Холод наших душ

      — Доброе утро.         — Доброе.         Арсений улыбается сонному Антону и протягивает бутылку пива, которую заблаговременно стырил со склада, зная всю любовь соседа к этому напитку. Однажды он даже услышал шутку Позова о том, что бесплатное пиво в рационе — главная вещь, из-за которой Шаст подал документы на экспедицию.         — Оу, сейчас я нахимичу, конечно, — усмехается Шаст, выкидывая использованные перчатки в урну. Он отталкивается от рабочего места, где как раз изучал новые образцы, любезно предоставленные Матвиенко, и открывает любимый напиток.         — От 0,5 тебе ничего не будет, — наигранно возмущённо цокает языком мужчина. — Тем более, по рассказам Позова, ты первоклассный геохимик, которых немного в нашей стране. Бесценный, так сказать. Поэтому я уверен, что ты даже в полусознании философский камень создашь.         — Поиски и создание философского камня — это алхимия, а у меня геохимия — всего лишь химический состав Земли.         — Ты душнишь, хотя это моя прерогатива.         — С кем поведёшься — от того наберёшься, — спокойно пожимает плечами Антон, вновь делая глоток пива. Он отчаянно делает вид, что не засмущался от похвалы со стороны человека, притягивающего больше, нежели обычной дружбой. Лёгкая дружеская перебранка с соседом, который ему нравится, заметно поднимает настроение, отчего пиво едва ли не выливается изо рта от тупой широкой улыбки.         — Боже, опять!         Притворного ужаса Арсения надолго не хватает, и он задорно хохочет, опираясь бёдрами о стол. Шаст также улыбается, но не спускает взгляда с мужчины. В последнее время он в самом деле «ожил» и от той хмурой тучи, которую обходили пятой дорогой члены экспедиции, ничего не осталось. Он прекрасен.         С дня, когда первые слои внутреннего льда медленно испарились под взаимным давлением, прошло три дня, но между ними повисла словно некая недосказанность и неловкость, от которой каждый был бы рад избавиться, но они вновь возвращаются к главному правилу: «Не лезь в личное, и похуй, что оно уже публичное». Отговорка «так спокойнее» не работает, но кого это ебёт, правильно?         — Как твои успехи? — искренне интересуется Арсений, кивая головой на руки парня. — Успел с кем-то обменяться рукопожатием?         — Ещё не пробовал, — честно отвечает Антон. — Арс?.. — спустя пару секунд он недоумённо сводит брови, когда видит, как мужчина тянется рукой к его, а после под пронзительным взглядом аккуратно сжимает её кончиками пальцев. По телу бежит ток различных эмоций, и первая — это с ужасом одёрнуть свою ладонь, но парень пересиливает себя: крепче не перехватывает, но и не забирает.         В этот раз пальцы Арсения холодные, словно лёд, который ему приходится изучать в лаборатории. Они покалывают и окончательно избавляют от остатков сна. Эти прикосновения отрезвляющие, приятные, но всё ещё вызывающие скорее смешанные чувства. Трепет внизу живота заглушает страх, и он пытается делать всё, чтобы не вырвать свою ладонь.         — Антон, ты дрожишь… Спокойно, я не причиню тебе вреда, — сквозь лёгкую улыбку убеждающе шепчет Арсений, неосознанно поглаживая большим пальцем по внутренней стороне ладони. Он пытается не думать, что стало причиной такого странного порыва с утра пораньше посреди лаборатории, но тепло в груди игнорировать сложно. — Я подумал, что немного практики тебе не помешает, — спешит оправдаться Арсений, когда их взгляды сталкиваются, и волна страха с недоумением откликается в его душе. — Не нужно терять предыдущий результат. Но прости, я должен был спросить.         Он быстро отдёргивает свою руку и тотчас делает пару глотков пива, чтобы чем-то себя занять. В душе всё ещё цветёт ромашковое летнее поле (такое же, как в глазах Антона), а сердце словно прыгает на ёбаном батуте, мечтая пробить грудную клетку и увидеть белый свет.         — Я знаю, просто… — Шаст сглатывает, глядя на свою ладонь и всё ещё ощущая холод чужих (близких) кончиков пальцев, — мне всё ещё трудно пересиливать себя.         — Я всё понимаю, не оправдывайся.         Шаст благодарно кивает и мимолётно бросает взгляд на безымянный палец — кольца нет. Он не знает, почему, но с расслаблением выдыхает.         — Слушай, я хотел спросить…         — Антоха, я сейчас чокнусь!         Внезапно появляться и прерывать кого-то у Иры получается лучше всего — это Антон понял практически сразу. На его памяти лишь ну может едва ли с десяток раз девушка не прерывала его разговоры с кем-то.         — О, Арсений, — удивлённо улыбается девушка, кивая головой в знак приветствия, когда замечает Попова у противоположной стены.         — Привет, — едва ли машет рукой он, как-то смущённо улыбаясь. Арсений, может, и создаёт образ того, кому абсолютно плевать на мнение окружающих, но он рыбы, и этим всё сказано. Загоняется от кривой улыбки.         — Что случилось?         — Мой микроскоп сломался — его сейчас Макар чинит — поэтому мне нужна твоя помощь, — отчеканивает Ира и состраивает самое милое личико, на какое способна, похлеще того кота из Шрека. На мгновение Шастун ловит себя на мысли, что бедный её будущий парень — не сумеет устоять ни он, ни его кошелёк (и плевать, что Ирка на охотницу за деньгами не похожа), а после устало вздыхает, пытаясь не упустить хорошее настроение.         — Запасной в шкафчике.         — Я твоими не умею пользоваться, они у тебя странные.         — Ир, хуёвая отмазка, чтобы спихнуть на меня свою работу.         — Но это правда! Я думала, что ты мне поможешь именно со складом и…         — Бля-я-ядь, — устало стонет Антон, закатывая глаза кверху. Он сейчас зол, но Арсений видит в этом некий шарм и не удерживается от едва заметной усмешки. Видел бы он себя со стороны, то пощёчину залепил бы за этот вид, а Пашка, наверное, ехидненько пошутил бы по теме, но не в тему.         «Каламбур» — кратко изрекает внутренний голос мужчины, пока тот безвольно лыбится и пялится на сосредоточенного Антона. Пусть он и полная ходячая несуразность, но в работе эти серьёзно сведённые брови и закусанная губа от задумчивости выглядят крайне сексуально.         — Ладно, я пойду. Не буду мешать, — напоминает о себе Попов, слегка встряхивая головой, чтобы прийти в себя от глупых мыслей, а после тянется за своей курткой и шапкой.         — Стой, Пал Алексеич просил сказать, чтобы ты зашёл немного попозже, — внезапно вспоминает девушка, бросая едва на него взгляд. — У него сейчас сеанс с Димой.         — А разве сейчас не очередь Поза звонить семье? — хмурится Антон, но на это никто не обращает внимания. Парень недоумевает и чувствует странное сомнение насчёт друга, с которым общался в последний раз за ужином. Они крайне сильно отдалились, и это явно не тот результат поездки, на который он рассчитывал.         — Я передаю то, что меня просили; остальное — я не знаю, — вскидывает плечами Кузнецова, а после вздыхает.         — Хорошо, спасибо, — Арсений берёт курточку с вешалки. — Ну я пошёл тогда.         — Да, хорошо, — бегло соглашается Шастун, желающий больше пообщаться с соседом, а после внезапно одёргивает себя. — Стой, погоди, ты ведь хотел что-то спросить.         — Да-а-а… Потом как-нибудь, — поглядывая в сторону странно улыбающейся Кузнецовой, отвечает Арс, отмахиваясь, словно от чего-то неважного. — Лёгкой работы.         Ирка в ответ лишь кивает, а после утыкается в контейнер с образцами, в то время как Антон, едва вздёрнув уголок губ, провожает взглядом соседа практически до самой двери. В груди горит, а голубые глаза лишь подкидывают дровишек.  

