Глава четвертая, или Антон преодолевает первый слой льда
9 мая 2022 г., 22:18
Примечания:
написание работы расстягивается по понятным причинам, но она будет дописана обязательно!
пожалуйста, комментируйте - ваша поддержка моя мотивация и отвлечение от реальности
Оказывается, жить куда проще, когда ты не несёшь груз на своих плечах один. Не нужно оправдываться и искать ебанутые отговорки на своё странное поведение и на нетактильность, временами можно не давить тупую лыбу, обозначающую, что всё хорошо. Ты просто такой, каким являешься внутри и наедине с собой.
Антон аккуратно ведёт карандашом по листку, совсем неосознанно вычерчивая линии то ли правой кисти, то ли именно пальцев. Он не особо понимает, что по сути делает — мысли забиты. Казалось бы чем? Но всё упирается в соседа, на которого смотреть кроме как осознанно больше не получается.
Парень понимает, что за его всё той же отчуждённостью к остальным скрывается куда больше, нежели обычная вредность и нежелание общаться. Если бы Антон был психологом, то сказал бы, что это страх вновь потерять близкого человека, но Антон — химик, и единственное, что он может сделать в этом случае — это спирт.
Он выпрямляется, вновь глядит в окно, где светит яркое-яркое солнце, и кривится. От этого горизонта уже подташнивает, хотя прошло всего полтора месяца его пребывания. Ещё два с половиной месяца рутины, которые Антону крайне побоку и от которых тошно.
Конечно, не так, как в первые дни, ведь он больше не чувствует себя обосранным в плане белой вороны и отчуждения: ребята оказались весёлые, дружелюбные; режим дня — нормированным, но не так, как в армии, от которой он откосил; а сосед — не таким уж говном. Но всё равно тут ему более тошно, нежели на Большой земле. Однотипный пейзаж надоел уже на второй неделе, злоебучий горький шоколад стоит посреди горла с третьего дня, а одни и те же лица изучены, кажется, до малейшего шрама.
А ещё Антону непонятно от глупых мыслей о мотивах членов команды. Теперь ему хочется искать скрытый смысл везде, даже там, где его нет. Он не уверен, прав ли Попов насчёт того, что тут либо от чего-то бегущие, либо слишком преданные делу, но ситуация с Ирой и Даней кладёт маленькую гирьку на чашу весов в сторону подтверждения этой теории. Теперь каждую свободную минуту он задаётся этим вопросом.
А свободных моментов у него немного, ведь общение с Арсением налажено, пусть и таких открытых разговоров больше не было, поэтому и хуи пинать не приходится. Стоит лишь взгляду наткнуться на мужчину, как картинками в памяти возникают его уже открытое проникновение в комнату да те рассказы о прошлом.
Арсений привлекает Антона. И не только в плане красоты, которой мужчина полнится со всех сторон — как бы Тоха не бежал от этого принятия, — но и своей поломанной жизнью. У Шаста включился ёбаный синдром спасателя, и ему правда хочется помочь, ведь на подкорке есть глупая неправда, что эта его помощь сможет убрать его проблемы.
Ещё один штрих, и Шаст с удивлением замечает, как нечто странный ранее эскиз превратился в чёткий рисунок руки с обручальным кольцом. Он рисовал, чтобы разгрузить мысли, но, видимо, подсознание делает своё. Трудно не узнать руку Арсения, но ещё труднее понять, почему он это нарисовал.
— Ну и какого хера? — спрашивает сам у себя Антон, глазами обводя плавные линии. — Ещё бы его ебальник нарисовал, — недовольно фыркает себе под нос он, захлопывая и откидывая скетчбук к словарю Ожегова, который всё ещё дамокловым мечом висит над ним.
Антону не хочется искать причину своих странных изменений, но оттягивать дальше становится всё сложнее. А он умный парень, он знает, что в Антарктиде есть собственная валюта, действующая только на континенте, а ещё то, что когда оттягиваешь, то обязательно случается что-то плохое.
Например, симпатия.
красивый, усмехающийся, интересный, но уж точно не «неплохой».
— Он специфический человек, — подсказывает Матвиенко, и этот его тон на несколько октав ниже заставляет Шаста вновь вернуться мыслями к своему соседу-другу и его печали, похороненной на дне души.
— Это уж точно.
— Ты это… — в один момент его голос хрипит, и тот спешит прокашляться, всё также не отрывая взгляда от дороги, — поаккуратней с ним.
— В смысле?
— Ну-у… Арсюха истеричка по натуре, и то, что он такой весь из себя закрытый хрен, не должно ввести тебя в заблуждение. Он очень… кхм… ранимый.
Сонный парень, копчик которого адски ноет, хмурится и пытается понять, зачем ему вообще эта информация.
— Хорошо, но зачем ты мне это говоришь?
— Я… Да просто. Забудь.
Матвиенко лишь больше в себе закрывается и смолкает окончательно, погружаясь в свои мысли и дорогу, которая всё также ровная, светлая и без пробелов. Шастуну не по себе и он искренне не понимает, почему Серый вдруг завёл об этом разговор. Старается об этом не думать, но получается хреново. Нервный смешок при визуализации Арса, который говорит с Пашей, точной памяти, где расположены все родинки и насколько милый у него нос кнопкой, вырывается сам по себе.
Антон не замечает, как за потоком мыслей оставшаяся дорога и время пролетают слишком быстро, не замечает, как равнина сменяется горным хребетом, который проявляется лишь в небольших ледяных шпилях, ведь сами горы под снегом на глубине три километра.
Из вездехода он вылазит с кряхтением старого деда, который едва ли сумел разогнуться. Снег под ногами скрипит, очки давят на нос, а баф закрывает практически всё лицо — ничего нового. Ах да, ещё «любимый» злоебучий вкус горького шоколада, который он в себя просто-таки запихнул пару минут назад.
Солнце слишком яркое, не греет, но и не позволяет осмотреть красоты снежной пустыни полностью. Антон смотрит вдаль на виднеющиеся ледяные горы и понимает, что это нужно увидеть хотя бы раз в жизни. Этот вид стоит всей этой экспедиции, но не ёбаной боли внутри.
Он невольно улыбается, уголки губ весело подскакивают вверх, а глаза — сейчас салатовые — искрятся детской непосредственностью. Такой искренний, такой чистый, такой ребёнок.
Попов подходит тихо, но не отводит взгляда от парня. Он видит его таким второй раз в жизни, первый — во время того разговора с мамой, где он не щетинился и не скрывался от внешнего мира. Блядь, а он ведь реально такой, как и он.
В душе Арсения трёхлетние ледники, но он глядит на солнечную улыбку Антона и понимает, что их существование обречено.
Мужчина и сам невольно начинает улыбаться, сам чувствует это тепло и то, что должен ощущать любой человек в своей жизни — счастье. Редкие моменты, которые не дают захлебнуться в темноте.
— Это нужно увидеть хотя бы раз в жизни, — тихо роняет он. — В такие моменты понимаешь, что мир прекрасен и его не омрачают даже плохие люди.
— А я разучился видеть что-то прекрасное.
«Какая наглая ложь, Арсений Сергеич, прямо сейчас ты созерцаешь невероятное», — усмехается внутренний голос, и мужчина невольно вздрагивает от этого. Его не ужасает это, но кожа под обручальным кольцом пиздецки жжёт и ему хочется засунуть руку в снег, чтобы отморозить ту нахуй. Лишь бы не чувствовать и не вспоминать. Он пытается отмахнуться от этой мысли, словно от назойливой мухи, но единственное, от чего отмахивается — это от здравого смысла.
— Бля, — неожиданно усмехается Антон, — я хотел сказать что-то хитровыебанное и философское в ответ, но кроме того, что ты слишком пессимистичен, ничего в голову не приходит, — тон весёлый, в некоем роде даже беззаботный.
