт аккуратно, практически за ободок, чтобы оставить как можно больше свободного места и уменьшить шанс дотронуться до чужой ладони.
— Не поздно ли? Ты практически доел, или ты решил запасы соли на чёрный день отложить?
— Заеби, Поз, — фыркает Серый, закатывая глаза, а после тянется рукой к Антону. — От души, — благодарно кивает мужчина, беря соль без единого прикосновения, и камень внутри парня падает вниз, уступая место расслаблению. Он даже не выдавливает, а искренне делает ответную улыбку.
Сначала смотрит на Матвиенко, а после, ощущая пытливый, почти что прожигающий взгляд на своём виске, переводит взгляд чуть левее, тут же сталкиваясь с глазами Арсения. Тот, понимая, что его спалили, отнюдь не тушуется, просто обжигает холодом ещё пару секунд, словно это он в выигрыше в этой ситуации, и только потом отворачивает голову.
Шаст недоумевает, и это даже убирает все остатки сна. Ведь, извините, спрашивается, а что это за нахуй, собственно? Но подумать над ответом не успевает, ведь он особо и не понимает, как оказывается на улице подле Макара, который проверяет на исправность снегоходы.
Радист радостно объявляет, что погода сегодня теплее, нежели вчера — аж целых -34 градуса по Цельсию. И Антон не без сарказма отмечает — и вправду жара, хоть купальник надевай и беги загорать.
Первый снежок, точнее ледышка, ибо снег не лепится, прилетает в поясницу и, несмотря на толстый слой одежды, болезненно ударяет. Антон с недовольством оборачивается и замечает смеющуюся Ирку, вид которой говорит: «это не я, иди нахуй, а если и я, всё равно иди нахуй».
— Ты серьёзно? — как-то устало спрашивает он, но ответом на это служит очередной небольшой кусок льда, на всех парах летящий в его сторону. Шастун успевает увернуться, а вот сидящий на корточках позади Илья — нет.
— Ой, — мило улыбается Кузнецова, ища помощь в лице Антона, но тот лишь ликующе хмычет и отступает. — Илюш, я случайно и…
— Да, конечно, — спокойно отзывается он, а сам нащупывает хоть что-то похожее на снег, — я всё понимаю.
И прежде чем девушка успевает увернуться, ей в ногу прилетает ответный удар. Ирка пищит, а после недобро сощуривает глаза и начинает наобум бросаться кусками льда, особо не заботясь тем, какие по размеру они есть и какие синяки от них могут появиться. Прилетает и Антону, который до этого лишь хохочет, словно припадочный.
Отвечать он не спешит — всё же какой-никакой джентльмен — и просто убегает от подруги. Сначала прячется за снегоходом, но, когда Макар и Ира неожиданно сплачиваются против него, хотя тот и действует по правилу «моя хата с краю, нихуя не знаю», и сам включается в игру «поставь как можно больше отметин ближнему своему».
Шастун может и сам не осознает, но он смеётся. Впервые за долгое время так искренне и беззаботно, что вновь ощущает себя под защитой мира. Он не чувствует груза на душе — не потому что привык, а потому что не помнит о нём.
И это… хорошо. Не прекрасно, не чудесно, не здорово. А просто хорошо. Словно вновь ему десять и он гоняет с парнями в футбол на заднем дворе школы по выходным, вся домашка сдана, а впереди целое лето эмоций. Антон не скучает, но бережёт, как самое важное, эти годы своей жизни.
Кузнецова пропускает тот момент, когда к ним на улицу выходит Данила, но громко кричит, ощущая снег на себе, ведь этот гений додумался осыпать её с лопаты снежной пургой. Макар и Шаст заливаются смехом, девушка пребывает в крайней степени ахуевания, а Поперечный быстро перебегает в команду Тохи.
— Ах так?! — возмущённо орёт Ирка, стряхивая всю снежную пургу со своего капюшона. — Тогда получай фашист гранату!
В руке быстро оказывается кусок льдины, которым не то что убить — им и могилу можно выкопать для трупа. Глаза Дани становятся по пять копеек, и тот быстро юркает за снегоход, оставляя Антона на произвол судьбы и расстрел злющей подруги. Солнце играет против него, ибо хуярит прямо в лицо, и не особо даже помогают очки. Он оглядывается по сторонам, но понимает, что скрыться особо негде и ничего не остаётся, кроме как молить Господа о благосклонности, а Ирку о пощаде.
Шастун вовремя пригибается, и льдина летит дальше, в стену здания. Она разбивается за сантиметров десять от открывающейся двери, отчего мелкие осколки неприятно ударяют по лицу выходящего. Кузнецова удерживается от ойканья, но за тканью тёплого розового баффа поджимает губы в тонкую линию, понимая, что сейчас ей прилетит ответочка, только в виде нравоучений.
Попов тормозит в дверях буквально на пару секунд, ощущая, как его лицо осыпается осколками, а после, пыхтя, как старый паровоз, идёт дальше, с важным видом поправляя свои перчатки. Перед глазами возникают картинки прошлого, но он упрямо гонит их прочь, не желая падать в своей депрессии куда глубже.
— Вам что, пять лет? — скорее безразлично, нежели с презрением и недовольством, бурчит Арсений, напрочь убивая всю атмосферу лёгкости, которая образовалась за игру в снежки. Ребята переглядываются, и Антон более чем уверен, что каждый из них закатил глаза за своими затемнёнными очками.
— Арс, ну чё ты как бабка? — семенит за ним Матвиенко. — Вместо занудного бубнежа лучше бы сам присоединился как в старые добрые. Всё же ты не такой старый, каким пытаешься себя выставить.
— Я не старым себя пытаюсь выставить, я просто серьёзный исследователь. Мы находимся на Полярной станции, и вместо важных дел мы играем в снежки.
Шастун странно косится на мужчину, а после замечает Поза, который замыкает колону «старших». Друг, как всегда, решает сохранять нейтралитет, пока это возможно, ведь если заведётся — пизда всем, в том числе невиновным.
— Арсений, да что ты в самом деле? Это просто игра, детская забава, — Ира недоумённо пожимает плечами. Попова странно передёргивает на предпоследнем слове, но это замечает лишь Антон, у которого крайне сильное желание послать этого душнилу в пешее эротическое. — Прости за мою оплошность, я не хотела, чтобы осколки льда попали по тебе.
— Ничего страшного, — стандартно отмахивается мужчина, подходя к снегоходу. Со слишком пафосным спокойствием он складывает вещи в багажный отсек, и у Шаста кроме как «ебучая драма квин» на ум ничего не приходит. — Ладно, давайте выдвигаться.
Но в ответ лишь напряжённая тишина. Настроение полевого исследования исчезает до того, как они садятся на снегоходы, что уже является тревожным звоночком, а в жизни Антона если что-то не задаётся с самого начала — значит и до конца эта тенденция продолжится. Пиши «пропало», в его случае просто «пиздец».
Антону не нравится Арсений. Местами, конечно, но не нравится. Эта его непонятная маска холода, которая причиняет дискомфорт не только им, но и ему самому (Антон это понимает и знает, ибо сам такой), этот его суровый взгляд ректора военной академии, от которого можно наложить кирпичей, отсутствие в компании, что можно забыть о его существовании. Это лишь малая часть, почему Попова хочется от души послать нахуй.
Но не слишком ли это лицемерно с его стороны? Шаст не знает и не хочет знать, ведь пока есть в его окружении Арсений, он не думает о своих душевных демонах. Наверняка Добровольский не зря заикнулся о том, что состояние мужчины «лечебная тайна» — хотел, чтобы Антон не чувствовал себя белой вороной здесь (иронично, учитывая, что всё вокруг белое и он, наоборот, вписывается), но это не отменяет того, что Паша, скорее всего, их обоих считает поехавшими психами.
«Весело, блядь» — угрюмо хмычет про себя Шастун, глядя в спину Арсения. И всё же каким бесячим тот ни кажется, знать причину этого всего хочется. Ведь сказал один неизвестный: «Нам, психам, нужно держаться вместе».
— Так, у нас три снегохода, поэтому Ира едет с Антоном, Дима и Серёжа вместе, ну а я отдельно на правах главного этого исследования, — даёт указания Арсений, и Шаст становится бледнее снега. Мысль о том, что ему придётся провести в дороге тридцать минут, прижимаясь к чьему-то телу, неприятным холодком отзывается внизу живота. Нет, его проблемы с тактильными ощущениями обостряются лишь тогда, когда руки или тело оголено, да и Ире он доверяет, просто… Страшно.
Добровольский ещё после первого сеанса заикнулся о том, что никто его травме потакать не будет и ему придётся бороться со своими страхами. По крайней мере, его воронежский психолог именно это и подразумевал под словами «изменить окружающую среду».