***

      Павел Алексеевич от природы очень собранный и трудолюбивый человек. Ну, или отлично умеет создавать такой образ (быть честным, Арсений до сих пор не сумел понять, а их дружбе уже двадцать лет). Он, несмотря на свой присущий с пелёнок оптимизм и в некоем роде пофигизм, всегда всё знает и держит в своих руках, пускай и косвенно. Поэтому ящик с подарками, которые он копил долгие четыре года с предыдущего приезда Матвиенко, Арса не удивляет, а лишь больше потешает и заставляет в который раз задуматься, что его окружают правильные люди.         — Мне кажется, о том, что ты готовишь сюрприз Серому, знает именно Серый, а не остальные, — со скептической улыбкой отзывается Попов, глядя на то, как друг тщательно считает количество пива, которое можно выпить на празднование по поводу дня рождения.         — Это ещё почему?         — Потому что ты всегда готовишься заранее ко всему, ведь всё помнишь, — лениво отвечает Арсений, подходя ближе к картонной коробке и заглядывая внутрь. — Когда ты только успел всё это купить? — беря в руки именной глобус, выполненный в старинном стиле, искренне недоумевает он.         — Понемногу, вместе со списком нужного для станции, — победно улыбается Паша и наконец-то отрывается от расчётов. — Эй! Положи на место, эта хуёвина три штуки стоит.         — Рублей?         — Ага, купонов, блядь, — саркастически фыркает Добровольский. — Долларов, конечно. Это именной, — не давая рассмотреть вещицу до конца, он забирает из рук друга подарок и аккуратно складывает на место в углу коробки. — Это Римский музей мне по связям сделал, и то — со скидкой.         — Блин, тебе что, некуда деньги девать?         Паша на мгновение застывает, угрюмо хмычет и оборачивается на друга через плечо, даруя свой многоговорящий хмурый взгляд, от которого весь задор и улыбка Арса сходят на нет. И вправду некуда. Не на кого. И он, как хороший друг, знает это в первую очередь.       — Прости, это пришлось к слову, — вздыхает он, пытаясь разгладить эту грустную морщину на лбе Пашки своими извинениями. Но они ему как пятая нога кобыле — нахуй не сдалась. — Я порой забываю, что нам за тридцатник и у нас много проблем.         — Всё нормально, — смягчается Добровольский, невольно находя взглядом фотографию Ляси, стоящую на столе. — Порой мне самому кажется, что прошлое лишь страшный сон и у нас, на самом деле, куда больше радостей в жизни.         Сейчас бы засмеяться, но смех застревает в горле, вызывая скорее кашель и желание задохнуться от духоты этой ёбаной жизни. Арсений грустно тупит взгляд в пол, в то время как замерший около стола Паша смотрит на фото жены. Такая вечно юная и прелестная Ляйсан, которую он будет любить до конца жизни.         — А ты что Серёге приготовил? — внезапно обрывает тишину он и падает обратно в кресло, продолжая свой расчёт на следующий год. Привычка «готовиться заблаговременно» в первую очередь распространяется на работу, а потом уже на личную жизнь. — Опять какой-то дурацкий драный свитер, который он будет таскать долгие года, ибо это подарок?         — Во-первых, не дурацкий, а модный, от дизайнера, — поднимает указательный палец вверх Арс, выдерживая усмешку друга. — Во-вторых, он таскал его, потому что ему очень понравилось. — Добровольский издаёт себе под нос что-то наподобие «да что ты?» и корчит смешливое лицо. — В-третьих, я подарил не только этот свитер…         — … а остальное ему не понравилось, что не таскал?..         — И, в-четвёртых, я приготовил альбом с нашими фотографиями, на оборотной стороне которых написаны наши приключения или как этот снимок сделан, — игнорируя дружеский подъёб, закончил монолог Арс.         — И я там есть?         — И даже Антон.         — Антон… — словно пробуя это имя на вкус, сквозь лукавую улыбку повторяет Добровольский, слегка покачиваясь в кресле, при этом держа руки сложенными на животе. Эта реакция даже не удивляет Арсения. Он лишь тяжело вздыхает, тем самым говоря, что все эти намёки ему надоели, и присаживается на стул, даже не пытаясь выдержать пронзительный взгляд друга. Паша — психолог, и пусть он не давит, но что-то в его глазах есть, что заставляет говорить. — И как оно?         — Что «оно»?         Добровольский хмурится, ловя себя на мысли, что разговаривать об одном и том же, но с разными людьми, совсем не то, что он ожидал делать, идя учиться на психолога. В одиннадцатом классе ему искренне верилось в то, что, защитив диссертацию, он улетит в Оксфорд защищать профессорскую, параллельно заслуживая уважение во всём мире как ведущий специалист по психологии влияния на человека. Тогда ему и представиться не могло то, что в свои тридцать с хвостиком он будет заведующим самой адской полярной станции, который пять лет не видел Большую землю.         По Попову видно, что он искренне не понимает (не желает), и не только не произносил вслух очевидное, но ещё и не признавался себе в этом. Он вроде бы и не бежит от принятия, но и не спешит с этим, чтобы покончить с чёрной полосой в жизни. Смотрит Арс чисто-чисто и в некотором смысле невинно, что не знай Пашка его долгие годы, то, несмотря на свой профессионализм, поверил бы и замял тему.         — Антон хорошо на тебя влияет, — серьёзно изрекает Добровольский, начиная крутить в руках ручку, чтобы хоть чем-то себя занять. — Я с ним говорил и сказал, чтобы он продолжал делать с тобой то, что делает, — Арсений напрягается, замирает и поднимает исподлобья взгляд на друга, выжидая дальнейших слов, — на что он ответил, что общаться с тобой будет не потому, что я попросил, а потому что хочет сам.         Добровольский замечает, как расслабленно выдыхает друг, расфокусируя взгляд, потом усмехается, невольно постукивая пальцами по подлокотнику. В Арсении что-то поменялось, тут и прорицателем не нужно быть. И этот луч счастья, который заставляет таять его внутренние льды, невероятно радует Пашу.         — Да, эта дружба идёт мне на пользу.         — Дружба? — тут же насмешливо вздёргивает бровями тот.         — Дружба, Паш. И хватит заёбывать меня этими намёками и вопросами, — с толикой раздражённости обрубает Арсений, вставая на ноги и подходя к коробке с подарками.         — Да я вроде первый раз спросил.         — А я не только о тебе.         Бурчание Попова под нос редко когда воспринимается как настоящая угроза, поэтому мужчина лишь добродушно закатывает глаза, смазывая взглядом солнечную погоду за окном. Шуршание со стороны друга не прерывает раздумий Добровольского насчёт того, ткнуть ли его лицом в его же внутренние изменения или не расшатывать и без того хрупкое положение дел?         — А где твоё кольцо? — вопрос застаёт врасплох, и Арс, который просто хотел подписать открытку, замирает на месте, моментально обращая внимание на правую руку, а именно на полоску на безымянном пальце, которая светлее остальной кожи. Ему страшно поднимать глаза на друга, ведь он боится не столь реакции, сколько тени радости, некой победы на его лице. Если Паша этому рад — значит он и в самом деле готов отпустить прошлое. Отпустить Алёну и Кьяру. — Арсюх?         — А… это… — он слишком запоздало обхватывает ладонью правую руку и мнётся на месте, пряча взгляд. Организм в панике и едва ли мозг успевает анализировать информацию, которую бессвязно несёт рот Попова. — Я просто с кислотами исследование проводил с… хлоридом натрия. Вот и снял, чтобы не разъело.         Павел лишь согласно с важным видом кивает, тем самым говоря, что верит безоговорочно. По крайней мере, пытается, ведь то, что хлорид натрия — это ёбаная поваренная соль, не знает лишь олигофрен или человек, которую химию ну уж сильно… хуесосил.         — Забыл надеть.         Психологу хочется сказать что-то наподобие: «А ты разве не в перчатках исследование проводишь?» или «Странно, ты никогда его не снимал, даже когда с кислотами красного уровня исследования проводил», но вовремя осознаёт, что Арс и так себя закопал хлоридом натрия. Да, в принципе, он и сам скоро осознает свой проёб. Не нужно мылить глаза — всё же в первую очередь он специалист по психологии человека, которого волнует душевное состояние и совершаемые поступки, а после уже человек, которого заебало состояние лучшего друга.         — Бывает, — мягко подытоживает он и принимается за расчёт, тем самым погружая не только комнату в тишину, но и Арса в глубину своих внутренних раздумий.         Тот молчит. Упрямо гонит от себя осознание, которое пытается пробиться уже не первый день. С одной стороны, он и рад бы уже принять, но с другой, более глубокой, прошлое отпустить крайне сложно, особенно такое тёплое, хрупкое и родное, как у него. Ему страшно за свои воспоминания и его девочек, живущих там. Нет, Арс никогда не забудет, ни в коем случае. Но…         А что, если их голоса и взгляды настолько померкнут за новыми эмоциями, которые подарит Антон, что не сумеет их воспроизвести? А что, если он, проснувшись однажды посреди ночи, поймёт, что не сохранил не только девочек, но и воспоминания о них? А что, если он вообще не заслуживает этого ёбаного шанса на счастье? Ведь именно он не уберёг их, оставил машину на той обочине…         Арсений тяжело вздыхает, резко вырываясь из этих раздумий, разъедающих его не один год, потирает ладонями лицо и не спешит смотреть на Пашку, который точно знает, что с ним происходит. Он ничего не говорит, ведь нет смысла — Попов должен сам понять одну простую истину. Истину, которую Паша повторял каждый день на протяжении всего этого времени: «Арсюх, ты сам должен себя простить и перестать наказывать за то, в чём не виноват. Ведь этот якорь, который тянет тебя на дно, не позволяя быть тебе счастливым, —  ты сам…»         — Ладно, я пойду, у меня завтра выездная, нужно подготовиться.         Добровольский никак не комментирует перемену в настроении друга,  ведь его слова всё равно ничего не сделают. Есть только один человек, который заставляет Арсения меняться — и именно его он отчаянно не принимает.           А ещё замечает, как тот крутит в руке кольцо, прежде чем надеть обратно, перечёркивая весь прогресс.  

***

      Антон упускает тот момент, когда привыкает к окружающей среде и в целом к режиму, который выработался здесь. Может, это просто смирение от безысходности и невозможности уйти куда-то, а может, и то, что на второй месяц не всё так плохо. И люди хорошие, и условия, любимая работа, да и сосед куда приятней, нежели вначале. Ему не хочется думать, что именно последний фактор в корне изменил всю ситуацию, но не думать не получается, когда в голове лишь таблица алканов и улыбка Арсения.       Парень без отвращения, просто на автомате откусывает немного злоебучего горького шоколада и жуёт, глядя, как на горизонте в снегу играют солнечные лучи. Умиротворение, которое он искал долгое время и которое ему подарило это место. Как бы он ни недолюбливал своего воронежского психолога, она была права, когда посоветовала изменить обстановку.         «Хоть что-то толковое…»         Внутри нет того леденящего страха перед людьми (мужчинами) — Пашины сеансы вправду помогают, да и разговоры с Макаром, шутливые ссоры с Даней, и Арсений… Он просто помогает во всём.         — Не против компании?         Антон вздрагивает и оглядывается через плечо, замечая Арсения. В извечном сером костюме, в бафе и очках он выглядит моделью, у которого назначена тематическая фотосессия. А ещё так, словно вышел из мечты Шастуна.         — Да нет, — кивает он и отодвигается немного в сторону, чтобы освободить немного места на лавке, словно его тощая задница занимает всю.         — Хочу извиниться, что без пива или какао, чтобы придать ром… лёгкости.         — А нужна лёгкость? — ловит на мысли Шастун, сощуриваясь под очками от яркого солнца. Первое слово он прекрасно понимает. Мужчина на мгновение тушуется, а после усмехается, присаживаясь рядом. Только сейчас он замечает, что на замёрзшем месте простелено совдеповское колючее покрывало, которое осталось здесь с допотопных времён.         — Ты чего здесь? — решает не отвечать на вопрос Попов, даже не пытаясь как-то виртуозно перевести тему. Оставляет лишь лукавый прищур и ухмылочку, но ни того, ни другого за одеждой не видно. А ещё не видно обручального кольца за толстой перчаткой, которое холодит кожу своим металлом, напоминая о прошлом и том, что он ещё не готов.         — Даня в лаборатории реактив разбил, вот я решил подышать, пока выветрится.         — И долго нужно ждать?         — По правилам, три дня.         — Но?         — Но когда я придерживался правил?         — Это да, учитывая то, как ты едва ли не ёбнулся в «Восток» — видимо, никогда. — Антон лишь недовольно косит на собеседника. — Даже ребёнок знает, что лёд в тонких слоях трогать нельзя, но ты решил рискнуть.         — Мне нужен был всего лишь маленький образец, — пытается оправдаться Антон сквозь маленькую лукавую улыбку, отчаянно игнорируя насмешливый взгляд мужчины, который подразумевает под собой лаконичное «не пизди». — Во-первых, я не знал, что там тонкий относительно лёд, а, во-вторых, ты меня пугал, что мне ещё оставалось делать?         — Сказать мне напрямую. У нормальных людей для этого есть рот.         — Но ты ведь… мужчина… — последнее слово Шаст бубнит себе под нос, словно стыдно это говорить, а после резко встряхивает головой. — Ладно, проехали этот момент. Не люблю чувствовать себя всрато.         — В прямом или переносном смысле?         — Блядь, Арс.         Попов смеётся, и подле его глаз играет россыпь морщинок, которые по-необыкновенному выглядят уже по-родному для Шаста. Он не может удержать улыбки в ответ.            — Хочешь шоколад? — парень раскрывает ладонь, показывая шоколадных зверей в ярких обёртках.         — Господи, ты бы знал, как он меня заебал за эти годы.         — Нетрудно представить, ибо он заебал меня в первую неделю.         Смеются. Так привычно и легко, что кажется, что всё в самом деле на своих местах, но это лишь поверхностно. Каждого одолевает страх будущего, ведь те шаги, которые они делают навстречу друг другу, могут не встретить ответа и, взирая на их состояние, это разъебёт их жизнь вдребезги.         — Знаешь, я когда был маленький… и мои родители разводились, — Арс резко поворачивает голову к Антону, прервавшему тишину, — почему-то каждый из них считал за должное купить мне какой-то киндер или шоколадную конфету. Видимо, так пытались убрать напряжение и вымолить прощение…         — Получилось? — усмехается Попов, поглядывая на пакет шоколадок.         — Да, мне было пять и этого хватило. Шоколад как прекрасное воспоминание, перекрывающее грусть, — Шаст не понимает, зачем это говорит, но чувствует, что нужно. — Жаль, что «Маргарита» в тот вечер не сыграла такую же роль. Теперь одно лишь отторжение.         — Тогда тебе нужно создать новое воспоминание с этим кровавым пойлом.         — Точно, что кровавым.         — Блядь, я не это имел в виду.         Антон лишь прерывает, взмахивая рукой, мол «да забей хуй, неважно, проехали». Конечно, нихуя не проехали, и тот вечер противным завыванием отзывается внутри него, но почему-то подле Арса об этом не хотелось думать. Наоборот, хотелось отпустить и больше никогда не вспоминать.         — Завтра у Серого день рождения. Ты знаешь?         — Да, мне Ирка сегодня сказала. Если ты тоже хочешь узнать, что я буду дарить, то я в душе не ебу, ибо к такому меня жизнь не особо готовила. Я вообще не особо понимал, где и в каких условиях окажусь.         — Да, по тебе было видно, что ты не на работу ехал, а просто куда-то за компанию с Позовым. Пиво ведь обещали. — На это Антон слегка усмехается и прикрывает глаза. На пару секунд он вновь возвращается в то странное чувство потерянности, которое наполняло его в начале смены. — А вообще да, ты был в полном ахуе.         — Ну спасибо.         Антон пытается придать своему голосу немного злости. Но это отнюдь не получается, ибо это ведь Арсений. «Это Арсений» — в последнее время именно это оправдание улыбает его всё чаще и чаще. С ним просто и спокойно, и как бы ни ахуевал тот Антон, который только приехал на станцию и познакомился со своим конченым соседом, это правда, которая была всегда.         Он глядит слегка сощурено на Арса, ловит блеск его голубых глаз и чувствует, как внутри бабочки постигают тайны спокойствия тибетских монахов. Им спокойно и Антону спокойно. Вот здесь. В этом моменте. В этом месте. Вместе с этим человеком, улыбка которого, к сожалению, не видна из-за бафа, но даже сквозь ткань согревает поддержкой.         Аккуратно Шаст пододвигает свою правую руку к левой мужчины и уверенно переплетает пальцы. Арсений на это не оборачивается, даже не дёргается, — так и смотрит вдаль на вечную зиму. Но Антон прекрасно видит, как под куском тряпки на лице расплывается улыбка, а блеск глаз имеет все шансы перекрыть солнце.         Шаст умный парень, он знает, что в Антарктиде самый южный действующий вулкан Эребус, а ещё то, что молчать вместе — прекрасно.           А с ним — ещё лучше.  

***

      — Чего ты пригрустил, Шаст? Неужто в твоей головушке рождаются идеи, которые изменят мир?         — Заеби, Поз, — беззлобно бросает на вопрос друга свой ответ парень, затягиваясь дымом.         Следующее утро крайне морозное, отчего лёгкие, кажется, пекут адским огнём, а кашель непроизвольно вырывается, деря горло. Ещё и злоебучий горький шоколад рвотными позывами напоминает Антону о том, как он возненавидел эту сладость.         Сигарета тлеет в руке слишком долго и совсем не обдаёт пальцы теплом на столь неприятном и сильном морозе. Наверное, курение — это единственный порок Антона, от которого он не избавится ни при каких обстоятельствах, даже под дулом пистолета, ибо это… Это более, нежели личное. Это всегда спасает.         Дима молчит. Стоит рядом, созерцает лёгкую тусклость полярного дня и думает о своём, время от времени поглядывая на друга. За два месяца они не общались столь много, сколько планировали. Всё же работа изматывала, другие тоже требовали общения, против которого они не были, да и пересекались они редко, помимо столовки: Дима в поле работает, Шаст в лаборатории. Словно два конца одной палки — вроде вместе, но никогда не встретятся.         — Ты и вправду какой-то задумчивый в последнее время, — негромко роняет Позов, понимая, что просто так не оставит Антона в покое. — У тебя всё хорошо?         Шастун выдыхает дым, позволяя морозному воздуху неприятно щипать его горло и трахею — сомнительное удовольствие, граничащее с селфхармом. Медленно он оборачивается к старшему товарищу и невесело улыбается, видя это волнение, которое невольно возвращает его назад более чем на полгода, в тот период.         — На удивление, всё ахуенно, Дим, — честно изрекает он, слегка щурясь. — Всё неожиданно встаёт на свои места, — образ Арсения перед глазами мелькает на секунду, но и этой секунды достаточно, чтобы сердце затрепетало в ебанной джиге.         — Если это так, то я рад это слышать, Антош, — Димка смотрит снизу вверх на него и вся искренность играется в глубине глаз. Парень кивает, а после вновь затягивается дымом.         В какой-то момент Антон ловит себя на мысли, что скучал по Димке. Да, это глупо, учитывая, что он рядом, но тут имеется в виду общение. То общение, где в перерывах между стопками водки они признавались друг другу в любви, вспоминали студенческие годы, обсуждали девушек и парней, а ещё делились переживаниями…         Шаст вновь втягивает дым и косит на лучшего друга левым глазом. Тот крайне поменялся в последнее время: ни слова не вытянешь, особенно о семье. Тема Кати и Савины стала по-странному запретной у них. Что ни спроси — он лишь отмахивается, цокает и спешит перевести разговор в другое русло.         Не сказать, что Шастун очень уж любит разбираться в проблемах друга, но ведь он — друг. Это не обязанность, но забота. Раньше, после недлительного игнорирования некоторой темы, он сразу же вызвал бы друга на открытый разговор, ведь терпение — это самая последняя вещь, которой обладает Антон. Но в последнее время он был слишком закрыт в себе, чтобы думать о ком-то ещё помимо своих заебов.         — Я хороший друг, Поз? — внезапно срывается вопрос с губ парня. Он всё ещё глядит вперёд, игнорируя искреннее удивление друга. В последнее время он слишком много замечает, особенно то, что настойчиво игнорировал за своими проблемами. То ли разговоры с соседом становятся катализатором перемен.         — О чём речь, Антон? Конечно, — искренне отвечает Позов, внимательным взглядом пронзая висок лучшего друга. Тот и не движется, походя на статую. — Почему вдруг спросил?         На ответ надеяться глупо, но он ждёт.         — Знаешь, — прерывая тишину, в которой так много недосказанного, начинает Антон, — мне тут сказали, что сюда в любом случае убегают от своей прошлой жизни… Ну или у человека слишком большая любовь к науке, но ты, Дим, этим не страдаешь, — едва ли смазывая по другу взглядом, грустно усмехается Шаст. — Ты ведь вообще не собирался ближайшие лет пять на полюс… И не нужно говорить, что ради меня. Ты и так мне помог в полной мере, помог все эти тесты пройти, да и связи подключил… — он осознаёт и не только это, но и то, что за своей разъёбаной менталкой не заметил убитого состояния вечно оптимистичного друга. — Почему ты тут, Дим?         