— Ну всегда есть вариант, — Арсений загадочно улыбается, на пару секунд прикусывая нижнюю губу, — с тем, что рядом просто нет нужного человека.
Шастун, не задумываясь, кивает, а после, осознавая сказанное, недоумённо сводит брови, поворачиваясь к собеседнику. На лице немой вопрос, сознание в ахуе, а на лице под бафом дебильная усмешка. Антон ловит себя на мысли, что параноит, ведь в этом слышит странный намёк, который… Против которого-то и ничего не имеет. Внутри странная буря, но не снега, а чувств, хотя и эта накрывает с головой, что можно задохнуться нахуй.
Он решает, что игнорирование лучше всего, отчего молчаливо отворачивается обратно и вновь бросает взгляд на снежные просторы, от белизны которых уже болят глаза. Чтобы хоть как-то их разгрузить, парень переводит взгляд на вездеходы, замечая подле первого Матвиенко. В голову вновь лезет тот разговор и один вопрос, который интересует теперь больше всего.
«Какова причина нахождения здесь каждого из них?»
Серёжа не смахивает на того, кто слишком предан работе, но и на того, кто что-то потерял, тоже — нет той печали, которая присуща остальным. Хотя Шаст и не особо с ним контактировал, чтобы давать такую оценку. А вот Арсений…
— Слушай, Арс, — неуверенно зовёт Антон. — Ты ведь сказал, что сюда едут лишь слишком преданные делу либо потерянные. Но самый преданный делу здесь — это Илья во время ужина.
— Ты очень наивный, Тох, — добродушно отзывается мужчина. Он крутит головой из стороны в сторону, разминая затёкшую шею. — На самом деле, так и есть. Вот, например, Оксанка, — он кивает в сторону копошащейся девушки, которая в зимнем комбинезоне смахивает на милого пухляша. — Ты ведь не думаешь, что она здесь лишь потому, что слишком любит медицину в полевых условиях? Или слишком любит спасать людей? Или же Серёжа, у которого контракты с зарубежными исследовальными центрами на десять лет вперёд?
Шастун переводит задумчивый взгляд на Матвиеныча, который проверяет что-то на своих геодезических приборах, в названиях которых Антон плавает топориком — прямо на дно. Думать о том, что и у веселого абхазца есть свои скрытые мотивы быть в этой экспедиции, он даже близко не планировал, но сейчас, с подачи Арсения, ему хочется взглянуть под другим углом. Впрочем, с его подачи на каждого хочется смотреть под другим углом.
— Но я искренне не понимаю…
— Это жизнь, и тут ничего не нужно понимать, — спокойно вскидывает плечами Арсений. Он слегка поворачивается корпусом к нему и заглядывает своими голубыми блюдцами в его, вселяя умиротворение. — Ты ведь бежишь, и я тоже бегу.
— И у нас нет на базе никого преданного делу? — хмурится Антон, перебирая каждого члена экспедиции. Одиннадцать человек и реально нет никого?
— Почему же? Шеминов был, прямо души не чаял. Он мечтает открыть какую-то бактерию, которая перевернёт весь мир и всю историю человечества вверх дном, — не особо задумываясь, отвечает Арс, — но Паша сказал, что перед экспедицией он в аварию попал, отчего едва ли прошёл медкомиссию, но организм всё же дал понять, что экспедицию не вывезет. Его назад увезли.
— Понятно.
— Эй! Вы работать будете, или тут я один учёный?
Они оборачиваются на возмущённый голос Матвиенко, который уже успел вытащить свои приборы. Взгляд Серёжи лукавый, и это можно понять даже сквозь затемнённые очки и по изогнутым устам. Попову этот вид друга не нравится, но говорить что-то не спешит, просто смотрит, слегка вскинув брови. Да и спустя пару секунд его взгляд всё равно косит в сторону улыбающегося Антона, и тепло в груди убирает любое воспоминание недовольного друга.
— Умеешь ты…
— … всю романтику испортить? — прерывает попытку сказать что-то едкое Серый. Антон от изумления выпадает в осадок и давится воздухом, словно злоебучим шоколадом в первые (во все) дни. — Давайте по-быстрому закончим и есть пойдём. Окс уже принялась за готовку.
— А тебе лишь бы пожрать, — закатывает глаза Арсений, словно совсем не услышал подъёба друга. — Идём, — это уже обращено к Антону. Он слегка ударяет ладонью по плечу и первым спешит к вездеходу, заставляя все его внутренности скрутиться. А Шаст… Шаст умный парень, он знает, что самым большим зарегистрированным на Земле айсбергом является айсберг В-15 в Антарктиде, а ещё то, что он окончательно запутался в себе.
***
— Ну что, Тох? Готов к настоящему экстриму? — Куда уж больше? — фыркает он, вспоминая то, что едва не провалился под лёд на глубину три километра, да и находится он, мягко говоря, не в самом лучшем месте для отдыха. — Уж поверь, — многообещающе тянет Позов. Третья выездная экспедиция подкрадывается очень тихо и через неделю после откровенного разговора, который делает их с Арсением дружбу по-особенному необыкновенной. Грань доверия и тайны, которая установилась между ними, обладает странной атмосферой, которая по-странному зачаровывает. — Трое суток на выезде в ещё большей жопе, нежели эта, может по менталке херануть так хорошо, — друг потягивается, зевая. Он сидит на дальнем стуле в лаборатории и глядит на то, как Антон собирает реактивы в холодильник. — Хотя твоя тебе давно уже ручкой помахала, — словно между прочим добавляет он. Шастун резко оборачивается и сурово сводит брови на переносице, всем своим видом показывая, чтобы тот заткнулся. — На правду не обижаются, — примирительно поднимает Поз ладони, изо всех сил поджимая губы в тонкую линию, чтобы не выдать свой смех. Шастун лишь цокает языком, недовольно покачивая головой. Казалось, что издёвки друга должны были уйти со случившимся, заменившись на поддержку, но Димка всё так же подъёбывает и совсем не ощущает угрызений совести. Нет, Антон крайне ему благодарен за столь обычное общение, будь другое — он бы загнался. — Как поговорил с мамой? — Было бы просто прекрасно, если бы она всё время не расспрашивала об Арсе и не рассыпалась в благодарностях к нему, — недовольно бубнит себе под нос Шастун, совсем не замечая лукавого взгляда со стороны друга. Такой потешный и улыбчивый, словно у отца, который готов наконец-то поговорить с сыном о девочках. — Я вижу, что Майя Олеговна в восторге от нашего мистера Дарси. — Угу. — А ты? — Что я? — недоумённо спрашивает Антон, едва ли мазнув взглядом по мужчине. Наконец-то он замечает его усмешку, искренне не понимая, какой из поводов дал для этого. Вновь это всратое чувство, словно он единственный не понимает, что происходит. — Ты в восторге? Вы ведь так сдружились… — Поз, ты что? Ревнуешь? — недоумённо усмехается Шаст, застыв с пинцетом в руке. В один момент его ебейшая фантазия подкидывает видение ревнивой жены с лицом Позова со скалкой в руке и бигудями на голове, и всё это чудо в розовом халате с сердечками. Он давится смешком. — Поверь, тут я точно не ревную, — лукавая улыбка бесит, а желание запустить в друга реактивом растёт в геометрической прогрессии. — Шансов даже нет… Точнее, даже не претендую. — О чём ты? — Да так, забей. — Что ты, сука, имеешь в виду? — сквозь мило-ядовитую улыбку негромко, но с давлением спрашивает парень, застёгивая переносной холодильник. Тон друга крайне не нравится Антону, ведь эта грань лукавства вновь указывает на его тугодумность и то, что он не видит того, что видят другие. Дима молчит недолго, скользит взглядом вверх-вниз по нему и никак не убирает тени лукавства из своего лица. — Ну… он ведь тебе нравится? — Что?.. Антон застывает с раскрытым ртом в глупой позе. Мозг открыто отказывается принимать сказанное, обрабатывать