Шастун прочищает горло, а после ищет помощи в лице Димы, хмурится, видимо, сам осознавая, что не так.
— Я думал, что…
— Что? — выгибает бровь Попов, тотчас устремляя на него взгляд своих пронзительных глаз, которые сверкают голубизной даже через солнцезащитные очки. Антон смолкает, не зная, какие аргументы приводить, чтобы вся драма его жизни не вылилась в трясучку и маты из-за слишком бесячего поведения соседа.
— Пусть Шаст сам едет — у него и реактивы, и вся эта химическая лабуда, а мы ещё свои скинем, — словно между прочим предлагает Дима, и Антон не знает, получается ли, но пытается выразить всю благодарность своим взглядом. Позов хороший друг. Очень.
— Ну, если он так уж хочет, — первым отзывается Матвиенко, видимо, решаясь озвучить ответ за весь коллектив, — и никто не против, так ради бога. Я вон с Иркой поеду, — на последних словах он лукаво усмехается и обхватывает талию девушки, которая от этого лишь хохочет, а рядом стоящий Даня закатывает глаза, выражая коллективную реакцию на этот недоподкат.
— Прости, Серый, но ты со своим ростом будешь ехать с Димой, а я Арсением, — отшивать нужно ещё уметь, но Кузнецовой искренне плевать на это высказывание, ведь эта функция у неё по умолчанию. Попов не сдерживается и насмешливо приподнимает уголок губ, смотря на недовольного друга, а после опускает глаза в белоснежный снег, выедающий глаза.
— Мда, Арс, время идёт — ничего не меняется, — недовольно бурчит себе под нос Матвиеныч, поправляя очки. Попов едва ли заинтересованно возводит на него взгляд, мол «о чём ты?» — Все красотки всё равно западают на тебя.
Все невольно улыбаются этому комплименту для их местной хмурой тучи, переглядываясь. Они и близко не подозревают, какой мужчина на самом деле, не то чтобы о его молодости думать. Антон прищуривается и против солнца глядит на Арсения, понимая, что сказанное скорее правда, нежели надуманное.
Но неожиданно для всех Арсений остаётся непроницаемым и даже наоборот через пару секунд мрачнеет до состояния кочегара, вылезшего из трубы. Постепенно все сводят улыбки, искренне недоумевая, а вот Матвиеныч издаёт под нос «блядь» и уже хочет что-то сказать, как Попов просто кивает, обведя всех суровым взглядом:
— Пора ехать.
Азамат, ау.
— В смысле? — выдавливает он, окончательно растеряв все свои крупицы уверенности. Мужчина улыбается себе под нос.
— Ну я то думал, что она наконец-то это поняла и с тобой поговорила, но нет.
Двойной ахуй.
— То есть она не осознает, что влюблена в Поперечного? — заторможенно уточняет Антон, оседая в кресло.
— И всё же ты ничего не понял, — по-отцовски выдыхает Паша, склоняя подбородок к правому плечу. Антону обидно. Он вообще-то умный парень, он знает, что лёд Антарктиды отражает до 90% солнечной радиации, и материк не нагревается, а ещё знает, что тупить людям свойственно, точно так же, как и жопой слушать других.
— Так объясните, — измученно издаёт Шаст, откидываясь на спинку стула. Сейчас он не особо осознаёт, что оставил рабочее место во время работы и там в его лаборатории два разъярённых человека, которые могут разнести всё к херам — его заботит лишь жажда интереса, которую стоит утолить.
— Сам поймёшь, — тише и с этой раздражающей ноткой знания того, что Антону ещё не известно (а это пиздец как его раздражает) усмехается Паша, отмахиваясь, словно от назойливой мухи. — Лучше расскажи, как сам? Я хотел с тобой поговорить после того случая, но Ляся сказала, что если я хоть на шаг к тебе больному приближусь, то меня ожидает месяц самоудовлетворения.
— Бля-я-я, ну Павел Алексеевич, — с усмешкой тянет Антон, накрывая ладонью глаза. Все двадцать восемь лет он жил и ждал именно этого момента — можно и умирать, зная о сексуальной жизни начальника станции. Добровольский сдерживает улыбку, но губы предательски дрогают.
— Да ладно тебе, Антоша, все мы дро…
— Я отлично! — нарочно громко, пытаясь перекричать мужчину, отзывается Шастун, искренне не желая обсуждать тему секса с Добровольским. Ну ибо это как обсуждать что-то отцом: вроде и нормально, но, блядь, стыдно и неловко, отчего не только щеки, но и шея покрывается красными пятнами. — Спина, правда, болит, но всё же я ёбнулся с трехметровой высоты, поэтому неудивительно.
Паша не сдерживается и беззвучно смеётся, глядя на смущённого парня, который сейчас словно мухомор: весь красный, с небольшими островками нетронутой кожи. Вот посмотришь на него — ребёнок ребёнком, какие ещё двадцать восемь, геохимик и заместитель главы лаборатории при университете? Студентишка, курс этак первый, совсем, кажется, зелёный, лишь тоска в глубине зелёных глаз выдаёт всю разочарованность жизнью, которая присуща взрослым, повидавшим всякое дерьмо.
— Хорошо, что только спина — последствия могли быть куда плачевнее. Всё же, как бы я порой не забывал, но это не просто Антарктида — это почти её сердце и полная жопа мира.
Шастун улыбается. Это сравнение за этот почти что месяц он слышит уже раз десятый, отчего не трудно понять самую любимую фразу начальника.
— Думаю, я в любом случае коньки не отбросил бы, — задумчиво начинает он, ловя вопросительный взгляд карих глаз, — мама наругает.
— Господи, Антох, — психолог тихо посмеивается в ладонь. — Ты ведь серьёзно ещё ребёнок. Как тебя только угораздило?..
И тут не понятно: то ли Добровольский о том, что он согласился на экспедицию на Южный полюс мира, то ли о событиях полугодовой давности, где по сути он ничего и решал — блядский алкоголь. В любом случае вопросы взаимосвязаны и с одинаковой силой ебашат по сознанию кувалдой.
Антон молчит, понемногу убирая все остатки улыбки. Ответа нет, так же как и желания говорить на эту тему, которую волей-неволей Павел Алексеевич задевает каждый раз.
— Прости, — кратко кивает мужчина, а после отодвигает ящик стола. Шаст уже думает о том, что это будет обещанный алкоголь, который он наливает в нужных ситуациях, но в свете дня сверкает блестящая обёртка, и в следующую секунду ему в руки летит шоколадный заяц. Антон едва ли успевает сконцентрироваться, но это не отменяет того, что Паша громко смеётся — наверное, изумление (ахуй) на его лице слишком большое. — Надеюсь, ты не вегетарианец, — глупо шутит Паша, пытаясь до конца убрать напряжение, которое повисло после очередной попытки поговорить о прошлом.
— Как ты мог такое подумать? — с преувеличенным испугом издает Антон, отрывая обёртку, а после феерично откусывает голову, словно маленький ребёнок.
Паша кратко хохочет, а после оставляет небольшую счастливую улыбку. Смотрит уж слишком тепло, добродушно, но с едва пробивающимися огоньками странной печали, не той, о которой пишут писатели, упоминающие осень, а той, которая указывает на жизненный опыт. Смотрит, словно любящий отец на своего ребёнка.
Антон немного тушуется под этим взглядом, с некой грустью понимая, что отчим так никогда на него смотрел, биологический отец — и подавно, а после, вспоминая о шоколадных фигурках, которыми угощал его Попов, хрюкает и едва ли не давится, закашливаясь. В уголках глаз от этого выступают слёзы.
— Антоша, мама наругает, если сейчас откинешься, — смеясь, отзывается Паша, но сам наливает из графина воды, протягивая. Шаст лишь больше заливается, пытаясь выхаркать злоебучий кусочек шоколада из своего горла.
— Спасибо… Кхм… — он делает пару глотков воды, а после утирает слёзы указательным пальцем. — Правду говорят, что друзья похожи.
— Ты о чём? — искренне интересуется Добровольский.
— Арсений меня похожими угостил, когда мы говорили.
— Ты поговорил с Арсом? — как-то неверяще уточняет Павел Алексеевич, откидываясь на спинку стула. Его глаза со слабо скрываемым интересом сощуриваются и проходятся по парню, который закидывает в рот последнюю порцию шоколада.
— Тут скорее он сам решил поговорить, — неуверенно отвечает Шастун, пожимая плечами. — Свет выключали… и Арсений сам предложил ви… пива выпить, — прикусывает он язык, не зная, знает ли лучший друг Попова о его тайнике с горючим, которое в самом деле горит. Он не замечает, как лукаво на мгновение улыбается Паша, и слава богу. — Да мы толком ничего такого и не обсуждали.