Позов молчит. Глядит прямо, осмысленно и так же горько-печально, как и остальные здесь. Антону хочется уебаться головой о ближайшую стену — ведь как он мог не заметить этого раньше? Друг тоже из этой массы потерянных уставших людей, которым нужна передышка, нужно время на принятие чего-то страшного, болезненного в своей жизни.         — Савина не от меня, — спустя недолгое время негромко роняет Дима, перерезая тонкую нить той недоказанности, которая дамокловым мечом висит над их дружбой уже долгое время. Антон изумлённо втягивает носом воздух, а после, кажется, забывает как дышать. Практически не движется, желая не спугнуть момент откровенности. — Я узнал за два дня до того, как тебя… Как ты пошёл в тот клуб, — отмахнулся он, чтобы не заострять на этом внимания. — Помнишь, мы на следующий день должны были ещё встретиться и поговорить?         Антон хмуро кивает. И вправду, должны были. Тогда, по телефону, Поз очень запинался и суетился, словно новость разрывала его изнутри, а он, как дурак, сказал: «Не могу, давай третьего?». Не получилось, видимо, карма сыграла в свою сторону.         Его помощь и заботу Шастун принимал и принимает как должное, как то, что является частицей настоящего друга. Но где место его отдачи? Да, ему плохо, и это не обычная прихоть подростка, с ним случилось плохое, но просто поинтересоваться о делах друга можно было? Можно, и не раз. Но Антону было проще закрыться в себе и принимать всё как должное.         Позов в этом плане куда лучше его. Понимая о своём пиздеце, он всё равно идёт и вытягивает его, спасает и охраняет от внешнего мира. Антон и близко не заслуживает этого.         — Блядь, Дим… Дим, прости, я… Я такой еблан, я так закрылся в себе, что и…         — Я не злюсь. Забота о тебе была поводом не думать о том, что моя любимая дочь, которая с крайним восторгом называет меня «папа» — не от меня, и… что я слеп.         Антон думает, что будь они при других обстоятельствах, то он с удовольствием скаламбурил о том, что тот и так слеп, но он не еблан, чтобы так портить отношения да и ситуацию откровенности. Он понимает, что эти мысли у него от нервов и осознания полного пиздеца картины, а ещё того, что он не умеет поддерживать.         — А ты говорил об этом с Катей?         — Нет, — честно отзывается Дима, сглатывая неприятный ком, вставший посреди горла. — Она пыталась со мной завести об этом разговор, но… — он смеётся хрипло и крайне истерически, походя на Джокера, которого играл Леджер. — Но я трусил, прикрываясь тобой и твоими проблемами, а потом и вовсе подал заявку на очередную экспедицию.         Молчат. Антон и понимает, что должен что-то сказать, но что? Обычное «пиздец, Дим, но всё будет хорошо» в этой ситуации нихуя не поможет, а на что-то более глубокомыслящее его без бутылки не хватит. Он и вправду херовый друг.         — Я и узнал об этом случайно, — хмуро отзывается он, давая понять, что разговор совсем не закончен. — Катя говорила со своей мамой об этом по телефону, а я как раз уходил в универ, у меня была докторская… Короче, не важно. Я ушёл, спустился на парковку, а после понял, что забыл ключи в прихожей, пришлось возвращаться, — Димка затягивается дымом, отчего в лёгких противно свербит. — Зашёл я ровно на том моменте, где она говорила, что я очень люблю Савину и она не может так поступить со мной, но с каждым днём ей всё тошней от своей лжи… — в какой-то момент Шастуну кажется, что друг зарыдает, но он неожиданно усмехается себе под нос, пусть и невесело: — Блядь, это так по-ебанному банально, что смешно.         «Банально, ебать как банально, Поз…» — угрюмо думает Антон, глядя куда-то вдаль. Дотлевшая сигарета согревает пальцы, едва ли не опаляя подушечки пальцев, вокруг тишь да гладь, отчего Антон пытается понять, в какой момент эта грань банальности двинулась в сторону драматичных сцен из дешёвых русских мелодрам. В любом случае, смеяться, как друг, не хочется, изумление (ахуй) всей ситуации не отпускает и он всё ещё не может принять тот факт, что Савина — истинно папина дочка и любимица — не Димкина.         Шастун, может, и плохой советчик, местами крайне хуёвый друг, но сейчас ему не нужно протирать глаза, чтобы увидеть всю горечь на лице лучшего друга. Дима, может, и не планировал делиться в курилке перед завтраком этой своей болью, но слова льются из него, словно поток водопада, который невозможно сдержать. Слишком долго терпел, слишком долго проживал это наедине.         — Поз, скажи честно, тебя вправду испугало то, что Савина не твоя дочь? — Антон не понимает, зачем это спрашивает, но чувствует, что это нужный вопрос.         Мужчина в который раз за этот разговор молчит, не выдерживает паузу, как ёбаный актёр театра, а думает.         — Нет.         — А что тогда тебя мучит?         — Наверное, то, что Катя не поговорила со мной, не доверилась… Она ведь знает, что я… если бы не понял, то точно бы попытался… Я ведь люблю её, Антон.         По телу парня бежит табун мурашек, когда он поднимает свой разбитый взгляд на него. Каждое слово огнём горит внутри этих карих глаз. Шаст верит и Шасту больно. За друга и его любовь, которую растоптали по щелчку в один миг из-за глупой случайности.         Антону кажется, что он в грёбаной мелодраме, где каждый герой должен страдать и переживать свою личную боль, а ему, как главному герою, обязательно нужно об этом узнать и, если не помочь, то мучиться всю жизнь с этой информацией. Он умный парень, знает, что самая большая озоновая дыра над Антарктидой, а ещё то, что жизнь ебёт не только его.         — Ты ведь знаешь, что я не слишком силён в этих всех проповедях и советах, ибо у самого полная задница с этой жизнью, но тебе стоит перестать скрываться от Кати и поговорить, попытаться понять, почему она так сделала, — Антон наконец-то выкидывает окурок в пепельницу, притушивая её, словно свои страхи. — Наверняка у неё были причины, и… Бля, она ведь тебя тоже любит, и я знаю, о чём говорю. В мою жизнь настоящую, истинную любовь приносите лишь вы…         Димка грустно усмехается и тяжело вздыхает. Он знает, что Шаст врать не будет, но всё равно его эти слова словно ножом по сердцу. Обида слишком сильная и как бы он ни старался через неё переступить — ему это трудно сделать.         — Легко сказать, пиздец как трудно сделать, — лишь и изрекает спустя недолгое время он, облизывая губы.         — Но ведь ты всегда был пробивной, Поз, в любой ситуации, — мягкость голоса поражает даже самого Шастуна. — Ты даже меня, полностью поехавшего кукухой, пропихнул в эту экспедицию, хотя шанс был нулевой.         Димка впервые за разговор усмехается, слегка покачивая головой.         — Знаешь, если у тебя когда-нибудь возникали сомнения, что ты хуёвый друг, откидывай их куда подальше. Ты хороший, Шаст, — искренность, которой полнятся эти слова, согревает Антона и вызывает улыбку. — Заёбисто-проблемный, но хороший.         — Поз, блядь, — потирает переносицу парень, усмехаясь. — А я ведь только хотел сказать, что люблю тебя.         — Не надо.         — Я уже понял.         Негромкий, но искренний смех наполняет курилку, а друзей — счастье, впервые за долгое время.  