и допускать любые мысли на эту тему. Предательский тремор моментально отдаётся в пальцах. — Ты сейчас на полном серьёзе, блядь? — изумлённо выдаёт парень, упирая руки в поверхность стола. Дима лыбится так широко, словно вместо предполагаемой возможности получить в лицо ему пихают под нос кейс с деньгами. Попытку что-то сказать — наверняка саркастическое — прерывает хлопок двери. — О, Антох, — с порога усмехается Даня, тут же привлекая внимание. — Тебе нужно пройти к Алексеичу и расписаться в журнале, что ты прослушал лекцию. — Какую лекцию? — Безопасности. — Мы в школе? — Если бы мы были в школе, тебе бы её прочли, а так просто черкани свой автограф и дальше вещички собирай. Поперечный усмехается и оборачивается к шкафу, вытягивая какие-то папки, тем самым просто лишая себя возможности увидеть полностью мемное выражение лица Антона: брови подняты вверх, губы приоткрыты дужкой вниз, а взгляд растерянный, словно у кота, которого ткнули мордой в собственное дерьмо. — И документы на согласие тоже, — добавляет Поз, качая пальчиком. — Согласие? — Что станция не несёт ответственности за твою смерть. Это вводит лишь в большее потрясение, и маленький Антоша внутри взрослого Антона хочет бегать по кругу с горящей жопой и громким «ААА!» от накручивания того, что его планируют убить, точнее, отправить на верную смерть. — Да чё ты побледнел? — смеётся Даня, ударяя химика по плечу. — Это обычная процедура. Шаст умный парень, он знает, что наивысшая точка Антарктиды — массив Винсон, а ещё знает, что такие «процедуры» всегда скрывают за собой что-то другое, нежели «обычность». Но ему не остаётся ничего другого, кроме как просто кивнуть и направиться к Пал Алексеичу.***
Задница адски затекла. Пять часов в дороге — это каторга, которую стоит применять к особо опасным преступникам, а не использовать как способ передвижения. Антон пытается потянуться, но чувствует лишь хруст спины и боль в пояснице, которая время от времени побаливает после того падения. — Ещё три километра, и будем на первой точке, — Матвиенко поглядывает сквозь зеркало заднего вида и добродушно усмехается. Вообще Шастуну с самого начала казалось, что этот с виду грозный мужчина будет самым недоброжелательным и задиристым, но оказалось, что эта роль отведена другому, а Серёжа просто заёбаный жизнью учёный. — Побыстрей бы, я уже искренне заебался, — честно и уныло отзывается он, потягиваясь. Он смотрит на белый горизонт впереди и чувствует, как страх сдавливает горло. Ничего. Ровным счётом ничего. Одно лишь белое, снежное поле, словно кто-то очень тщательно равнял метром. Ни льдины, выходящей из земли, ни пещер, ни тучки на небе. — Салага. — Если ты привык к выездным, то я человек вольный и целый день могу ходить по лаборатории без страха, что моя жопа отвалится. — Во-первых, вольным нужно считать меня, ибо это я езжу в поле и дышу полной грудью свежим воздухом, а во-вторых, практика решает всё. Это моя третья экспедиция и такие выезды для меня цветочки, — легко парирует Серёжа, поглядывая в боковое зеркало на второй вездеход, в котором сейчас едут Окс и Арс. Изначально они хотели взять один большой вездеход, в котором они все поместились бы очень легко и просто, но в последний момент Макар рассказал о неисправном генераторе и сказал брать два поменьше. Как итог, их мини-команда смахивает на небольшую похоронную ходу — две чёрные машины посреди белого дня, точно испортившие настроение пингвинам, если бы они были поблизости. — Я вижу, ты с Арсом сдружился, — начинает издалека Серый, делая вид, что внимательно следит за дорогой, хотя дорога ровная и там нет ни единой ямы, в которую они могут въебаться и попасть в ДТП — в первое в мире ДТП в Антарктиде. — Вроде, — ёжится от ответа Антон, понимая, что ему уже не нравится эта тема. — Он… норма… неплохой. — Подобрать эпитет, характеризирующий Арсения — сложно. Ведь он любой: яркий, загадочный, раздражающий, печальный,***
— Так, Арсений, держи, — девушка протягивает мужчине тарелку с едой, а также бутылку пива, выдачу которых она поклялась Павлу Алексеевичу контролировать с особой строгостью. — Серёж, — Матвиенко забирает свою порцию, — Антош, — Шастун выдаёт ответную улыбку сокоманднице, всё так же стараясь не соприкоснуться открытой кожей. За этим внимательно наблюдает Попов, который тут же серьёзничает на глазах и даже попытка уткнуться носом в свою порцию не приносит желанного. Его это ебёт. Причём очень сильно. — Пахнет изумительно. — Ну аромат одно, а вкус — другое, — уклончиво отзывается Окс на комплимент Серёжи, — я не Раиса Петровна, поэтому кулинарных шедевров не ждём, — смущённо улыбается она, потирая ладонью щеку. — Ты себя недооцениваешь, — продолжает подхалимить Матвиенко. — И вообще… — Приятного аппетита, Серёж, — с давлением произносит девушка, слегка склоняя голову к напротив сидящему мужчине. Антон с Арсением лишь смеются из-за недовольного взгляда геофизика, невольно, совсем не сговариваясь, находя глаза друг друга. Смех сходит на самую низкую частоту, когда зрительный контакт говорит больше. Антон в душе не ебёт, что с ним сейчас происходит, но ему хочется, чтобы этот момент уюта и спокойствия, которое наполняет его внутри, не прекращался. Вкусная горячая еда, приятные люди и васильки в глазах соседа заставляют чувствовать что-то тёплое к этому холодному миру, а не ту отчуждённость, что поселилась внутри больше шести месяцев назад. Вопрос Димки о «нравится» никуда не исчез из его головы, а лишь больше усиливается и даёт о себе знать, стоит лишь наткнуться глазами на Попова, который всё так же закрывается от других. Теперь Антон знает, почему тот это делает, но теперь у него болит душа за него. Синдром «спасателя» ощущается куда острее, нежели обычно. — Кто в каких вездеходах спит? — прерывает умиротворённую тишину ужина Матвиенко своим вопросом, который совсем кстати. От него у Антона сердце уходит в пятки, а едва заметный тремор отдаётся в пальцах. — Думаю, мне не стоит надеяться на то, что вы трое уступите мне один? — К твоему огромному сожалению, — улыбается в ответ на вопрос Оксаны Серёжа, и в этом тоне можно уловить нотки лёгкого флирта. Только вот никто этого не замечает: девушка допивает своё пиво, Шаст застывает, пребывая в своих не радужных мыслях, а Арс начинает раздумывать над тем, как решить эту ситуацию с наименьшим стрессом для Антона. Сознание игнорирует тот факт, что он впервые о ком-то заботится после своих девочек. Рассказы о том, что ему страшно оставаться наедине с представителями мужской половины, возникают в голове быстро, как и единственное решение проблемы. — Я думаю, что Антохе стоит с тобой ночевать, Окс, — спокойно вскидывает плечами Арсений словно между прочим. Шастун моментально вырывается из раздумий, слыша этот голос с едва заметной хрипотцой. — Окей, мне… — Да я в принципе к Арсу привык, — неожиданно улыбается Шастун, и все удивлённо обращают на него внимание. Недоумение Попову скрыть не удаётся, и тяжесть внизу живота не даёт проглотить кусок мяса. — Соседи ведь, — лучезарно добавляет он, и мужчина не понимает, почему его внутренняя глыба плывёт, как кусок масла по горячей сковороде. — Оке-ей, — с подозрительной, едва заметной улыбкой тянет Матвиенко, а после пододвигается к Сурковой, — мисс, значит мы будем вдвоём. — Будешь распускать руки, зажму точечку на твоём лобешнике и твой стручок больше никогда не встанет, — сквозь милую улыбку тараторит Окс, и несмотря