— Совсем ничего?
— Ну он извинился, что был недружелюбным говном.
— Он так и сказал?
— Точь-в-точь.
Паша глядит в упор, едва ли приподняв вопросительно бровь. Антон же, поджав губы в тонкую линию, пытается не засмеяться, но что-то ему подсказывает, что у него это трудно получается — уголки губ всё равно подрагивают, словно струна. Безмолвная дуэль выдержки, за которую Шаст вновь успевает убедиться, что Паша ахуенный мужик, спокойно принимающий правила любой тупой игры. В отличие от его друга.
— Он чувствует вину за то, что со мной случилось, — эти слова выходят на одном дыхании и становятся скорее осознанием для Антона, нежели информацией для Добровольского.
— А ты ему сказал, что не схватился за руку, ибо оцепенел из-за проблемы с тактильными ощущениями, а не потому, что не доверяешь? — негромко интересуется мужчина.
Вид Добровольского выражает дружелюбие и понимание, но всё равно Антону трудно говорить. Он не хочет. Недавно он вообще поймал себя на мысли, что готов провести всю жизнь без общения, лишь бы в душе не ковыряться, словно ногтем в гнойной ране.
Антон молчит, и это красноречивее всего.
— Мне кажется, тебе стоит об этом ему сказать, чтобы Арс не загнался. Он такой человек, что может.
Паша не давит, говорит на духу, так, как есть. Он не относится трепетно, словно тот фарфоровая кукла с последней стадией шизофрении, просто общается на равных, и Шастун невероятно благодарен. Наверное, это лучшая поддержка, которую он вообще когда-либо получал от представителей этой профессии.
— Честно говоря, я вообще не понимаю, что он за человек, — Антон потирает ладонью лоб.
— Это да, Арс сложный, — тяжело вздыхает мужчина. — Но тебе стоить помнить о том, что не один ты имеешь собственных демонов, которым не можешь посмотреть в глаза. Все мы чего-то боимся.
— Но ты не скажешь, чего боится Арс. Помню — лечебная тайна.
— Нет, Тош, — невесело улыбается Паша, — в этот раз дружба.
Антон не понимает, недоумённо сводит брови и хмычет. Друзья и вправду похожи, ибо хуй поймёшь, что в голове этих двоих. Он нервно заламывает руки, глядя куда-то в уровень подбородка психолога, и пытается понять, что же изменилось с их первого разговора и «лечебная тайна» превратилась в «дружбу». У него вскипает мозг.
— Да и мне кажется, если вы захотите, то сами друг другу расскажете.
— Психи должны держаться вместе?
— Естественно.
Шастун кратко смеётся на невозмутимый ответ начальника с озорными огоньками в карих глазах, а после, понимая, что разговор себя исчерпал, кратко кивает и молча выходит за дверь, вспоминая о работе, которую нагло бросил.
***
Антон вздрагивает и кривится, когда очередной писк соскребания льда доносится до его невероятно, сука, тонкого слуха. Кажется, у него даже дёргается глаз, и точно горит жопа от раздражения. То ли Арсений делает это специально, то ли у него уже паранойя. — Ты даже сейчас не хочешь о чём-то поговорить? — всё же предпринимает попытку не только заглушить этот звук разговорами, но и завести дружбу Антон и оборачивается к Попову. — Я занят работой, — терпеливо отзывается мужчина, едва ли взглянув в его сторону. — Сосредоточен. Хочется закатить глаза, и Шастун не отказывает себе в удовольствии, на хую вертев весь этот день и грани дозволенного. Хотя он даже с Добровольским фамильярничает так, словно они знакомы хуеву тучу лет, почему же он должен с левым гидрологом вести светские беседы, держа осанку? Тот же сам сказал, что дружбе не бывать, поэтому можно смело слать нахуй. Кажется, Антон определяется со своей жизненной позицией. Он вообще не понимает, почему Арсений оказывается сейчас с ними, ибо озёрами тут и не пахнет, и Ира для роли напарника куда полезней. Но Дима, Серый и, собственно, Иришка помахали ручкой и ушли вглубь пещеры, оставив их проводить анализ ледников. — Я тоже, — беззаботно, словно не видя в этом проблемы, отзывается Антон. Впрочем, он в самом деле не понимает, в чём проблема, чтобы общаться во время работы. — Это помогает не поехать кукухой и не послать всё нахуй. Но мне скучно брать лишь образцы и проверять, есть ли в них признаки внеземных цивилизаций. — Ты настолько не веришь в то, что можешь найти какие-то новые бактерии? — Я настолько не верю в то, что это нужно нашему государству. Попов лишь тяжело вздыхает в ответ, никак не комментируя сказанное. По нему видно, что он согласен, ведь, как Антону известно из достоверных источников (сплетни Кузнецовой), Арсений и сам прячется на Антарктиде от чего-то в своей прошлой жизни. Посему и вряд ли испытывает хоть слабую веру в науку, ведь ему это просто-напросто нахуй не сдалось. Просто предлог сидеть тут, словно Кощей подле своего злата, а гопники у подъезда. — Ты скучный — тебе говорили это? — Да, а ещё то, что я сухарь. А теперь, будь добр, заткнись и делай свою работу. Антон закатывает глаза и разворачивается спиной к мужчине. Пыхтит, словно петух, увидевший чужака на своей территории, но ничего больше не решается сказать. Если Попов хочет жить в тишине и спокойствии, то хуй ему — Шаст не уверен, мучается ли тот совестью, но откровенно на это надеется. Из глубины пещеры доносится смех ребят, и парень искренне им завидует, ибо им весёло и никакая кислая морда недружелюбного соседа (шутки о человеке-пауке актуальны ещё?) не портит красоты этого места. Он растирает замёрзшие ладони и мечтает поскорее одеть назад свои тёплые перчатки, но работу нужно исполнять — благо, что её остаётся всего ничего. Волна тепла медленно обволакивает окоченевшие пальцы, вызывая невольно улыбку у Антона, испытывающего от этого эйфорию. От скуки и незнания, на чём сфокусировать взгляд, парень глядит на силуэт напарника. Арсений сидит на одном колене спиной к нему и всё также соскребает лёд, чтобы добраться до верха нужного слоя. Одетый в обычный специальный костюм чёрного цвета, Попов выражает всю усталость этого мира, его бренность, а не мужественность и силу, как наверняка сам думает. Ибо Шаст знает, что не может одинокий, не подпускающий никого к себе мужчина не считать себя гордым и сильным волком. Ауф, блядь! Несмотря на максимальную скованность движений, которую дарует костюм, Попов делает всё очень филигранно и точно, словно не лёд молотком долбит, а рисует маслом картину. Антон уже не впервые про себя отмечает, что Арсений довольно аристократичен, и не только в поведении, но и в общении с другими (с Добровольскими, ибо другие сразу идут нахуй вне работы). Внезапно тот дёргается и поворачивается к контейнеру, чтобы взять специальный пакетик с раствором, но Антон шугается настолько, что поскальзывается на месте, теперь уж точно привлекая внимание Арсения. Взгляд у того, словно у взрослого, который видит ребёнка, сожравшего свои козявки — сожалеющий с нотками отвращения. — Ты нормально? — всё же решается уточнить Попов, и без того прекрасно понимая, что у Антона всё хорошо. Но рамки приличия да и подозрения насчёт поехавшей крыши напарника нужно развеивать, в его случае каждые два часа, если не чаще. Спалённый пускай что с поличным Шаст глупо выдаёт: — Э-э-э… да? — Это ты у меня спрашиваешь? — Да, — уверенно повторяет Антон и сдерживается, чтобы не показать средний палец прямо в лицо мужчине. За эти пару лишних секунд, которые Арсений выжидает, осматривая парня с ног до головы, словно бабульки прилавок на наличие самых дешёвых продуктов, Антон получше рассматривает его лицо. Россыпь родинок, соединяя которые точно можно нарисовать Большую Медведицу, делает вид мужчины менее строгим, небрежная щетина и зоркий взгляд, словно у орла, — дают Попову необычайную привлекательность, которую Шаст не может проигнорировать. Последнее, за что цепляются глаза парня, — острый кончик носа, выглядывающий так, словно в последнюю минуту скульптор решил подкорректировать эту часть лица, но не рассчитал и случайно срезал. Арсений отворачивается к стене, всем своим видом показывая, кто тут тунеядец. «Блядь, ну как можно быть такой бесячей, но в то же время закрытой в себе язвой?!» — орёт внутри себя Шастун, глядя уже в спину мужчины. Возникает чертовски детское желание кидануть по нему снегом, но снег не мокрый, да и вообще кусок льда, которым можно запросто убить. Антон умный