***

      Несмотря на позднее время вечеринку даже не думают сворачивать, а Паша так вообще стоит во главе всей бравады и кружит свою жену в ритмичном танце. Антону кажется, что ноги Ляси с минуту на минуту откажут, а она сама подаст на развод, но на её лице сверкает счастливая улыбка, и она умудряется, параллельно танцуя, сделать глоток пива.         Отношения, уровень которых ему хочется когда-то достичь.         Шаст тянется за новой бутылкой пива, прекрасно понимая, что ему и так хватит, но кто его, спрашивается, остановит? Поз поспешил сегодня пораньше уйти спать (на самом деле остаться со своими мыслями наедине, чтобы разобраться в сложившейся ситуации); Окс о чём-то спорит с Даней, поэтому показатель промиле в его крови точно её не волнует; Ляся всё также танцует с мужем, веселясь и хохоча, словно они среди них всех самые молодые и полные сил; Арс, которого он всегда быстро ищет своим взглядом, на перекуре с Серым; а Макар шутит и заставляет в последние недели Иру искренне смеяться.         Антон с грустью поджимает губы и смотрит на девушку, которая разбилась, будто ваза, в тот день ссоры с лучшим другом (забравшим её сердце), и опять не может понять, почему жизнь столь несправедливая сука. Кузнецова и Поперечный эти полтора месяца не общались, и это заметил каждый, ведь туча угрюмости и нерасставленных точек нависла не только над этими двумя, но и над всей станцией. В их маленьком коллективе любой сбой в системе приводит к непоправимым последствиям.         Ему до одури жаль Иру, которой не посчастливилось влюбиться в лучшего друга, и он искренне не понимает, почему такое дерьмо случается с настолько хорошими людьми. Наверное, это блядский подъёб Вселенной, что всегда страдают именно те люди, которые заслужили этого меньше всего. Интересно, а принадлежит к ним он? Он не знает, и что-то внутри него подсказывает, что ему не стоит копаться в нижнем белье прошлого.         Антон тяжело вздыхает и делает большой глоток любимого алкоголя, спустя пару секунд чувствуя, как к горлу поднимается смачная отрыжка. Но всё же он воспитанный, пусть и создаёт образ гопника Коляна с соседнего района, и давит сие явление, прикрываясь кулаком.         — Грустно, правда? — внезапно звучит над ухом вопрос и спустя секунду на соседний стул падает туша соседа-друга. Арсений с мороза: у него порозовевшие щёчки и нос, а ещё приятно несёт дешёвым табаком, который он очень любит; голубые глаза блестят, но Антон не знает, от чего именно: холода, алкоголя или… или от него?..         — О чём ты? — спустя пару секунд приходит в себя парень, хмурясь и покачивая вопросительно головой.         — Ну… Иришка и Данила. Всегда были примером дружбы «между мужчиной и женщиной», но в очередной раз этот мир доказал, что её не бывает, — Попов разводит руками и склоняет голову набок, натягивая на лицо печальную улыбку.         — Это всего один случай из миллиона, — почему-то в этот момент Шасту крайне хочется поспорить с мужчиной, доказать противоположное, но вся уверенность разбивается о снисходительный, в некоем роде насмешливый взгляд. Глаза цвета льдин в тех пещерах, которые они исследуют, глядят прямо в душу и не особо даже пытаются упрекнуть, просто ждут, когда тот сам всё поймёт. — Ну, может, не один. Но всё равно мне хочется верить, что где-то такая дружба бывает.         — И это крайне поэтично, не так ли? — лукаво спрашивает негромко он, косясь на руки Антона, держащие бутылку пива. — Верить в то, что в мире существует чудо? Что любовь не настолько ошибается и она в самом деле делает людей счастливыми?         — По-моему, это хуёво, — внезапно разливается хриплым от газов пива голосом Антон, резко повернувшись в сторону мужчины. Не успевает осознать, что его внутри содвигает изменить вектор раздумий, как прокашливается, а после негромко говорит: — Сколько людей покончили с собой из-за френдзоны или надуманных, но не состоявшихся представлений о «большой и прекрасной»? Да. Есть такие боевые, как Ирка, которая осознаёт, что невзаимная любовь не повод вешать петлю на шею и проверять на прочность свой подоконник, но а другие? Или же любовь как способ удовлетворения путём, блядь, насилия? Меня пронесло, а другие? Хотя даже в моём случае есть нюансы.         Шаст не агрессивен, пытается спокойно донести свою точку зрения, даже невзирая на количество выпитого. Сейчас как раз та стадия опьянения, где ему хотеться жрать мороженое, орать песни Максим и плакаться в жилетку друга на всю жизнь, с которым познакомился двадцать минут назад в баре.         — Или же ты, Арс? Разве ты не пострадал от этой херни? Тебе ли не болит?         Взгляд зелёных глаз — цепкий, внимательный и болезненный. Вся лукавость и весёлость Арсения, с которыми он начинал этот разговор, чтобы не было тишины, развеиваются по дуновению ветра под названием «на правдой тебе в ебину». Он чистит горло и прячет взгляд в толпе танцующих друзей.         Болит. Ещё как болит. И не было и дня, чтобы мужчина это не чувствовал. Особенно это обостряется ночью, когда голова лишь дотрагивается подушки и смех его девочек звучит со всех сторон, словно пытаясь свести его с ума. Но подавать виду нельзя ни при Паше, ни при Лясе и остальных, ведь в них моментально включается функция сожаление и невсравшейся ему поддержки.         — Я пытаюсь это игнорировать.         — Но болит же?         Арсений вздёргивает уголком губ в лёгкой усмешке.         — Но рядом с тобой не так.         Антон порывается что-то сказать, но зависает с приоткрытым ртом и изумлёнными глазами. Сквозь тень боли на лице мужчины пробивается искренность и уверенность в своих словах. И это многое значит для его искалеченной душонки.         Арсений и сам застывает от этой фразы, что быстрее, нежели он осознаёт, срывается с его языка. Отрезвляет его неприятное жжение кольца на коже и внутренний голос, который орёт уже благим матом о том, что ему нужно сначала, блядь, разобраться в себе, а не бегать от крайности к крайности. Не бегать от прошлого к будущему. И не давать те надежды, которые он не сможет со своей постоянностью исполнить.          — То есть, я хотел сказать, что ты прав и любовь в самом деле очень болезненная херня, но есть люди, которые могут это облегчить, — Арсений начинает нервно тараторить, взгляд бегает, а сердце делает не просто «ебоньк», а целое сальто мортале в попытках найти хоть каплю здравого смысла. — И просто не всем удаётся найти такого человека, а ты именно…         — Арс, я понял, — мягко обрывает его Шаст, не скрывая улыбки. Он понимает, что мужчина загнал себя в угол и крайне не хочет обсуждать этот вопрос, поэтому лишь подхватывает новую бутылку пива. — За Серёжу?         Арсений лишь улыбается, всё так же пряча руку с кольцом.  