на угрозу в тоне слышится флирт. Серёга хмыкает, а после важно кивает, совсем не замечая того, что Арсению и Антону на них абсолютно плевать. Парни не прерывают зрительный контакт, и это скорее успокаивает, нежели заставляет напрячься. Слегка улыбаются, слегка щурятся и чувствуют тепло в груди. Арсению приятно, что парень отдал предпочтение ему. Это даёт понять, что есть доверие. От этой тощей шпалы, разочаровавшейся в жизни, есть доверие, которого, наверное, давно не получал ни один человек в его жизни за последние полгода. Это приятно, и от этого внутри не то что теплеет — это невозможно, там вечные льдины, — от этого там всё оживает. Понемногу. Едва ли. Но оживает. — Ты ведь терапевт, — недоумённый голос Матвиенко заставляет оторваться мужчин друг от друга. Они резко выныривают из их общего купола и прокашливаются, нелепо закидывая пару ложек в рот. — Я ещё прошла курсы реабилитолога, поэтому… — Оксана самодовольно улыбается и отставляет пустую тарелку в сторону. — О-у, а можешь мне массажик расслабля… — Окс, а ты вообще как здесь оказалась? — договорить свой очередной недоподкат Серёже не удается, ведь Арсений перебивает его с самой гаденькой улыбочкой на свете. — Неужели так любишь свою работу? — интересуется он, вспоминая недоверие Антона насчёт мотивов девушки приехать сюда. — Мой отец пропал без вести шестнадцать лет назад, — грустно улыбается девушка, удобнее перехватывая чашку с горячим напитком. — Не посчитайте меня сумасшедшей, у меня нет планов и мыслей найти его, ведь понимаю, что это давно невозможно, — спешит успокоить она мужчин, которые успевают странно переглянуться между собой, — просто… Папа был для меня всем. Когда я была маленькой, то считала дни до его приезда, отмечая в календаре… На лице Окс улыбка, и не такая печальная, как у них. Там жизнь, там радость и там счастье. Может, она отпустила не до конца, но она всё равно это сделала. В отличие от них. — Когда нам с мамой пришла повестка о том, что отец и ещё несколько членов экспедиции попали в бурю и пропали с радаров, мы были разбиты и не знали, что делать дальше, — солнце слепит слишком ярко, отчего приходится щуриться даже в салоне вездехода. — Врать не буду: отходила я долго, но в один момент я вспомнила о словах, которые он мне всегда говорил: «Trahit sua queraque voluptas»… — Каждого влечёт его страсть, — машинально переводит Матвиенко, бубня себе под нос. — Да, — девушка поправляет прядь волос и горько вздыхает, спеша приподнять уголки губ в подобии хотя бы усмешки. — И я решила хоть раз здесь побывать и понять, что же так сильно влекло моего отца сюда, раз он бывал тут чаще, нежели на моём дне рождения. Антона передёргивает. И не только от этой грустной усмешки в светлых глазах подруги, но и понимания, что «+1» сломанный человек в их компанию. Слова Арсения казались простыми, пока он не начал анализировать. Теперь он понимает, что за каждым стоит какая-то история, и не только за теми, кто тут, но и за теми, кто живёт на Большой земле. — Получилось? — Арсений впервые спрашивает мягко и не давя на кого-то помимо близкого круга. — Наверное… — задумчиво отвечает Оксана. — Я не знаю, ведь Антарктида совсем не моё место… То есть… Она прекрасна — эти виды, люди и то, что они делают для всего мира, но я нет… Я не из их числа, — по девушке видно, что она крайне откровенна в этот момент. — Помню, когда я заявила маме, что хочу стать медиком и попробовать подать заявку на экспедицию, она лишь посмеялась, сказала, что меня никто не возьмёт, но препятствовать не будет… — Серёжа хмыкает своим мыслям, поймав задумчивый взгляд Попова, и тут же теряет взгляд где-то в стороне. — И вот мне тридцать, за моими плечами семь лет учёбы, два года интернатуры и два — практики, и я здесь, несмотря на все мольбы мамы не ехать. — Жалеешь? — Нет, конечно нет, — мягко улыбается в ответ на вопрос Матвиенко девушка, поправляя волосы. — Я поставила галочку напротив своей цели, успокоила душу и взглянула на мир глазами отца, а это многого стоит. Антон молчит. Пиздецки странное чувство страха окутывает его с ног до головы, словно в кокон. И Оксана сломана. Правда, она не сбежала сюда от прошлой жизни, но всё равно приехала, чтобы придушить демонов прошлого. — А вы? — прерывая всё попытки как-то пожалеть, вопросительно улыбается Окс. — Делитесь, раз у нас такой вечер откровений, — все иронично косятся на солнце полярного дня, но решают не комментировать. — Я Арсюху приехал повидать, да Пашу с Лясей, — Серёжа весело вскидывает плечами, белоснежные зубы сверкают в улыбке, но в карих глазах огни печали. Шаст улавливает, как грустно поджимают губы в тонкую линию друзья. — Хотя ладно, — неожиданно отмахивается Матвиенко, скидывая лишнюю наигранность. — У меня, кроме работы, ничего нет, и я не в плане того, что я прямо настолько люблю её… Нет, просто… Арс печально вздыхает, а после одним глотком допивает чай. И Оксана, и Антон понимают, что тот знает причину, ведь он друг, но всё равно чувствуют себя крайне неудобно и неуютно, словно вытягивают это признание под пытками. — Однажды моя невеста кинула меня перед алтарём, ибо не захотела делить меня с работой… Мы обговаривали этот аспект, и она была готова на уступки, но… — мужчина запинается, и Антон вновь улавливает эту нотку боли, которая сквозит в тоне каждого на этой станции. — Как оказалось, мы недопоняли друг друга… С тех пор было ещё несколько попыток построить отношения, но… хэх… они не увенчались успехом… — Они все просто были суками, Серый, а Бендыч так вообще… — Арс, — требовательно прерывает гневную вставку Матвиенко, поднимая взгляд исподлобья на напротив сидящего друга. По Попову видно, что тот не желает останавливаться, но сцепливает челюсти. Антону не по себе от злого соседа, но старается не подавать вида и невольно переключается на изучение его родинок, чтобы убрать тлеющий страх. — Это… ужасно, — лишь тонкий голос Оксаны разбивает гнетущую атмосферу. — Я, конечно, тебя не понимаю со стороны боли, но могу с уверенностью сказать, что, если бы те девушки и вправду тебя любили, то приняли бы. Антон хочет сказать что-то ободряющее в поддержку мужчины, но изумлённо приоткрывает губы, когда Арсений едва ощутимо дотрагивается до его плеча и на вопросительный взгляд кивает в сторону ребят: Суркова в поддерживающем жесте аккуратно положила свою ладонь поверх руки Серёжи, который на это лишь мягко улыбнулся. — Я думаю, что пора спать, поэтому мы с Антоном пойдём, — негромко, чтобы не прерывать столь странного момента (а на самом деле не допустить того, чтобы они вернулись к началу разговора, а именно причинам нахождения здесь), роняет Арс, толкая парня в бок. — Да-да, конечно… а то что-то мы и вправду режим нарушаем, — спокойно, совсем не чувствуя дискомфорта, который надо было бы чувствовать, соглашается Окс. Она аккуратно забирает свою руку от серёжиных и спешит собрать грязную посуду, чтобы потом помыть в тазике. — Доброй ночи. — Доброй. Антон поправляет очки и капюшон, а после машет напоследок рукой точно так же, как это неловко делает Матвиенко. Дверь вездехода он захлопывает с особой силой, которая не совсем понятно чем обусловлена. — Поплыл Серый, короч, — изрекает Арсений по пути к их вездеходу. Шаст лишь кивает и приподнимает уголки губ в ответ на широкую улыбку мужчины, который явно доволен этому факту. Он лёгок и расслаблен. На улице яркое солнце, и это Антон точно не о светящемся кружочке на небе.***