парень, он знает, что подо льдом Антарктиды есть горы до трёх тысяч метров, а ещё то, что убийство человека это крайне хуево. Пытаясь не раздражаться от ситуации больше и не завидовать остальным, что весёло проводят время в глубине пещеры, он поправляет свои перчатки, подходя к стене. Антон по своей натуре неуклюжее существо. Не пойми как он умудряется поскользнуться и со всей силы ёбнуться головой о твёрдый белый покров. Только вот падание не ограничивается падением, и Шастун недоумённо глядит, как потолок отдаляется со скоростью света. — А-а-а… блядь! Попов лишь раздражённо успевает закатить глаза, как при взгляде назад через плечо видит мелькнувший силуэт напарника у стены, который тут же исчезает под землёй или льдом — Арса это сейчас крайне не ебёт. Сердце моментально уходит в пятки, а здравый смысл ахуевает настолько, что вспоминает молитву. Мужчина поспешно кладёт (бросает) свои приборы и подбегает к провалившемуся льду. У ледяной стены внизу образовывается небольшая ниша где-то два на два метра, если не меньше. Шастун лежит в три погибели скрюченный и ни издаёт ни звука, что странно для этой птицы-говоруна. Глаза закрыты, голова в почти неестественной позе склонена набок, губы слегка приоткрыты. Арсений допускает страшную мысль, что тот сломал шею при падении. Руки невольно начинают трястись, и не от собачьего холода, а от леденящего ужаса. — Антон?! Шастун, сука, окажись живым, иначе я, блядь, тебя воскрешу, и ты у меня всю жизнь ни звука не издашь! — в почти что истерике орёт Арс, падая на колени у обрыва. Глубина ниши около двух с половиной метров и лезть туда — значит обречь обоих на смерть, плюс ко всем ему ой как не нравятся трещины, идущие вдоль стены льда. — Ребята! — не оборачиваясь зовёт на помощь Попов, глядит на парня и перебирает в голове варианты, как его вытянуть. Его крик эхом раздаётся в пещере, заставляя смешки остальных в глубине стихнуть. Ответные вопросы он успешно игнорирует, ища, чем можно пульнуть по бессознательной туше. Пытаться быть рассудительным в случае Арса гиблое дело, ведь паника кроет верхом, отдаёт головной болью в висках, как и сознание очередной потери. Антон протяжно стонет, практически болезненно хнычет как раз в тот момент, когда в руке Арсения оказывается осколок льда, довольно травматичного, кстати. У него необъяснимая сила — чувствовать задницей, что пиздец будет. — Живой, — с облегчением выдыхает Попов, едва ли улавливая слухом треск льда. — Ты как? Ничего не сломал? Шаст не понимает, что с ним. В один момент весь белый свет и злость на Арсения сменились глухим ударом и тьмой, от которого всё тело ноет, а желание обмазаться советской звёздочкой, ведь она спасает от всего — так мама говорит, — растёт в геометрической прогрессии. В ушах звон, противный писк, и лишь он даёт понять, что Антон не оглох, ведь по шевелящимся губам испуганного Попова понятно, что звука нет, как и понимания произошедшего. Впрочем, а откуда он знает, что слышат глухие? В районе поясницы неприятно тянет, прокалывающие ощущения дезориентируют и невольно вызывают стоны боли. А ещё адски холодно рукам. — Антон, блядь, ответь что-то! — словно сквозь мутный барьер воды звучит голос Арсения, и парень выдыхает, понимая, что всё же слух на месте, спасибо яйцам. — Что-то болит? — Нет, блядь, всё прекрасно, я же не ёбнулся с трёхметровой высоты, — бессильно хрипит в ответ Шаст, и на душе мужчины словно отлегает. Он внимательно наблюдает за тем, как парень встаёт на ноги, не без матерного потока, ибо места слишком мало и ниша похожа на какую-то извращённую камеру пыток средневековья. Антон ахуевает. В который раз. Отчего невольно задумывается над такой философской мыслью, что его смысл жизни — ахуевать. Он делает это очень уверенно и невероятно отточенно, что любой архитектор позавидовал бы его мастерству. Шаст выпрямляется, задирает голову и сводит брови к переносице, смотря на высоту, которая с его-то ростом оказывается не такой уж и большой. Вот бы кто руку подал и… От этого понимания его кидает в холодный пот, и зелёные глаза потерянно глядят на порванную силиконовую перчатку. Голые участки кожи красные и местами в мелких, кровоточащих царапинах. — Какого хуя произошло вообще? — недоумённо вопрошает Арсений, слыша, как вдали кто-то бежит. Но ответить на этот вопрос Антону не судьба. Трещины льда медленно расползаются по стене, и лёд под Антоном вздрагивает, на пару сантиметров проваливаясь вниз. Ужас заполняет их обоих, выбивая все остатки собранности, всей, что может лишь только быть в экстремальной ситуации. Из-под низу веет холодом и сыростью, а это значит, что внизу ещё одно ёбаное озеро, которому стоило бы радоваться, но какая нахуй радость, если их геохимик откинет ласты. Ёбаный, блядь, каламбур. — Антон, руку! — командует Попов, понимая, что тянуть время некуда и вытрахать мозги насчёт его безалаберности он сумеет и позже, чего не скажешь о воскрешении человека, если это тело вообще будет реально достать. — Антон, ледник проваливается! Дай мне свою блядскую руку! — орёт что есть силы Арсений, глядя на парня с нескрываемым страхом в голубых, таких же чистых, как и лёд вокруг, глазах. Но тот не слышит. Глядит на протянутую навстречу ладонь без перчатки, изучает каждую морщину, шрамик и вмятинку, и понимает, что не может. Точнее, Антон нихуя не понимает: ни того, что за шаг от Смерти, ни того, что это рука помощи. Внутри холодеет чувство страха, на лбу пролегает испарина, воспоминания кадрами старого фильма проносятся перед глазами. … май… вечер… клуб… выпивка… много выпивки… протянутая ладонь — «потанцуем?»… виски с колой… «ты красивый»… танцы… поцелуи… водка… поцелуи… потеря контроля… неосознанность… грязный туалет… настойчивость… владение… протест… нежелание… отказ… удар… боль… страх… недоверие… Арсений не понимает, что не так. Испуганно смотрит на парня, застывшего на месте, и срывает глотку, пытаясь докричаться. Но нихуя. Шастун не слышит, и тут без «словно»: тупо не слышит, зависнув в пространстве. И пугает не его недоверие, а пугает понимание, что он вновь потеряет на своих глазах человеческую жизнь. Попов срывает голос, хрипит, но это до задницы. Внутри накатывает блядская волна страха, который ему точно не приручить, рука трясётся и потеет, несмотря на тридцатиградусный мороз. Даже если Антон сейчас схватится, то не факт, что не сорвётся. Взять себя в руки не получается. — Шаст, блядь! — Дима появляется почти из ниоткуда, отталкивает Арса в сторону, отчего тот в прямом смысле отлетает, и протягивает свою руку, спрятанную в перчатке. — Руку! Дай, сука, руку! Шастун, ёб тебя за ногу! Это я! Дима! Пелена словно падает. Антон моментально реагирует на крик друга и встряхивает головой, понимает — находится в пизде и в шаге от Смерти, к которой он не то что не готов, но и на хую вертел. Времени что-то думать нет, да и не нужно — словно герой тупого боевика быстро хватается за руку Позова, взбирается вверх, помогая себе ногами. Он отталкивается от льдин, соскальзывает, но всё же это лучше, нежели проваливаться в бездну. Попов всё это время стоит позади Димы и тяжело дышит, глядя на попытки Антона схватиться за жизнь. Это так… глупо. До этого он был готов с ним ссориться, попрекая в безалаберности, а сейчас не может и слова вымолвить от осознания, что тот и в самом деле может погибнуть. Он не хочет терять людей, пускай и не столь близких, как можно было бы предположить. Боится. Молчит. Помнит. Ира не даёт Сереже поспешить на помощь, ведь первой хватает Шаста за другую руку и тянет, упираясь ногами в землю. Она догадывается о душевном состоянии Антона, а также знает то, что заслужила его доверие — с Серым он лишь испугается и результат будет куда плачевнее. Но Матвиенко не может стоять в стороне, поэтому его рука крепко сжимает капюшон парня и тянет вверх, помогая. Арсений в оцепенении стоит немного позади и вовсе не реагирует на крики Матвиенко, кроющего его благим матом между указанием помочь. Он глядит на момент борьбы со Смертью и не может ничего сделать. Руки трясутся, а ком прошлого неприятно давит на грудную клетку, обручальное кольцо, кажется, обжигает кожу, несмотря на собачий холод. Всё