Мнимое

За Мирабель всюду следуют тени. Зыбкие и расплывчатые. То выкристаллизовывающиеся во что-то внятное, то снова рассыпчатые, лишённые всякой формы. Время от времени они удлинялись к вечеру, а затем, теряя всякую рациональность, делали то же самое во втором часу дня. У каждой тени собственный испытующий ум. Иной раз они притворялись глупцами и плутами, другой же были кротки и благодушны, уродливы и красивы, но могли быть и пытливыми, страждущими и непоследовательными. Из года в год теней всё больше и больше, и она сдаётся их запоминать. Мирабель неотступно игнорирует их в течение каждого дня, позволяя следовать, но не одаривая вниманием. Но всё это ровно до позднего вечера — тогда тени отступают, становятся короче, а она тянется за ними вдоль коридоров. Тени податливы, словно воск. Мирабель водит по ним ладонями, воссоздавая форму: вдоль шеи, по грудине, по бёдрам. Особенное внимание отдаёт лицу — наиболее сложной, требовательной части, где нельзя ошибиться. — Такой красивый. Камило чуть наклоняется к ней, смотря с кривой улыбкой, не видя в себе ничего более, чем уродливое, тощее тело, покрытое россыпью веснушек-созвездий. Не то чтобы он считал себя уродом, но зеркала — дело такое. Когда их слишком много и каждое стремится показать тебя, то не почувствовать себя слегка так ущербно почти что невозможно. — У тебя прямо талант собирать то, что сломано, Мирабель. Он усмехается, но без всякого выражения. — Я бы предпочла назвать себя скульптором. Беру мрамор и отсекаю от него всё лишнее. Заглядывать ей в глаза — всё равно что подписывать себе приговор. Для Камило-то они всегда красивы, но больно уж теперь бросаются в мысли эти залёгшие синяки и пролёгшая между бровями морщинка. Мирабель устала, а причина этому ты. Всё очень просто и одновременно до пизды сложно. Это не комплекс вины, лишь факт, с которым ты как-то миришься. — Тебе нужно перестать. Однажды, много лет спустя после вас, Докинз скажет, что люди обязываются учить детей своих альтруизму, поскольку по сути своей он нам чужероден, маловозможен и малоспособен. Руки Камило грубые, исколотые, переходят накатом по каждой чужой неровной косточке, сжимают ладонь. Мирабель научила альтруизму мама — добрейшая из этой семьи. У Камило с этим как-то безнадёжно сложно. Но с Мирабель было чуть проще, совсем чуть-чуть. Она сжимает его ладонь в ответ. — Наверное, уже немного поздно, тебе так не кажется? Камило слышит эти слова уже не впервой. Она говорила это после их первого поцелуя, затем после первой ночи, чуть позже она шептала ему это в кровати спустя два года. Они ужасно опаздывали из раза в раз, пока дороги обратно не осталось вовсе. Возможно, они разве что поторопились лет эдак на семьдесят. В маленьком обществе, ограниченном от остального мира, кровосмешение — неизбежный процесс, хоть календарь заводи. Об этом отдалённо догадывались все, будто принимая немое правило не говорить вслух. Из тех, кто живёт рядом, до громкого озвучивания сего факта дожили бы единицы. И тем не менее оное проникло сюда уже сейчас, от этого не скроешься, как не скроешься от пыльной бури. Камило не чувствует никакой вины, только глубокое равнодушие. Семья Мадригаль — слишком закрытое, слишком трудно понятное изнутри, слишком своевольное и самобытное. У них была открытая к миру Долорес, наверняка Антонио вырастет таким же, может быть, Луиза. Но Камило? Мирабель? Изабелла? Это просто смешно. В конце концов они всё равно бы не нашли себя за пределами дома. Всё равно были бы взыскательны и закрыты, доступные лишь на вид. Недолгое общение — лучший способ выстроить хорошее о себе мнение. Но чем дольше ты с Камило, тем ощутимее становится лёгкая мерзлота. Через неё не пробьёшься. Мирабель замерзала несколько лет кряду. Но столько лет под одной крышей — слишком много, чтобы не обрести тепла. — Сколько раз мы ещё вернёмся к этому вопросу, Мира? — Столько, сколько потребуется, пока не появится вразумительного ответа. А его не появится, точно так же как не появится ваших детей. Потому что Камило забота о родных детях нахер не сдалась, его надолго не хватит, а Мирабель никогда не представить себя матерью. У неё в примере стоит Джульетта, а ею не стать, сколько ни старайся — лучше тогда не становиться вовсе. Ваши тела — осквернённые храмы. Но с каждым днём это беспокоит всё меньше. Камило, по крайней мере, не беспокоит вовсе. У Мирабель ещё остаются какие-то мысли. Но когда он целует тебя так — без всякого напора, отнимая руку от твоей и перемещая обе ладони на талию, — мыслей всё меньше. Собственный разум не представляет ответа «отстраниться», есть только единственно верный — переложить руки ему на плечи, чувствовать его волосы, целовать в ответ. Если бы чувства представали в физической форме, то они выжрали бы тебе фиброзную мышцу. Говорят, что мы должны ценить то, что имеем, не прося о большем, потому что тогда мы обращаемся циничными мудаками. Для Мирабель это выражалось в Камило, которого она по всем законам ценила, который ластился к её бокам, который сам порой не мог припомнить, какого оттенка у него глаза. Но Мирабель из раза в раз собирала из него нечто цельное, безутешно осознавая, что с каждым месяцем фигура получается всё кривее и бессмысленнее. Для Камило это выражалось в Мирабель, во всей Мирабель, начиная от черепной коробки и заканчивая плотью и кровью. Вся она, без остатка — он ценил каждую деталь, даже если не смог бы толком их перечислить. Однажды Лондон напишет: «Не в полной наготе и не в забвенье полном». Им бы эта цитата понравилась. Они бы сказали, что им подходит.