Арсений аккуратно взбивает подушку и за этим внимательно наблюдает Антон, сидящий в кресле подле водительского. Благо оно крутится и сейчас очень кстати. Они ещё не опустили заслонки на лобовое стекло, чтобы окончательно приготовиться ко сну, но с каждой секундой Шаст понимает, что это неизбежно. Полумрак ждёт их, как и «наедине», не такое, как в кухне три на три, а более тесное, где их спальные мешки соприкасаются. — Чего ты вдруг предложил Окс? Мучающий его вопрос слетает с языка невольно, прерывает эту атмосферу умиротворённости, если так можно сказать. Парень напряжён, отчего и смотрит лишь на собеседника, при этом пытаясь не особо палиться. — Ты говорил, что тебе не по себе с мужчинами наедине, — спокойно отвечает Арсений, едва ли смазывая по нему взглядом. — Но не с тобой ведь. Арс застывает, поражённо смотря на соседа, замечая, как легонько вскакивает уголок губ. Антон проговорил это так легко и просто, словно в этом нет ничего важного, но это ахуеть как важно! По крайней мере, для внутреннего Попова, который словно ёжик по отношению к остальным. — Это… Не буду скрывать, мне льстит, — расплывается в необычайно довольной улыбке он. Антон ловит себя на мысли, что тот смахивает на крайне сытого и породистого кота. Он видит его таким впервые. Если перед этим, в тот вечер, ему удалось вывести Арсения на искренность и некую трогательность, то сейчас на странную грань удовольствия. Слегка вздёрнут уголок губ, лукавые огоньки в глазах и манерность в движениях. Либо Шаст ёбаный параноик, либо он видит скрытый флирт. — По тебе видно. Попов бросает на него улыбчивый взгляд, а после принимается залазить в спальный мешок. В один момент позитивные чувства бьют по сознанию и ему хочется закрыться от этого. Это неправильно, и кожу под обручальным кольцом вновь обжигает. — Помню, я поначалу тоже к мужикам особого доверия не испытывал. Особенно когда все мои представления о геях разбились в пух и прах о брутального рокера с ахуенным мотоциклом. — У меня тоже такое было, — усмехается Шаст, подбирая свой спальный мешок. — Но он научил меня не относиться предвзято, а ещё принимать себя и окружающий мир… Арсений не понимает, на кой хуй несёт этот бред (нет), но старается выглядеть не нервно. — Ну, это кризис ориентации и… Погоди, — понимая, что до него начинает доходить, тихо привлекает внимание Антон, — ты би? — Да, по молодости разные приключения, так сказать, были, — спокойно отвечает Попов, вскидывая плечами. При этом на его лице играет такая милая усмешка, которой до этого Шаст не видел никогда. Парень застывает с глупым выражением лица и глядит на него, не в силах отвести взгляд. Внутри тлеет не радость, а ёбаная надежда, которая, во-первых, необъяснимая, а во-вторых, пугает. Арсений поправляет подушку и поворачивает голову к парню, тут же сталкиваясь с изумлёнными глазами. Взгляд у Антона такой, словно он только что станцевал джигу голым, закончив это всё позой берёзки. — Ты теперь меня боишься? — аккуратно интересуется он, заранее прекрасно зная, что ответ отрицательный. — Что?.. А… Нет, ни в коем случае, просто это… Это неожиданно, — выдыхает Антон, стараясь не мешать своему мыслительному процессу. — Просто ты такой… Ты такой прямо… ну, мужик… — Ай-ай-яй, Шастун, живёшь стереотипами, — журит его Арс, едва ли сдерживая лукавую ухмылку. — Впрочем, ты ведь тоже на гея не смахиваешь. — Это комплимент или оскорбление? — Это, Антоша, факт, — поучительно заканчивает он. — Спокойной ночи. Лёгким движением руки он окончательно застёгивает спальный мешок, оставляя парня в полном недоумении от ситуации и без ответа. Он ещё немного глядит на спокойного соседа, а после медленно ложится на спину, чувствуя ебучий дискомфорт. Не столько от каменной подушки под головой, которой, наверное, можно Макара вырубить, сколько от странного чувства опасения. Он сказал правду: бояться Арса тупо, и он этого делать не будет. По крайней мере, страха нет. Но вот новое чувство, сродни тем, которое уже является переходящим от симпатии к… «Так, блядь!» — агрессивно обрывает раздумья внутренний голос, пока Антон глупо смотрит в потолок и особо не понимает, что начинает скатываться со снежной горы, понемногу набирая скорость — очень большая перспектива въебаться в дерево по пути. «Даже не смей думать о том, что это шанс!» — сотрясает его сознание всё тот же голос, а Антон особо и не задумывался об этом. Да, зависал на Арсе; да, говорил по душам; да, позволил узнать себя; да, дал оценку внешности и… — Да блядь… — Что такое? — моментально реагирует Арсений, и парень вспоминает, что находится не в своей комнатушке, а в вездеходе наедине с мужчиной. Шаст вздрагивает и закатывает глаза. — Да, это моё. Всё нормально, — негромко отмахивается Антон, настойчиво игнорируя то, что его голос хрипит. Тишина умиротворённая, но в ней отчётливо слышится размеренное дыхание обоих. Каждый глядит в металлический потолок вездехода и раздумывает о соседе рядом. И самое забавное, что практически в идентичном ключе. Сложно игнорировать то, что душевный покой нарушают не травмы прошлого, которые давно там господствуют, а человек рядом. Впервые за долгое время каждый нехотя, но всё же допускает мысль о том, что душевные травмы сдвигаются на второй план, точнее, начинаются затягиваться — не той коричневой коркой, а едва заметной пиздецки тонкой плёнкой, которую тронь и она порвётся. — Мы можем вновь попробовать, если хочешь. Антон вздрагивает от голоса Попова, который блядски хриплый и крайне сексуальный (и вот какого хуя ты об этом подумал, Шастун?), и аккуратно поворачивает к нему голову. Тот лежит неподвижно и глядит в потолок вездехода, глаза играют бликами тусклого света в темноте. — Я не знаю, смогу ли… — А хочешь? Вместо ответа на это Антон рывком принимает сидячее положение и ждёт, когда это же сделает Арс. Тот немного тормозит, но в темноте мелькает усмешка в виде приподнятого уголка тонких губ, потрескавшихся на холоде. Аккуратно он протягивает руку, поднимает ладонью вверх и ждёт. Голубые глаза блестят в темноте, словно у хищника, который загнал свою жертву в угол. Сравнение странное, но именно так себя чувствует Шаст, желая вновь упиздохать нахуй домой через Африку. Ладонь мужчины всё такая же: морщинистая, сухая, но крайне хрупкая и маленькая, если сравнивать с его. Но даже это превосходство не успокаивает — ком подходит к горлу, пальцы дрожат, и он отчаянно кусает нижнюю губу до крови. Медленно Антон поднимает свою руку, раскрывает и пытается двигать ею навстречу. Ему всё также сложно, но в этот раз спокойнее. Приходит смирение и даже некоторое принятие. Он сможет, по-другому быть не должно. Дыхание вновь сбивается к чёрту, и кажется, что с каждым рваным вздохом сердце выпрыгнет из груди, чтобы надавать пощёчин за его действия. Но этого не происходит, как и того, что Антон приближается. Хотя парень думает, что между их ладонями не больше пяти сантиметров. В темноте всё воспринимается по-другому. Арсений молчит, внимательно наблюдая за рукой парня. Внутри звучит множество подбадривающих слов, которые точно не сорвутся в воздух этим вечером. Всё ещё страшно от своих мыслей, и принятие нового лишь запускает свой бег. Он болеет за Антона, за его попытку избавиться от противной ноши под названием «ёбаная травма прошлого», и в этом «болении» чётко прослеживается попытка так избавиться от своей. Шаст чувствует, как капелька холодного пота стекает по виску, чувствует противную испарину на спине и хочет вновь психануть, сжав кулак. Но эта надежда и немая поддержка в голубых глазах напоминает, что борется он не только за себя, но и… за будущее. Его взгляд невольно фокусируется на поблёскивающем золоте обручального кольца, которое холодит душу лишь одним видом. И не только ему. — Слушай, Арс, — сглатывая ком в горле, зовёт парень, — а почему ты не снимаешь кольцо? Мужчина на мгновение застывает в недоумении, после медленно опускает глаза на безымянный палец, окольцованный прошлым, и молчит. Почему? Он не знает, а даже если и понимает (хоть и гонит от себя это понимание), то вряд ли признает. Грустная улыбка искажает лицо, а ладонь моментально превращается в кулак и теряется с поля зрения в спальном мешке. — Спокойной ночи, Антон, — голос звучит негромко, но давление и даже некое отчаяние слышится хорошо. Он быстро переворачивается на бок, спиной к нему, и Антону это даёт не только чётко понять, что разговор окончен, но и ощутить неприятную тяжесть в душе. Он вновь вспоминает — не только у него душевные травмы.***