же вырываясь из блядской пучины страха, Попов делает шаг вперёд, чтобы помочь, но громадная туша Антона падает на твёрдую землю, и Дима — невероятно серьёзный, а у самого сердце от страха из груди выпрыгивает — оттягивает его как можно дальше от обрыва. Ира не отпускает второй руки и её взгляд испуганно мечется по кряхтящему от боли Шасту. — Ты как? — выдыхает Димка, глядя на лучшего друга, на ужас, застывший в его глазах. Там прошлое, там ёбаное прошлое, которое, несмотря на все усилия психолога, всё ещё мучает сознание Антона, насилует морально — чертовски неправильное слово. — Я… я… — Шаст хватает ртом воздух, пытаясь прийти в себя. Бросает взгляд на свои руки и быстро выдёргивает их из объятий друзей — момент кризиса прошёл, помощь (усилие над собой) больше не нужна. — Я хорошо, — и прикрывает глаза, расслабляясь. Откидывает голову назад, ударяясь макушкой о землю — благо, что капюшон смягчает. Все с облегчением выдыхают и переглядываются между собой. Их учили к экстремальным ситуациям, куда больше — они живут в экстремальных условиях, но каждый такой раз близости Смерти вызывает в каждом панику и страх потери. — Но, — с улыбкой берёт слово Ирка, поправляя свои очки, — ищем позитив, — радостное щебетание невольно раздражает всех, — Антоша нашёл новый водоём, — она заглядывает во тьму дыры у стены. — Или же это всё ещё Восток. — Ты пессимист, Поз. — Ну да, куда уж мне, — Дима лишь добродушно фыркает, закатывает глаза и переводит взгляд на Антона. Тот лежит с закрытыми глазами и не понимает, что всё же было лучше: ещё три месяца исследований или рай (у него нет ни малейших сомнений, что там для него подготовлен личный садок с броварней вместо яблони). — Рота подъём! Шастун непроизвольно стонет, когда друг несильно хлопает его по груди, и приоткрывает один глаз. Поз глядит по-отцовски с заметными огоньками расслабления и счастья, что всё обошлось. — Мам, можно ещё пару минут?.. — Можно, но после того, как тебя осмотрят Окс и Ляся, доча, — поддерживает игру Дима под коллективные смешки и вновь хлопает по тому самому месту. — Вставай. Антон устало хнычет, но всё же повинуется. Сначала принимает сидячее положение, глядит на то, как Кузнецова собирает его вещи, и чувствует острую боль в районе поясницы — теперь он в рот ебёт не только уже прошедшие симптомы акклиматизации. Окончательно встать на ноги помогает Поз. Шастун выпрямляется, и характерные звуки хруста раздаются в спине, после них следует ноющая боль. Взгляд скользит по ребятам и останавливается на Арсении. Понимание того, что он забыл о его присутствии, заменяет воспоминание отчаянного крика искреннего страха в голубых глазах. Попов пытался его вытянуть до того, как прибежал Дима, но… Антон осекается, замечая виноватый взгляд, направленный на него, и только хочет поблагодарить Арса за поднятый шум, как тот пулей спешит на выход под недоумевающие взгляды остальных. Шаст умный парень, он знает, что в Антарктиде есть озеро, которое не замерзает, а ещё то, что временами он ничего не понимает, как бы не желал этого.***
Добровольский смотрит внимательно, слегка сощурившись, отчего карие глаза походят на маленькие гвоздики, которые, как кажется Арсению, впиваются в его душу. Конечно, за эти три года стоило привыкнуть к этому взгляду друга, но каждый приход в этот кабинет для Попова словно в первый раз. Не в плане, что волнительно и запоминающе, наоборот, такое чувство, словно люди в чёрном подарили ему ту прекрасную мигающую штучку и он каждый день перед зеркалом себя ослепляет, убирая все воспоминания. — То есть как это ты оцепенел, Арс? — всё же выдыхает психолог спустя недолгое молчание. — И малец мог погибнуть… — Всё не так, Паш, — устало обрывает мужчина, делая кивок головой. — Я протянул ему руку, начал орать — он и оцепенел. — Из-за того, что ты начал орать? — пытливо придирается к деталям он. Друг всё знает, всё, сука, прекрасно знает, но требует, чтобы тот озвучил, принял происходящее и то, отчего всё ещё бежит. — Нет, просто… завис, — словно спрашивая сам у себя, отвечает мужчина. — И он не малец, ему двадцать восемь. Антон конь, которых поискать ещё надо. — Ну внешность это не показатель, Арс, и не мне это тебе говорить, — устало отмахивается Павел, подаваясь чуть вперёд. Попов прекрасно понимает сказанное, отчего и поджимает губы в тонкую линию. — А ты не думал, что у него такая реакция из-за твоей отчуждённости? — В смысле? — В смысле, ты баба яга, Арсений, тебя все боятся, — притворно весело тараторит психолог, но это лишь показывает настоящие эмоции, которые от состояния друга уже на пределе и вот-вот лопнут. — Я имею в виду, что ты нелюдим. Ты со многими людьми можешь хоть о чём-то поговорить вне работы? — Началось… — Не закатывай глаза. У нас была какая договорённость? Я упрашиваю начальство, и ты не возвращаешься на Большую землю. Я, как друг, сделал это, чтобы ты немного пришёл в себя. Я, блядь, пошёл против вышки, а это подсудное дело, если как-то окажется, что ты не в себе, — карий взгляд глаз падает на обручальное кольцо друга. Попов это видит, отчего и накрывает левой рукой правую, но Паша лишь хмыкает. Он же знает, что оно там находится. — Но ты, если забыл, в свою очередь не должен был закрываться в себе. Наоборот, общаться с другими, понимать, что жизнь после существует, — Добровольский выдерживает театральную паузу, искренне надеясь, что его слова доходят до сознания напротив сидящего. — Но что-то я этого не вижу. У тебя всего один сосед. Один! Я не говорю душу ему изливать, я прошу твоего нормального общения с другим… — Но... — Помимо меня, Ляси и Матвиеныча. Арсений молчит. Ему просто нечего сказать в своё оправдание. Где-то внутри он осознаёт, что заигрался, что слишком ушёл в себя, закрываясь не только от серости этого мира, но и солнечности, которой куда больше. Блядская грань равновесия души, которую, как оказывается, очень легко нарушить. Он не чувствует себя словно нашкодивший ребёнок. Скорее как двоечник-хулиган, знающий, что сколько не ругай за проступок, это повторится. Поздно. — Арс, — тихо зовёт Паша, прерывая молчание. Мужчина вздрагивает и лениво возводит глаза на друга. В тёмных глазах презираемая им жалость, уловимая дружеская нежность и искреннее желание помочь. — Из-за твоих демонов мог погибнуть пацан, — каждое слово, словно порез на руке. Арсению хочется воскликнуть, что он, сука, это осознает, что он сам себя корит, но язык словно не слушается. — Три года. Я дал тебе три года, чтобы ты принял жизнь такой, какая она есть. — Порой людям не хватает и жизни, Паш. — Так ты предлагаешь мне тут тебя до остатка дней держать? — спокойно интересуется мужчина, вкладывая в этот риторический вопрос некую истеричность. — Арсюх, ты… — Огонь в глазах очень просто потушить. Попов гнёт свою линию. Упрямо и без давления. Просто безэмоционально, словно и вправду что-то может доказать своему другу-психологу с хуевым стажем лет. Паша пытается его понять, но, даже несмотря на весь опыт и образование, то, что ему пришлось пережить и потерять, ему никогда (дай боже, никогда) не понять и близко. — Но ты ведь всегда был слишком ярким, чтобы тебя можно было потушить, Попов, — неожиданно Паша растекается в небольшой искренней усмешке. — Самым ярким из нас… Прекрати бежать от осознания, прими его… Да, придётся пострадать пару дней так, что аж челюсти от рыданий сведёт, но прими. Поверь, это куда лучше, нежели всё время блокировать произошедшее, ведь всё это время, все эти три года ты просто существуешь, — и это правда, которую понимает, но не принимает Арсений. — Прими, а после задай жару, как в старые добрые — стань душой компании, твори лютую дичь, чтобы я грозился каждый день подписать указ о твоём отъезде. Я понимаю, что для тебя звучу сейчас слишком просто, но жизнь, на самом деле, штука простая, как бы там красиво не выражались философы и… — Смерть — это просто? Паша замолкает. Глядит прямым взглядом и понимает: вот он камень предкновения, портящий всю картину слов о том, что жить — просто. Попов выжидает, а после усмехается, сам себе кивая головой. — Видишь, ты сам себе противоречишь. Говоришь одно, а заканчиваешь… — Смерть — это часть