***

      Антон плывёт по коридору, слыша издевательские смешки Арса позади. Конечно, ему смешно. Он ведь не дегустировал серёжину чачу, которую тот привёз с собой из самой Абхазии (скорее всего, «намерено отказался», ведь просто знал все последствия). Нет, он не отрицает, было вкусно и шло легко, впрочем, так же он себя сейчас и чувствует, но эта уязвимость сверкающими, мимолётными моментами напоминает о том вечере и ёбаный страх понемногу одолевает сознание.         — Антох, может, всё-таки помочь дойти? — в который раз предлагает Попов, внимательно контролирующий происходящее.         — Я сам! — громко отвечает парень, поднимая свой указательный палец вверх.         — Ну сам — так сам.         Арсений с некой отцовской потехой смотрит на парня и понимает лишь одно: это искренне беззаботное, временами несуразное создание заслуживает куда больше, нежели происходило в его жизни, и куда больше, нежели помощи восстановиться в его лице.         Он вновь смотрит на то, как тот пытается попасть ключом в дверь, и уголок его губ сам поневоле взлетает вверх. Это так странно — вновь чувствовать там, где казалось, что давно камень. Сердце трепещет и это…         Арс ловит, как Антон пьяно закусывает губу, всё ещё пытаясь попасть ключом в замок.         … и это прекрасно.         — Точно помощь не нужна? — негромко уточняет он, подходя ближе.         — Даже не надейся!  Я… ик… не такой, и в постель… точнее… ик… в комнату не позову! — слишком импульсивно и активно жестикулируя отвечает Антон, и Арсений, до этого пытавшийся держаться, смеётся, аккуратно отодвигаясь от длинных неконтролируемых конечностей, которыми парень, наверное, хочет его убить.         — Даже не претендовал, — поднимает он ладони вверх. — Тогда спокойной ночи, Тош.         — Спокойн… ик... ой.         Хлопок двери, и Арсений раздаётся ещё более громким смехом. Закидывает голову назад, слегка ударяясь затылком о дверной косяк своей комнаты, и не может перестать видеть перед глазами милое лицо друга-соседа Тоши. Кольцо жжёт, но он игнорирует и глупо лыбится. Даже сиюсекундный образ жены вдали коридора не заставляет его убрать смех.         Всему виной, наверное, алкоголь.         Арсений опускает взгляд на палец с кольцом и понемногу задумывается, покручивая его. Холод металла жжёт, но сомнения перекрывают любые эмоции и ощущения. Метаться между двумя стихиями никогда не было жизненным стилем Арса. Несмотря на то, что он блядские рыбы, он знал, что дома ждёт его Алёна и малышка Кьяра; знал, что делал, ради кого и почему. После их смерти этого не было, но всё равно его треснувший мир был однополярным, где есть воспоминания о любимой жене и дочке.         Но с появлением воронежского парня этот мир каждый день сотрясают землетрясения и штормы, и где-то на горизонте виднеется второй полюс. Полюс, к которому ему бы стоило плыть… который бы ему стоило хотя бы познать немножечко глубже.         «Тебе ли не болит?» — ехидно повторяет внутренний голос вопрос Антона, и мужчине хочется выть от противоречий, которые рвут его на части. Ему ужасно болит, и не только из-за первой серьёзной любви, которая закончилась трагедией и которой он поклялся всегда быть верен, но и от того, что он не может переступить через себя и дать шанс чему-то новому в его жизни.         Внезапно раздаётся сдавленный «ой» и хлопок обо что-то, словно на пол упал мешок с картошкой. Попов моментально возвращается в реальность из своих раздумий и быстро подходит к двери Антона.         — У тебя всё хорошо? — в ответ лишь неразборчивое мычание и приглушённые стоны. — Я зайду?         И не дожидаясь ответа, которого Арс точно бы не разобрал, он приоткрывает двери, заглядывая в тускло освещённое помещение. Комната выглядит пустой, даже неживой, и если бы чёрное пятно на полу не пошевелилось, то хуй бы он нашёл парня.         — Я упал, когда пытался снясть… Ой, бр-р… снять курточку… — пытается оправдаться Шастун, но под конец голос становится тише, и Арсений не удивился бы, если бы тот заснул.         — Помочь?         — Мгх…         Он мягко улыбается и подходит ближе. Аккуратно подхватывает Антона под руки и вовсю напрягается, пытаясь посадить его хотя бы на рядом стоящий стул. Но пьяная туша настолько тяжёлая, что Арсений едва ли сам не заваливается на него. Шаст вновь хлопается об пол, что-то невнятно бубнит и перекатывается на спину. Во тьме два зелёных блюдца светятся не столько пьяно, сколько с некой скорбью и жалостью. Слышно рваное дыхание и резкий запах алкоголя вперемешку с духами с хвоей.         — Давай сделаем так, — вздыхает Попов и присаживается на корточки близ парня. Резкими движениями, ему удаётся придать Антону сидячее положение на полу подле кровати, а после хватается за собачку на курточке. Он аккуратно ведёт вниз, придерживая парня, чтобы тот не завалился набок, и паралельно размышляет о том, насколько Шаст податлив и насколько ему доверяет, что несмотря на свою ебучую травму позволяет не только притрагиваться, но и снимать вещь. — Что ж, давай помогу тебе лечь и…         Арсений замолкает, когда ощущает колючий, опаляющий взгляд на себе. Быстро поднимает взгляд и сталкивается с ярким летом в глазах парня. Он смотрит чисто и слишком невинно. Гипнотизирует, отчего сердце замирает, а все глупые вопросы, метающиеся в голове, исчезают по щелчку. Попов молчит, вслушиваясь в тишину ночи; глядит, всматриваясь в бесконечность зелёных глаз.         Невесомо и совсем не нарушая этой дивной тишины, Антон аккуратно тянется к гладко выбритой щеке мужчины, гипнотизируя взглядом родинки.         — Они словно Большая Медведица, — едва слышно издаёт он, шевеля искусанными губами. Пальцы холодят кожу, проводя воображаемые линии от одной родинки ко второй. Арсений не вздрагивает и, кажется, даже не моргает, лишь только улыбается, очарованный ситуацией. — Потрясающе…         Пьяное состояние Шаста играет лишь на руку его уверенности, а податливость и практически замерший Арсений не вызывает страха, который вызывали у него когда-то подобные ситуации. Он изучает лицо мужчины в свете самой тусклой фазы полярного дня и не может игнорировать свои чувства, которые бьют верхом, лишь больше опьяняя и даруя спокойствие.         Арсений прекрасный. Арсений красивый. Арсений больше, нежели сосед-друг.         В животе нет ёбаных бабочек, которые бы вместе с тошнотой поднимались вверх по хребту; там так же нет вибрирующих ощущений и вихря безумия, которые он ощущал при одиночных, мимолётных встречах. Там спокойствие. Такое обычное и дарующее уверенность в следующих действиях. Там спокойствие, которое он искал долгое время.         Попов облизывает нижнюю губу, и тут же её закусывает, предотвращая попытку что-то сказать. Ему не стоит портить такой особенный момент — и он это понимает. С каждой секундой пухлые, пропитанные сигаретами и серёжиной чачей губы Антона становятся всё ближе и ближе, и стресс происходящего заглушает даже неприятное жжение кольца на пальце.         Ему хочется поцеловать Антона.         — Погоди, — внезапно возбуждённо бросает Шаст, обдавая пьяным угаром лицо удивлённого из-за этого Арса. Он отклоняется от него и тянется к тумбочке, вытягивая коричневый карандаш для бровей, который Окс забыла у него ещё в начале смены, когда приходила проверять самочувствие. С характерным щелчком он снимает колпачок, всё также не включая свет и всё больше вгоняя мужчину в недоумение.         — Будешь делать мне макияж? — негромко и изумлённо усмехается Попов, глядя на эту вещицу.         — А ты хочешь это? — в том же тоне отвечает он, а после аккуратно, неуверенно прикладывает кончик карандаша к родинке чуть выше линии скулы на лице Арсения. Тот от неожиданности вздрагивает, но позволяет парню делать всё, что желает его душа. Ему хочется, чтобы Антон улыбался, избавившись от прошлого, — и сейчас именно это он делает.         Косая линия превращается в отрезок, когда первые родинки соединяются. Взгляд парня немного плывёт и косит от количества выпитого алкоголя, отчего и линии получаются кривоватыми, но штрих за штрихом — и начинает себя проявлять Большая Медведица.         От холода карандаша Арсу хочется дёрнуть головой, чтобы избежать. Но он никогда не простит себе, если испортит этот волшебный момент. Впервые за три года он настолько близко подпустил кого-то к себе; помимо того он, без угрызения совести, изучает этого «кого-то» вблизи, чувствуя давно позабытый трепет и волнение.         Зелёные глаза Антона сосредоточены, глядят на то, насколько кривоватыми выходят линии. От этого вида парня веет теплом и уютом, и Арсений невольно теперь понимает, почему однажды Поз сказал про Шастуна — «ёжик». Пусть то обращение было в издёвку, но сейчас он и в самом деле походил на это животное: растрёпанные волосы, словно иголки, торчат в разные стороны, носик смешливо дёргается, словно Антон фырчит, а уровнем своей уютности он даже переплёвывает.         — Ты просто космос, Арсений, — произносит парень, глядя на кривоватую Большую Медведицу, которая красуется на щеке мужчины. Эта фраза должна была звучать смешливо и громко, но звучит до того тихо и интимно, что блядские мурашки по коже бегут у двоих. Антон умный парень, он знает, что в Антарктиде при всём желании ты Большую Медведицу не увидишь, но ему и не нужно, ведь сейчас он созерцает новый ориентир в своей жизни.         — Насколько красив?         — Настолько завораживаешь…         Шёпот на грани немоты, чувства трещат по шву души.       Не давая Арсению ещё больше изумиться, Антон делает рывок и впивается губами в уста, слегка смазывая по щеке. Но это не играет особой роли, поскольку момент невероятный и те блядские бабочки, которые ползли по хребту Арса, просто дохнут от ощущений. Они волной накрывают с головой и делают всё, чтобы он задохнулся нахуй от чувств. Но эйфория происходящего даёт понять, что он завис в той секунде, где все ощущения обостряются и он ощущает боль (любовь) на самой высшей степени.         Арсений аккуратно, до чёртиков неуверенно опускает ладони на талию Антона и прижимается ближе в попытках полностью ощутить всё тепло этого момента, которое сконцентрировалось в парне. Шаст не давит — и сам боится, но преобладает над ним, задаёт темп и позволяет действовать. Он боится его спугнуть, но старается об этом не думать и просто впитывать парня в себя: вкусом, запахом, теплом тела.         Антон не уверен, что осознаёт, что делает, но откидывает все блядские сомнения в сторону и слегка прикусывает нижнюю губу Арсения. Он прекращает нежно потирать пальцем скулу и надавливает на шею, чтобы тот склонил голову, позволив запустить язык в его рот.         Привкус алкоголя, мятных конфет и сигарет дурманят и без того полусознательного Арсения. Он не знает, чего сейчас хочет, но точно не прерываться. Все сомнения, которые вчера рвали его при разговоре с Пашей, сейчас исчезают, может и не навсегда, но точно на этот момент, впервые искренне счастливый момент за последние три года.         — Прости меня… — едва оторвавшись, на придыхании шепчет Антон, — если надавил и…         — Поверь, если бы я не хотел, ты меня бы не поцеловал, — в том же тоне отвечает Арс сквозь улыбку.           Парень лишь растекается в мягкой, счастливой улыбке и вновь прижимает Арса к себе, пряча своё лице в изгибе его шеи, насквозь пропитанной мужским одеколоном и цитрусами. Вдыхает и растворяется в моменте, понемногу закрывая глаза — всё же алкоголь берёт своё, нагоняя сон.         Попов едва заметно улыбается, глядя на столь умиротворённого парня. Он не задаётся вопросом, почему в таком явном активе сидит эта травма, а просто всё так же прячет руку за спиной, чувствуя, как кожа под обручальным кольцом адски жжёт…       Они всё ещё сломаны.