Второй день выездной начинается не с раннего подъёма, быстрого завтрака и приступления к работе, а с соседа. Точнее, с наблюдения. Арсений никогда не записывал себя в фетишисты, но он всегда любил наблюдать за спящими людьми. Тот факт, что они все милые во сне — ложь. Однажды, ещё в студенческие времена, он проснулся в городской клумбе рядом с Пашей: во-первых, они были в непонятной, ужасно воняющей синей жиже, во-вторых, его горячо любимый друг был весь в рвоте — как потом оказалось, не своей, а вообще левой девушки, которую он пытался охмурить, — и в-третьих, он выглядел словно побитая собака. И это всего лишь один из многих случаев, которые он может вспомнить. И сейчас, пока он смотрел на Антона, его пробивало скорее на смех, чем на улыбку от умиления. На помятой щеке парня алеет отпечаток края спального мешка, который он ночью умудрился как-то «зажевать» шеей, учитывая, что мешок ему мал; от уголка губы к шее тянется засохшая линия слюны, а кудрявые волосы находятся в полном беспорядке. Сейчас парень смахивает на главного героя-неудачника какого-то тупого американского ситкома, который вновь проспал работу. В любом случае, сейчас он умиротворённый, а, учитывая душевное состояние Шаста, это главное. Арсению странно, но ему крайне хочется, чтобы этот парень обрёл внутренний покой, он этого заслуживает — он хороший. Антону только двадцать восемь, он ничего плохого в жизни не сделал, но уже пережил один из наибольших ужасов бытия. Он ловит себя на мысли, что слишком долго пялится на химика, когда одёргивает свою ладонь, которой уже хотел провести по волосам, чтобы ощутить мягкость, и аккуратно подрывается с места. Натягивая на себя верхнюю одежду, Арс время от времени бросает взгляд на спящего парня и пытается не думать о нём в том ключе, в котором не стоило бы; в котором он не думал уже три года. Странно осознавать, что этот парень вызывает в нём столь противоречивые эмоции, которые ему не хочется давить. Попытки узнать, что же с этим мальчишкой не так, медленно переросли в искренний интерес, а теперь и вовсе в нечто большее, что терзает его душу сомнениями. Страшно себе признаться, страшно даже допустить мысли о том, что то, что он зарёкся больше не чувствовать и проживать, всё же его настигает. Арсений не понимает, какого хуя, но прекрасно осознаёт, что сам вчера подвёл себя к тому, чтобы признаться Антону в своей бисексуальности, а перед этим самым продолжил разговор о личном, хотя имел полное право наорать на него за то, что тот побывал в его комнате без разрешения. Арсений не понимает, но осознаёт, что внутренне ищет успокоения. И почему-то своим спасательным кругом он выбрал Антона — сломанного парня с боязню прикосновений и потерянным доверием к любому. Этим и обосновывается попытка помочь ему. Будь Арс немножечко бдительнее, так понял, что не только он пытается помочь, но Паша всегда говорит, что Попов слепой олень. Впрочем, главное, что Добровольский всё понимает и процесс мнимо, но контролирует, иначе зашло бы всё это в глубокую пизду. Хотя, учитывая вчерашний никому не понятный инцидент, пизда всё же просматривается, а попытка Антона понять причину ношения обручального кольца принимается за вражескую атаку на личную жизнь, блядь. Чтобы не пересечься с Антоном, завтракает Арсений впопыхах в компании Окс, которая особо и делать что-то в экспедиции не должна, кроме как следить за здоровьем ребят, а после спешит к Серому в пещеру. Тот успевает уже разложить мини-лабораторию и проверить несколько участков на подземные провалы. — Что с тобой? — хмурится Серый на странное поведение друга. — Всё хорошо, — искренне недоумевает Арс, присаживаясь у глыбы льда. — Что за вопрос? — Да выглядишь всрато, — всё также гнёт свою линию Матвиенко, что-то набирая на ноутбуке. Этой фразы, такой типичной для мужчины, Арсению хватает, чтобы тяжело вздохнуть и опустить не только руки, но и голову вниз. Это лишь больше подтверждает слова друга и его победный взгляд. — Что уже случилось? Малец что-то ночью выкинул? — Да ничего не случилось, не заёбывай, — устало обрывает Арсений и всё же продолжает долбать лёд, словно золотоискатель камень из старых американских мультфильмов. — Ну-ну, — смешливо соглашается Серёжа, смазывая затылок друга внимательным взглядом. — Нравится, да? — Что? — Не включай блондинку, Арс, мы знакомы двадцать лет и я прекрасно знаю о твоих предпочтениях — он ведь полностью в твоём вкусе. — Ты забыл, что после смерти Алёны мы об этом не говорим? — Три года прошло. — И что? — агрессивно и внезапно повышает голос Арсений, наконец-то выпрямившись и резко обернувшись к другу. — Ну и что? Матвиенко молчит, поджав губы в тонкую линию. За этой раздражительностью на лице Попова страх принятия и осознания, там надежда и мольба, и Серый, как хороший давний друг, это понимает. Понимает, но сделать ничего не может. Уже три года как. — Мужики, вы здесь? А то тут чёрт ногу сломит! — Нужно учиться отпускать, чтобы не проебланить своё счастье, Арс, — негромко роняет Серый, глядя прямо в голубые глаза друга. — Да, Антох, мы тут как раз к твоей фазе подошли! Не дожидаясь ответа, он просто обходит мужчину и спешит навстречу Шастуну. Арсений лишь угрюмо хмычет, глядя на молоточек в своих руках, и позволяет фразе друга нырнуть глубже в сознание. Там не только зерно правды, там осознание всей его душевной проблемы, которая в последнее время чувствуется слишком остро. «Слушай, Арс, а почему ты не снимаешь кольцо?»***