пути, — неожиданно прерывает Паша, заставляя друга смолкнуть. — Да, я не прав. Она болезненная, она труднее, нежели какая-нибудь другая неудача, но и она переживаемая. — С верёвкой на шее? — Да блядь, Попов! — не выдерживает и срывается Добровольский, ударяя ладонью по столу. Та моментально на секунду немеет, а после щиплет, словно кто-то тычет маленькими иголками, но он не обращает на это внимания, лишь разъярённо глядит на друга, не в силах отвести взгляд от досады: он, блядь, не может больше смотреть на его мучения. — Жизнь на этом не кончается. Да, сука, больно, да, невыносимо. Но не нужно прятаться в жопе мира от себя и своих демонов. Нужно принимать их, смотреть страху в глаза и громко орать: да, ты есть, но ты мой страх, а значит — победим. Мужчина тяжело дышит от этой гневной проповеди, смотрит на Арсения и ждёт, когда тот что-то скажет. Быть хорошим другом трудно и это большой труд. Особенно в периоды, когда тебе не стоит лезть в душу с расспросами, но и при этом смотреть за тем, чтобы тот не сиганул под поезд. Тишина длится не настолько долго, как кажется Паше, а молчание между ними не нарушаемо ничем, кроме метелицы за окном. В какой-то момент ему даже кажется, что его слова в кои-то веки наконец доходят до своего адресата, пока голубой взгляд глаз не врезается в него неожиданной оплеухой. — Но ведь не один я прячусь от своих проблем, — пассивная агрессия — невольная защитная реакция, но Арс ничего не может поделать с собой. Лицо пронзает предупреждающий оскал, а взгляд падает на фотографию Ляйсан. Добровольский безэмоционально поджимает губы в тонкую линию. — Поэтому скажи это сначала себе. Дверь хлопает слишком громко, а резвый уход мужчины ударяет по лицу неприятным порывом ветра, который он вызывает. Паша ещё пару секунд глядит на место, которое до этого занимал друг, а после негромко выдыхает, нехотя принимая одну истину. Эти слова и вправду стоит сказать сначала себе.***
Свет вырубается нежданно, негаданно и очень не вовремя. Антон, решивший выпить на ночь чайку, немного зависает в пространстве, пытаясь понять: то ли в его глазах наконец-то потемнело — тут мелькает радость, что ёбаные вспышки больше не будут насиловать его глаза, — то ли это в самом деле вырубили свет. Он бросает взгляд через плечо, замечая слабый свет сквозь небольшое окно, и выдыхает, понимая, что зрение всё же при нём, точно так же, как и симптомы акклиматизации. Последние, к слову, от неожиданного стресса и эмоциональной встряски вновь решают отозваться внезапно пульсирующей болью в районе затылка и пояснице, измазанной всеми мазями, которые только есть в аптечке Окс. Антон искренне заёбывается ебать их рот, ей-богу. — Да чтоб тебя!.. Попытка взять чайник, который успел вскипятиться, проваливается с грохотом и трехэтажными матами, рука горит от ожога. Сцепив челюсти он лезет в карман за фонариком и тут же включает, глядя на покрасневшую ладонь. — Ёбаный свет, — озлобленно рычит себе под нос Антон и наспех пытается разобраться с кипятком, чтобы побыстрее отправиться в свою комнату и уснуть, поскольку завтра планируется сложная работа с Ириной с образцами нового уровня ледника. — Это, блядь, невозмо… — Такое бывает, — внезапно звучит голос из-за спины, и Антон с испуга едва ли не роняет фонарик, запинаясь на полуфразе. Он ахуевше вновь оглядывается через плечо, замечая в дверном проходе силуэт Арсения и горящие голубизной глаза. — Но ты же сам говорил, что это невозможно, — с неким смешливым укором находит, что сказать, парень, не особо осознавая тот факт, что сосед сам соизволил с ним заговорить. Попов лишь небрежно пожимает плечами, а после плюхается на место за столиком у окна. — Ладно, забей. Не буду навязываться, — он берёт чашку с чаем и уже хочет отправиться в свою комнату, как тишину прерывает голос мужчины: — У меня есть виски, — Шастун замирает, спиной чувствуя всё тот же безразличный взгляд, — хочешь? Он ахуевает во второй раз, теряя где-то свою челюсть на полу подле веника. В уме парень пытается вспомнить, не было ли в сегодняшней сводке новостей глобального вымирания животных в лесах Амазонки, потому что одним оленем точно тут не обошлось. Аккуратно он разворачивается лишь на одних пятках и изумлённо глядит на мужчину, в руке которого и вправду покоится бутылка Джеменсона, блеснувшая в тусклом свете полярного дня. — Не смотри так, — Арсений осекается, когда замечает наличие агрессии в своём голосе, прикрывает глаза и прикусывает нижнюю губу, чтобы успокоиться. Шаст наблюдает внимательно, всё ещё находясь на стрёме, в любой момент готовясь упиздохать прочь. — Ты… ты вчера не откликнулся на мою помощь, и я чувствую вину в этом. Я не должен был так резко обрубать твою попытку дружить, — Антон внимательно слушает, пытаясь сильно не ахуевать, но это получается слишком плохо, ибо его челюсть медленно, но уверенно пробивает пол. — Всё же… дружить — это не обязательно лезть в душу с расспросами, ведь так? Главное — понимать, что помощь будет в любой момент. Впервые за нахождение здесь Шаст видит, как мужчина улыбается. Пускай и не широко, пускай и тоскливо, но это улыбка, а она, как известно, первый шаг ко всему. Как там поётся в той детской песенке? «От улыбки хмурый день светлей, от улыбки в небе радуга проснётся… С голубого ручейка начинается река, ну а дружба начинается с улыбки!..» «У меня два вопроса: первый, блядь, когда я начал цитировать детские песни как аргументы? Второй, голубой — это иронично…» — ехидничает внутренний голос, и Антон не сдерживается, закатывает глаза и фыркает, заставляя Попова недоумённо свести брови. — Если ты не хочешь пить, можно просто сказать, а не хуями крыть меня в своей голове. — Да нет, я просто… Это… Антон не знает, что ответить: рассказывать причину своего ступора он не хочет и точно не будет, а придумывать какую-то отмазку — будет крайне ебануто. Нет, он понимает и принимает, что таким по жизни и является, но ведь должна же быть какая-то загадка? Да и для нормального существования в обществе нужно себя хоть порой адекватно вести. — Я не против выпить, — он выпаливает на духу, боится, что с каждой секундой ожидания Попов просто его пошлёт и вновь будет игнорировать. Мужчина без раздумий наливает в жестяную чашку виски и протягивает Антону. Тот вновь замирает, глядя на ладонь соседа, которая практически обвивает всю поверхность прибора. Комок встает посреди горла. — Ставь, я… я потом выпью, — как можно спокойней бросает парень, и Арсений без лишних каких-нибудь подозрений ставит алкоголь на поверхность. Тишина настигает ожидаемо, ведь никто, как оказывается, не готов к разговору. Антон чувствует себя как на экзамене по органике, к которому не то что не готовился, а просто пинал весь год хуй, не зная ровным счётом ничего, отчего шанс на положительный исход равен примерно нулю. Арсений не понимает своих мотивов. Точнее, он прекрасно понимает, что так на него действует проповедь Паши, но не понимает, в какой момент он в самом деле начинает к нему прислушиваться? «В тот, в который ты перегнул палку, попрекнув его в том, что и он скрывается от прошлого. Но проблема в том, Сенька, что он это делает ради жены — это его сознательный выбор, а ты просто трусливый гондон» — от собственного внутреннего голоса тошно вдвойне. Он негромко прочищает горло, а после всё же возводит взгляд на Антона, пытаясь разглядеть хоть что-то во тьме напротив. — Как твоя спина? — Терпимо, Окс мазей надавала, а Ляйсан по башке за то, что растяпа, но я такой сколько себя помню, поэтому… — Шастун обрывает свой монолог на полуслове. — Прости, я порой забываюсь. — Да нет, всё нормально, — спокойно отмахивается собеседник. — Ты такой… свободный в плане общения, и это круто. «Мимо, ох ебать как мимо» — усмехается про себя Антон. Он берётся за чашку и делает глоток обжигающего алкоголя, невольно соглашаясь с тем, что пиво куда приятнее и вкуснее. Всё же как не был он ценителем дорогого, так и не будет. — Спасибо, — попытка выглядеть легко провальная, но благо, что во тьме не особо видно его покрасневшие щёки, и унылость не видно. — Тебе, кстати, тоже нужно как-то расчехляться. А то ты дольше меня тут, а от всех шарахаешься, словно