— Раиса Петровна, ужин, как всегда, невероятен! Макар показывает поднятые вверх пальцы женщине, которая на это лишь отмахивается, издавая что-то наподобие «ой, скажешь ещё». За два месяца их смена и в самом деле становится почти что семьёй. И если поначалу Антон недоумевал, как это может быть, то сейчас недоумевает, как этого мог не понимать. — Скажешь тоже ещё, Илюш, — улыбается женщина, сидящая по правую сторону от Ляси на другом конце стола. — Ты кушай-кушай, мой золотой. Шастуну тепло от таких разговоров. Такое общение людей давно занесено в «Красную книгу», но здесь, в этой маленькой семье на Малой земле, всё ощущается по-другому. Раиса Петровна, которой всего немного за пятьдесят и которой вряд ли и столько дашь, с любовью относится к каждому, словно дальняя добрая, но строгая бабушка — хотя язык всё же не поворачивается так сказать. В её тёмных глазах играет вселенская мудрость и особая грань потехи, которая понятна, но недосягаема для Антона. Вопрос о том, что же занесло и эту прекрасную женщину сюда, он решает отогнать как можно дальше. Ему не хочется допускать мысли, что и у неё есть какая-то причина прятаться здесь от себя. — Так, Антох, мне нужно с тобой поговорить, — негромко заявляет Павел Алексеевич, вставая из-за стола. Наспех вытерев губы салфеткой, он поднимает взгляд на напротив сидящего парня. — Ты не спеши, но я буду ждать тебя в кабинете. Шастуну кажется, что каждый косится на него странным взглядом, но разговоры не прекращаются и все трещат о событиях, произошедших за эти три дня. Единственный, кто с опаской поглядывает в их сторону — это Арсений, хмуро жующий салат из капусты. За последующие два дня экспедиции они всего лишь перекидывались дежурными фразами и не возвращались к первому вечеру. — Да я уже всё, в принципе. Антон встаёт, благодарит Раису Петровну, а после спешит за Пашей. Всю дорогу к кабинету они говорят о чём-то отвлечённом, повседневном и обычном, что и сами не замечают, как пролетает путь. Как только верхняя одежда оказывается на вешалке у входа, Добровольский суёт парню горький шоколад, и у Антона, кажется, дёргается глаз от этой сладости. Ну почему нельзя было дать орехи, например?! — Ну, как твоё самочувствие после выездной? — Паша падает в своё кресло за столом и сразу же откидывается на спинку, желая просто отдохнуть после плотного ужина. — Отлично, я очень взбодрился, — спокойным голосом отвечает Антон. — Мне понравилось. Не сказать, что отдохнул, ведь работать в полевых условиях сложнее, но совсем не чувствую себя утомлённым. — Рад это слышать, — кивает Паша, изучающе скользя взглядом. Шаст не знает, что он хочет увидеть, но реакция психолога радует, ведь нет сожаления, которое проглядывалось в начале. — Пообсуждаем ребят? — Ля вы крыса, Павел Алексеевич, — весело сощуривается парень, принимая более удобную позу на своём излюбленном кресле. — Кого именно? Добровольский смеётся, отчего подле глаз появляются морщинки. — А кого хочешь? — Да особо нет кого и за что. — А Арс? — А что Арс? — Ну вы прямо сдружились. — Ты второй человек, который мне это говорит, — с тенью подозрения щурится Шаст, слегка склоняя голову набок. — Почему это уж слишком важно? — Потому что Арсений — слишком сложный и он… — Потерял семью? Паша замирает на месте и взгляд его карих глаз словно теплеет. Кажется, ещё секунда, и вовсе расплывается в довольной улыбке, которая лишь больше вводит Шаста в ступор и недоумение. — У тебя такое лицо, словно только что сорвал джекпот. — По сути так и есть, — сквозь ту же улыбку изрекает он. — Мой, так сказать, пациент сделал первые шаги к лечению впервые за три года. Добровольский радуется, а Антон недоумевает. Смотрит на довольного психолога и пытается понять, правильно ли он понял, что стал рупором, этим самым «первым шагом»? Это странно. Особенно для травмированного сознания парня. Он просто невольно заинтересовался этим хмурым соседом, кто же знал, что у окружающих будет такая реакция на их… Антон невольно вздрагивает на месте, сглатывая ком эмоций. … общение? — Знаешь, — неожиданно начал Павел, резко пододвинувшись к столу, — я не знаю, как тебе это удалось — Арс три года ни с кем не хотел это обсуждать — но продолжай с ним говорить. Рядом с тобой он… Он словно живёт. У него лицо перестало быть бледнее снега на улице, наконец-то румянец появился, да и улыбка чаще появляется, что не может не радовать. — Ты так говоришь, словно вынуждаешь меня общаться, — нахмуренно вздыхает Антон, скрещивая руки на груди, — мне не в тяготу, и я без твоих просьб или советов — хер знает, что это, — буду продолжать общаться. — Я это говорю так, Антош, — с украдкой начинает мужчина на обиженный тон собеседника, — потому что одно неверное слово, фраза или действие, и Арсения больше нет. Он может многое себе надумать — попробуй потом его разубедить. Этот аргумент звучит как бред сивой кобылы, но что-то в глубине карих глаз Шастуна заставляет даже не предпринимать попыток возразить. Всё же Добровольский давний друг Арса — он знает его как облупленного, и это самый главный аргумент. — Скажи мне честно, как близкому другу Арсения. — Театральные паузы — это лишь раздражающий фактор беседы, за которые можно красиво съебаться. Увы, в этот раз Антон даже не успел об этом подумать. — Какие у тебя планы на него? — В смысле? Ты думаешь, что раз я гей и начинаю общаться с каким-то мужчиной ближе, то я на него запал? «Вообще-то да, Антош, так и происходит…» — ехидно подмечает внутренний голос снаружи полностью возмущённого парня. Шасту этот разговор всё больше и больше не нравится и по-хорошему вообще уйти, но что-то внутри заставляет прижать жопу к стулу, сидеть смирно и разговаривать. По крайней мере, с этим психологом, несмотря на всю его бестактность, разговаривать хочется. Но Паша на провокацию не поддаётся и лишь выжидающе улыбается, сложив руки, как в школе. — Я не знаю. — Он тебе нравится? «А вот, Антох, и вопрос в лоб. Картина маслом «Пиздец, приехали…» — Шастун всё ещё моментами не понимает, как может быть настолько врагом самому себе и так сильно подъёбывать. Парень молчит, потупив взгляд в поверхность стола. Вопрос слишком быстрый, слишком личный, слишком… слишком нужный. Ради этого поиска истины он и сидит здесь, не уходит. Доверять Паше — это настройка по умолчанию, как только прибываешь на станцию, и сейчас ему хотелось в себе разобраться. Нравится ли Попов Антону? Определённо. Как бы он ни бежал от не только этого принятия, но и вообще от любого проблеска отношений, Арсений ему нравился, и это стоило наконец-то признать в голос. — Да. — Тогда это твой шанс наладить не только свою жизнь, — по-отцовски подытоживает психолог, — не проеби, Антох, не проеби. Очередная не длительная тишина, которая уже так типична для их разговоров, наступает ожидаемо. Паша молча протягивает парню вазочку со злоебучими шоколадками в виде животных, и Шаст, едва ли усмехнувшись, берёт лисичку в приятной оранжевой блестящей обёртке. Не открывает, а просто крутит в своих руках, рассматривая. На самом же деле просто раздумывая о чём-то своём (Арсении). — И как у тебя это получается? — с кривой усмешкой обрывает молчание Антон, медленно поднимая голову на мужчину. — Каждый наш разговор свести ко мне и моим заёбам? — Я ведь психолог. Такова моя работа, — добродушно отвечает Паша, пожимая плечами. — Ладно, я тебя и так загрузил, иди отдыхай. Тебе стоит. Особенно после экспедиции и… — Слушай, а Раиса Петровна давно здесь работает? — понимая, что его вновь прогоняют, задаёт интересующий вопрос Антон, чтобы хоть как-то увести мысли в другое русло. Он всё ещё надеется разбить арсеньевскую теорию. Добровольский криво усмехается, и это не скрывается от взгляда парня, самые плохие мысли которого понемногу холодеют внутри. — Раиса Петровна, можно сказать, душа этой станции. Она работает посменно, здоровье не позволяет, сам понимаешь… — сейчас Добровольский смахивает на доброго директора, который рассказывает об истории заведения, которым руководит, и эта улыбка пугает, ведь она насквозь пропитана состраданием. Антона в последнее время пугает всё. — Стаж около десяти лет, то есть она была здесь раз пять, если я не путаю. — Но почему? — Почему? У неё нет семьи, она одна. Это разбивает всё внутри Шастуна. С каждой такой причиной простая истина, сорвавшаяся с уст