собаки от Панина, — ляпает быстрее, нежели осознает сказанное, Шастун. Его глаза едва ли не вылезают из орбит, и это до того, пока стыд успевает накрыть волной. Антону очень остро хочется подышать свежим воздухом, и ближайший к нему способ — выйти нахуй в окно. Арсений молчит, и это молчание напрягает и заставляет если не волноваться, то пить виски, словно воду — и парень даже не морщится. Внезапно голубые глаза наполняются огоньками улыбки, а тихий смех раздаётся с его стороны. Но Шаст лучше бы вышел в окно, ибо слышать смех того, кто из себя представляет импровизированную грозу станции (ну не грозу, а изъян, если так брать, хотя, блядь, какая разница?), не является каторгой, но вызывает уж слишком странные ощущения, отзывающиеся волной тошноты. Кажется, он не должен слышать это, как Люси находить платяной шкаф и Нарнию. — Это странное сравнение, но ты забавный. Правда. — Я уже думал, что мне прилетит за сравнение с Паниным, — нервно отзывается Антон, потирая ладонью шею. — Типа я не имею в виду, что ты выглядишь как тот, кто может соба… Блядь… То есть ты вообще к Панину никакого отношения не имеешь… И это просто… Сука, это просто сравнение. Попов улыбается. В темноте трудно разглядеть эмоции собеседника, но черты лица, которые забавно скачут в различных образах, не вызывают раздражения. Антон сам по себе не вызывает раздражения, кроме своей дотошности и надоедливости, которую Арс всегда презирает в людях и нарочно игнорирует лишь больше. Неожиданно зелёные глаза проходятся по нему, и ему кажется, что глядят прямо в глубину его зрачков, но Шастун вновь переводит взгляд на свои руки, которые заламываются от расшатанных нервишек. Мужчина с неким недовольством подмечает, что упустил тот момент, когда так стал действовать на окружающих людей. — Всё нормально, не парься, — отмахивается он и подливает виски. — Слушай, хочу ещё раз извиниться, что помедлил и не вытянул тебя… — Арсений… — Арс. — Что? — Зови «Арс», так короче, да и менее официально, — пожимает спокойно он плечами, и Антон вновь выпадает в осадок. Ему хочется приложить ладонь к его лбу и проверить на наличие температуры, а после станцевать зажигательную джигу от новой ступени их… дружбы? — Хоро-ошо… Арс, — неуверенно приподнимает уголок губ он. — Арс, твоей вины нет, ты не волнуйся, это как-то я растерялся и за руку не схватился… Так что всё нормально. Во тьме блестят голубые глаза. Шастун находит это невероятно красивым и невольно сравнивает эти блюдца с тем самым Байкалом и ледниками пещеры, в которой они собирали данные (и в которой он едва ли не откинул коньки). Это так глупо и лишено романтики, но Антону что? Правильно. Антону похуй. — Тогда тема себя исчерпала? — Получается, что да, — неуверенно кивает Шаст и улавливает обрывки улыбки напротив. — Выпьем? Арс усмехается и берётся за чашку. Стукаются, а после каждый отпивает немного, устремляя взгляд куда-то в сторону. И вновь тишина, но в этот раз не столь давящая и напряжённая. Обычная и в некоем роде даже приятная. Антон всё ещё не осознает, думает о том, что находится во сне или коме, отчего и щиплет себя за руку, но кожу тут же жжёт, и он осознает, что просто еблан. — Кстати, нужно о норме не забывать, — щёлкает пальцами Попов и тянется рукой куда-то в карман штанов. Антон хмурится, пытаясь понять, что за норма и почему он о ней не знает, и как ему влетит, если он почти что месяц эту «норму» не соблюдал. Со стороны Арсения слышится шуршание, и через пару секунд в свете фонарика, лежащего между ними, мелькает разноцветная, пёстрая обёртка. Парень аккуратно берёт и подносит к глазам, пытаясь получше рассмотреть, улыбка не заставляет себя ждать, а глаза загораются детским восторгом: — Белочка? — Шастун не удерживается и глядит на маленькую шоколадную фигурку. — Учитывая наше сопровождение вечера, рано или поздно она должна была нас настигнуть. Антон делает глаза по пять копеек и не сдерживается — хохочет, понимая, что пусть шутка и не слишком удачная, да и похожа больше на каламбур, но, блядь, эта серая туча впервые шутит, при этом поблескивая своими белоснежными зубами в едва освещаемом помещении. — Я слишком молод для этого дерьма, — улыбается Антон, раскрывая шоколад, от которого, правда, уже тошнит (а его предстоит жрать ещё три месяца, да блядь), но норму калорий в пять тысяч и вправду нужно соблюдать. — Ну а я стар, получается. — Неправда, — решительно обрывает Антон. — Вот тебе сколько? — в этот раз взгляд чётко падает на мужчину. Тот медлит и невольно ёжится. — Тридцать три. — Всего-то возраст Христа. Ты молод, Арс, — беззаботно делает вывод собеседник, не приводя никаких аргументов. — Да, у тебя есть жена, но… — Антон, — внезапно прерывает его мужчина, его голос по-странному срывается. Он спешит прочистить горло, при этом успешно игнорируя недоумённый взгляд. — Что? Свет загорается над ними так же неожиданно, как пропадает. Арсений и Антон сразу дёргаются, осматриваясь по сторонам, словно до этого не видели местами прогнившей проводки, свисающей сверху, а после не сговариваясь сталкиваются взглядами, замирая. Шастун улыбается, а вот мужчина глядит непроницаемо и от того дружелюбного вида не остаётся ничего. Антон с неким истерическим смешком проводит аналогию с Золушкой, в которой Арсений может становиться нормальным лишь тогда, когда вырубается свет. — Думаю, пока хватит с нас разговоров… кхм… для начала дружбы, — криво усмехается Арсений, а после подрывается на ноги и первым уходит прочь. Антон лишь запоздало кивает. Шаст умный парень, он знает, что в Антарктиде есть бар, который находится на украинской станции «Академик Вернадский» и который считается самым труднодоступным баром в мире, а ещё он знает, что совсем не понимает людей. По крайней мере, некоторых, ведь то, что в их голове, пугает. Пускай и манит.***
«И ещё грам фенолфталеина… Не дай Бог оно в красный не окрасится — всему пиздец. Зря окажется, что чуть не сдох, хотя с Арсом вроде разобщался… Да блядь!..» — мысли Антона во время исследований — это очень интересная вещь, точнее, даже мир, в котором он последнее время теряется настолько, что во второй раз портит образец льда. Шастун глядит на горку индикатора, с которым переборщил, и понимает одно: его научный руководитель Леонид Яковлевич выразился бы, как всегда, кратко, но по делу: «пиздец». И Антон вправду понимает, что пиздец, ибо такого раньше не было, да и это не позволительно химику, который в руках держит более опасные вещи, нежели Путин свою кнопочку, думать о чём-то во время исследований. А он думает, при этом хорошо это осознает. Но осознавать — не значить что-то предпринимать. Ведь Антон хотел на хую вертеть то, что медленно, но уверенно все его мысли занимаются Арсением и его «страшной тайной», прячущейся за взглядом глаз. Он не понимает, в какой момент начинает болеть синдромом спасателя, но твёрдо решает, что не желает от него избавляться. По крайней мере, так за ними он не вспоминает о своих проблемах. «Ебать ты меркантильный, Тоша» — ехидно восклицает внутренний голос так, словно не является частью этого самого «Тоши». Парень недовольно кривится и быстро отгоняет от себя любые мысли. Филигранно берёт ещё один образец, пипетку, растворы чистейшей степени и фенолфталеин. Сосредотачивается и вновь сыпет… — Тоша, приве-е-ет! — весёло щебечет Ирка, залетая в лабораторию с контейнером, полным новых образцов и для него, и для себя. Антон вздрагивает и портит предпоследний образец льда, который вновь засыпает порошком. Разочарование слишком большое, чтобы его озвучивать, ведь всё и так написано на его лице. — Привет, Ира, — Шаст нарочно выделяет имя девушки, а после тяжело вздыхает, откладывая колбу в сторону, понимая, что ближайшее время ему точно нормально не поработать. — Как дела? У меня прекрасно. Кузнецова недоумённо сводит брови к переносице, слыша натянутую доброжелательность, потом изучает лицо выжидающего парня, опускает взгляд на стол и хнычет, замечая, видимо, свой косяк. — Да чё ты начинаешь. Уверена, что там бы ничего не было, — отмахивается девушка и невольно заряжает Антона своей позитивной энергией. Тот улыбается и цокает языком. Между ними повисает приятная тишина, в которой каждый раздумывает о своих заданиях, которые стоит закончить до ужина, чтобы потом спокойно выпить пивка и расслабиться. Вообще, благодаря Ире Антон впервые за долгое время понимает, что незнакомые люди могут быть и вправду хорошими, приятными и не держать зла в рукаве. — Блядь, как же она меня заебала. Порой Антон думает, что в его лаборатории не то что мёдом намазано, тут алмазы разбросаны, ибо у него нет объяснения тому, почему всех сюда так тянет. Даня залетает, словно ракета. Снег с его курточки падает вниз где-то ещё в районе входа, но и этого достаточно, чтобы Шастун одарил его злым, предупреждающим взглядом. Только вот тому похер, ведь весь спектр злости и раздражения отображается красными пятнами на лице и шее, выглядывающей из-за ворота свитера. — Что на этот раз? — лениво интересуется он, убирая место работы. Кузнецова как-то странно хнычет, выкладывая образцы в холодильник. Она едва ли делает вид, что заинтересована в очередной драме Поперечного. — Ей хочется меня обнять, а я, такой гондон, в Антарктиде сижу. Представляете? — с преувеличенным возмущением восклицает он, разводя руки по сторонам. — Как будто я хотел сюда ехать и как будто я один буду жить в квартире, деньги на которую я как раз-таки и зарабатываю. Шасту нечего сказать, он сюда вообще по другой причине попал. А если так брать, то ему вообще глубоко посрать на чьи-то личные проблемы, ибо своих вагон и маленькая тележка, которые он тянет из самого Воронежа на привязи, как лошадь. В его случае — как осёл. Да и отношения его пугают как таковые. Слишком много неприятного можно о человеке узнать. — Я тебе давно говорю послать её нахуй, — внезапно роняет Кузнецова, да ещё таким тоном, в котором прекрасно слышится презрение и раздражение. Антон на мгновение замирает, выгибает изумлённо бровь, словно та пытается стать на мостик, бросает взгляд через плечо на подругу и недоумевает точно так же, как и потерявший дар речи Данила. Девушка выглядит безмятежной, спокойной, но в то же время её выдают рваные, резкие движения. Шаст умный парень, он знает, что в Антарктиде нет разделения на часовые пояса, а ещё то, что никогда лучше не лезть в разборки друзей, ибо виноватым окажешься ты. — Э-э-э, Ир? — неуверенно тянет Поперечный, видимо, не до конца осознавая происходящее. — Ты ведь знаешь, что мы с Машей уже три года вместе и… — Вот именно, что я знаю, — резко обрубает она, словно этот аргумент вообще-то в её пользу. — И знаю, как за эти три года ты мучаешься от её неприятия твоей профессии, — с каждым словом странный упрёк слышится всё отчётливей, а руки опасно сжимаются в кулаки. Под шумок Антон, от греха подальше, отодвигает острые предметы. — Блядь, это ж надо: сначала влюбить специально в себя парня из-за денег, а потом ныть, что ей его не хватает в жизни, — Ира проговаривает это куда-то в сторону, сама себе, и позволяет истерическим ноткам отдаться в кратком смешке. — Пиздец. «Вот именно, что пиздец…» — констатирует факт Шаст, глазами по пять копеек наблюдая за разворачивающейся ссорой. В один момент он понимает, что ему не хватает попкорна. С беконом. — Что ты несёшь? — тихо, выделяя каждое слово, издаёт Поперечный, стараясь не расжигаться. А Антон знает, что если этот рыжий придёт в ярость, то попадёт всем. — Ты вообще осознаешь, что ты только что сказала? — осторожничает, даёт шанс заткнуться и исправить. — Да. Я сказала, что твои отношения построены на бабках, — шанс успешно проигнорирован. Антон пытается слиться с мебелью, но это трудно сделать, учитывая его рост и неуклюжесть. — И извиняться я не буду, хоть херами крой. — Ребят, может… — А наша дружба типа нет? — Что?! Попытка предотвратить ссору благополучно проваливается, давая понять Антону, что всё же нужно придерживаться главного правила: не влезай в чужую ссору — и тогда будешь здоровым. — А что? Можно подумать, ты вправду со мной за компанию поехала, а не бабок срубить, когда я нашёл хорошее предложение, — истерически выпаливает парень. — Какой же ты слепой кретин, блядь! — неверяще взвывает она, упираясь кулачком правой руки в стол. Шастун сдавленно сглатывает и понимает, что сейчас пизданёт. — Или ты в самом деле считаешь, — Даня словно её не слышит, продолжает раздражённо рычать, держась на расстоянии, чтобы ничего никому не причинить, — что я настолько тупой и не замечу настоящих чувств? — Да, ибо это делаешь уже очень долгое время! — Ира не сдерживается и кричит, отчего в ушах Шаста неприятно гудит, и в этот раз не от акклиматизации. Щелчок. Медленное понимание, словно внезапная оплеуха, ударяет по сознанию Антона. Он глядит на раскрасневшуюся, почти что рыдающую Ирку, и понимает, что Поперечный и в самом деле слепой идиот, такой же, как и он. Теперь Шаст осознает то, что видел почти месяц или же просто не хотел замечать то, что лежит на поверхности. Данила злобно глядит на подругу, и единственное, что останавливает его от словесной атаки — здравый смысл, не любящий женские слёзы. Та, в свою очередь, давится эмоциями и пытается не вывалить всё дерьмо, что держит в себе. Антон же тихо ахуевает от ударившего в голову осознания. — Я… Мне нужно… — он наспех засовывает концентрат в холодильник и, едва ли не путаясь в своих ногах, хватает куртку. — Мне нужно к Паше… — наконец-то формулирует фразу он, но пара злых друзей даже не обращает на него внимания, отчего отход остаётся незамеченным. Перебежками он преодолевает разделяющее расстояние между зданиями, злится на свою спешку и забытую в лаборатории шапку, а ещё игнорирует крики Ляси, что она ему шапку не то что на голову наденет, но и натянет до пяток, перевязав бантиком на заднице, чтобы тот знал, что ему следует рвать здесь. Шастун лишь виновато кричит «хорошо» и пулей залетает в штаб, едва ли не врезаясь в Макара. Тот лишь понимающе улыбается, ведь слышал крики Ляйсан, и хлопает по плечу, подбадривая. Но ему это искренне не сдалось, ведь играющее в нём чувство осознания сбивает с ног настолько, что ему удивительно, как он не въебался случайно в стену от удивления. Антон и сам не понимает, чего хочет от своего неожиданного появления перед кабинетом Добровольского, но ему нужно кому-то рассказать о своём выводе, поделиться эмоциями, иначе те разорвут его пополам. А если звёзды сложатся так, что нет, то он сам себя закопает, попытавшись помочь. Три кратких стука, улыбчивое «открыто» из-за двери и влетающий, как ураган, Шастун, которого психолог крайне удивлён видеть. — Антоша?.. — Ты ведь знаешь, что Ира любит Даню? — в лоб спрашивает парень, заставляя Добровольского застыть в той же позе, какой он был: с зависшей ручкой над ежедневником, с тающей усмешкой на устах, с уверенностью в теле. И это даёт ответ Антону — он понимает, что прав. Паша медленно отмирает, выпрямляется и как-то выжидающе, оценивающе глядит на запыхавшегося парня. Его щеки горят, глаза блестят, а прядь волос то ли прилипла, то ли примерзла ко лбу. Но не это привлекает его внимание — впервые в зелёных глазах горит интерес к происходящему, огонь страсти к жизни. Иронично, что она ко всем приходит через сплетни. Под этим непонятным взглядом психолога Шастун неожиданно тушуется, начинает переминаться с ноги на ногу и убирает радостную усмешку с лица. В его голове сейчас лишь одна мысль, которая вкратце звучит так: «еблан», что подразумевает то, что ему не стоит радоваться тому, что Ирка невзаимно влюблена, ещё и ждать этого от начальника станции. — Я то да, но ты откуда это знаешь? — медленно, словно смакуя сказанное, отвечает Павел Алексеевич. Он глядит исподлобья как-то подозрительно, с проблесками надежды и неверия. Невольно тот подаётся вперёд корпусом и тише спрашивает: — Неужели она сама тебе сказала? — Нет… Просто они с Даней сейчас сцапались, и я… я просто это в один момент понял, — пожимает плечами парень, не особо осознавая, что это сейчас был проблеск его эмпатии. — А, ну тогда понятно, — как-то спокойнее отвечает мужчина и вновь принимается что-то писать в своём дневнике. Антон выпадает в ахуй. То есть он сейчас сказал одну из главных сплетен, желая это обсудить, как это и просил делать Добровольский, а тот лишь отмахивается? Где логика?