Арсения, подтверждается и подтверждается, а жалость к самому себе понемногу растворяется. Он не один сломан, он не один с проблемами — и это пиздец как отрезвляет. Ведь это не просто пощёчина, а настоящая вертуха от реальности со всей силы. — В плане погибла или… — Просто женского счастья не нашла. «Чёрной вдовой» прозвали. Антон заламывает пальцы и кусает нижнюю губу, переваривая услышанную информацию. — Не этого ответа я ожидал. — Могу поспорить, что ты даже близко не предполагал, что ожидать, — опять эта блядская улыбка, словно Паша знает больше, нежели Антон. — Так, это все вопросы, или ещё что-то? — Нет, — на выдохе отвечает поражённый Антон. — Ладно, спасибо, я пошёл. — До завтра. Шастун не спеша встаёт и направляется к выходу. Голова забита множеством мыслей, которые всё также в хаосе, как и последнюю неделю: Арсений, причины, сломанность, разбитость, осознанность. Ира, Серёжа, Окс, Арс, Раиса Петровна — все они имеют причину находиться здесь, а это половина их экспедиции. Впрочем, сюда можно отнести и Даню, который за цель имеет деньги для покупки квартиры, и его с попытками убежать от прошлого. А это шесть человек из одиннадцати. И не стоит забывать о себе — седьмой. С придыханием он оборачивается к мужчине практически у выхода и глядит на Пашину усталость и первые признаки старости, которые в тени лампы выделяются крайне остро. — Кстати, — невольный вывод возникает в голове Антона практически на пороге кабинета. Паша хмурится, а после ловит задумчивый взгляд парня, почему-то подсознательно невольно напрягаясь. — Арсений сказал, что сюда приезжают либо фанатики, слишком преданные делу, либо бегущие от чего-то в своей прошлой жизни люди, — он говорит размеренно и тихо, совсем не давя, и скорее давая себе, нежели старшему товарищу, до конца понять свои мысли. — А ты не похож на того, кто уж слишком предан делу, Паш, — наконец-то находя ту истину, которая крылась изначально, выдыхает Антон. Он бы победно улыбнулся, но ведь если Добровольский от чего-то бежит в своей жизни — это плохо, ведь так? Мужчина, который уже был готов к худшему, как-то невесело хмыкает, глядит на парня с толикой всё той же вселенской мудрости и приподнимает уголки тонких губ в тоскливой усмешке. Антона опять передёргивает. Он её уже видел. И не раз. Эта усмешка — ответ на всё и подсказка к большему — абсолютно каждый на этой станции улыбается именно так. И он в том блядском числе. — Я думаю, что тебе пора на пост, Шастун. И Антон принимает этот ответ. Кратко кивает и закрывает за собой металлическую дверь, напоследок смазывая мужчину сочувствующим взглядом: тот держит лицо, ни один мускул не дрожит, улыбка играет на устах, но глаза не врут и в них видно тень той боли, которую похоронил и он в этих вечных снегах. И Паша бежит. Удивительно.***
Это до смешного банально, но кухня уже становится их ночным местом встречи, которое изменить нельзя. В этот раз Антон заходит туда вторым и замечает силуэт подле окна в тусклом свете полярного солнца. Мужчина не сидит в этот раз у окна, стоит в тени, подпирая стену плечом, и искоса глядит в точку где-то в поблескивающем снеге. Слегка ссутуленный, молчаливый и крайне печальный. Но такой красивый. Спустя долгое время Шаст больше не пугается этой мысли, позволяя себе не просто дать оценку внешности мужчины, но и принять факт симпатии и интереса (не того, что у Варвары с носом, а любовного). Но даже в этот момент ему не хочется думать о себе и своём внутреннем состоянии. Антон давно заёбывается бояться окружающего мира и он давно скучает по нормальной жизни. — Почему не спишь? Арсений вздрагивает и поднимает голову в сторону соседа, замершего в дверном проёме. В серых спортивных штанах и тёплой футболке сонный Антон смахивает на подростка, и это вызывает невольную, искреннюю улыбку. — Не знаю… не спится, — вздыхает он, чувствуя, как шея покрывается красными пятнами. Сегодня не тянет на какие-то хитровыебанные разговоры с толикой философии и психологии, сегодня совсем другое настроение. Умиротворённое и в некотором роде прозревшее. Антон аккуратно подходит ближе, становится практически плечом к плечу и также смотрит на тусклый полярный день, который сейчас находится в самой тёмной фазе. При таком свете не слишком болят глаза и их не хочется сжать до плывущих звёздочек. — Слушай, Арс… — Антон едва ли шевелит губами, издавая звук. Его мысли не изведаны, но что-то внутри мужчины тянет пониманием, что сейчас ему откроется всё. — Раз ты мне помогаешь… В зелёных глазах прячется что-то большее, нежели доверие. Они притягивают, и Попову не хочется отводить взгляд в сторону, даже лишнее движение внизу со стороны собеседника никак не пугает и не отрывает от блюдцев напротив. В глубине зрачков, в самой тьме виднеется блядский свет надежды и счастья, который всё так же не изведан, но всё так же притягивает. Арсений вздрагивает, когда чувствует, как что-то касается его пальцев. Понимание пробивает молнией мысли. Касание. Антон касается. Аккуратно, уверенно, пусть и крайне медленно. Робко. Человек, который боится нарушать свои личные границы, первый делает шаг к нему навстречу, тем самым показывая свою открытость. Своё доверие. Свои чувства. Арсений опускает взгляд вниз, пока бабочки поднимаются вверх по хребту, отдаваясь приятными вибрациями. Длинные холодные пальцы обхватывают его тёплую ладонь, моментально вызывая покалывание в тех местах. Но Арс не понимает, что изумляет его больше: этот холод или прикосновения. — Так разреши помочь тебе… Антон бережно обхватывает обручальное кольцо, дотрагивается подушечками пальцев кожи, всё ещё вздрагивая от забытых прикосновений, и тянет на себя без каких-либо препятствий. Мужчина исхудал с тех пор, и металл легко соскальзывает с пальца, словно по маслу. У Арса нет слов. Чувствует, как предательские слёзы щипят в уголках глаз, и ничего не может с этим поделать. Внутри блядская каша чувств, которую нельзя поглотить. Арсений изумлённо смотрит на линию, которая выделяется светлейшей кожей на безымянном пальце, и не может поверить, что трехлетние оковы так легко спали с руки. Да, может быть, не до конца с души, но первый шаг до осознания, до отброса того, что холодило кожу и напоминало о данных обещаниях, прошлом, сделано. — Антон… — Ты ведь не против?.. Негромкий разговор на грани шёпота и истерики. Шаст смотрит немного неуверенно, слегка склонив подбородок к плечу, пытаясь быть на равных. Он до одури боится получить по ебальнику за свои слишком наглые действия. Но судя по тому, как Арсений изумлён в этот момент, ему удалось выбить почву из-под его ног своими действиями. Он и сам ещё не до конца осознаёт, что делает, насколько себя пересилил, но лёгкая улыбка на лице уже говорит о маленьких шажках к победе над внутренними демонами. Антон не осознаёт, но чувствует спокойствие, которое понемногу приходит к нему. — Конечно нет, — одними лишь губами едва заметно улыбается Арсений, сглатывая ком горечи посреди горла. Слеза непроизвольно срывается вниз по щетинистой щеке. Но этого не видно в тусклом свете, лишь потемневшие голубые глаза и благодарность. Он понимает, что сделай это Паша или Серый, то он бы разозлился и без раздумий начал драку под лозунгом: «Ты, блядь, не имеешь права лезть в мою жизнь!», но Антон… Он — другое. Боль понемногу уходит, уступая место другому — чему-то светлому и такому ещё пугающему их обоих. Но одно ясно точно. Никто не против, ведь они вместе.
