The Graves Identity (Идентификация Грейвса)

Казалось, он уже целую вечность ощущал только жгучую боль и холод, который пробирал его до костей. Он уже не был человеческим существом - он был кем-то, в ком не осталось ничего кроме боли и холода. Он смутно осознавал, что его руки касаются шершавого песка, а ледяная вода плещется у ног, но все это меркло на фоне того, что он представлял из себя один обнаженный, натянутый нерв. Каждый порыв ветра, казалось, сдирал с него живьем кожу. Вода пропитала его одежду и обжигающе холодной скорлупой сковывала его тело, а свои конечности он почти перестал чувствовать. Каждый вдох давался ему труднее, чем предыдущий. Как он оказался в таком положении, уже не имело значения - нет, единственное, что горело в его разуме красной пульсирующей нитью боли, был тот факт, что он не был уверен, сколько еще сможет выносить все эти страдания. Тьма снова стала заволакивать его сознание. Его разум медленно, но неотвратимо погружался в это черное ничто. … ровный, ритмичный шум лопастей вертолета над головой… … спор, становившийся все более громким и агрессивным… … жестокие удары по телу и лицу, руки вокруг его шеи, потеря равновесия, падение… Вдох ножом пронзил его грудь. Толчок, пославший вспышку боли через все его измученное тело. Удар о твердую поверхность, от которого он чуть не потерял сознание. - Сэйд, уйди! Голос с акцентом был незнакомым, но опять же - ничто больше не казалось знакомым. Он почувствовал, как порывы ветра стихли – кто-то заслонил его, но он не мог найти в себе силы даже попытаться открыть глаза. Тепло, коснувшееся горла, потрясло его - оно было настолько чужеродным в этом мире мглы и холода, что он был готов умолять о большем, если бы мог. Собрав остатки своей воли, он заставил себя открыть глаза настолько, чтобы разглядеть фигуру, нависшую над ним. Солнечный свет ангельским ореолом сиял вокруг волнистых рыжих волос, а еще он уловил намек на зелень в обеспокоенных глазах и мимолетное впечатление веснушек, прежде чем силы окончательно покинули его, и он не смог больше держать глаза открытыми. - Господи, он все еще жив! – произнес голос, и он не мог не согласиться с недоверием, звучащим в нем. Он тоже был удивлен тем, что все еще жив. В любом случае, он снова стал тонуть во тьме - голос превратился в такой же фоновый шум, как и звук журчащей воды. И он не хотел больше сопротивляться. Быть в сознании - значило испытывать боль, а он слишком сильно устал. Слишком сильно хотел избавиться от нее, даже если это означало, что тьма, которая захватывала власть, могла стать постоянной. Его грубо вытащили из блаженного забытья – схватили и потянули куда-то. И хоть пронзившая его агония была невыносимо острой и обжигающей, единственное, что вырвалось из груди – это дрожащий стон. - Прости, прости, прости!!! Не… не умирай у меня на глазах, хорошо? В извинениях не было необходимости. Еще один рывок, еще одна волна невыносимой боли, и он снова погрузился в блаженную темноту.

***

Он то выплывал из тьмы на поверхность, то опять погружался в нее - и так на протяжении… месяцев, лет? Он часто слышал, как кто-то разговаривал с ним мягким голосом с красивым акцентом. Слова было не разобрать, но это не имело значения. Одна только возможность слышать человеческую речь напоминала ему о том, что он каким-то образом все еще жив. Это не означало, что боль ушла. Он больше не мёрз – на самом деле, его мучил жар, он был весь в поту – но каждое мгновение бодрствования наполняла боль. Иногда его спаситель заставлял глотать горький чай с сильным привкусом трав, и тогда боль немного ослабляла свои тиски, а лихорадка отступала на некоторое время. Несмотря на все это, он изо всех сил пытался сохранить сознание в тех редких случаях, когда приходил в себя. … чувство спешки, предательства, ярости… … женский голос, спрашивающий у него, что случилось, но он не может пока сказать… не время… Иногда в периоды более ясного сознания он слышал пение – чистый манящий голос, словно ангельский. Именно в эти моменты он более упрямо, несмотря на боль, цеплялся за реальность. Звук этого чудесного голоса почти так же эффективно отвлекал его от боли, как и странный чай, который естественным образом приглушал ее. Когда он, наконец, вырвался из тумана боли и сна и открыл глаза, вокруг него была темнота с запахом ели и дождя. Он несколько раз моргнул – мерцание на стенах было единственным признаком света и жизни в темноте комнаты. Ему потребовалось несколько мгновений, чтобы сориентироваться и оценить свое положение – он лежал на мягкой кровати, хотя быстро обнаружил, что не может двигаться так свободно, как ему бы хотелось. Он попробовал поднять левую руку и непроизвольно зашипел от тупой пульсирующей боли. Приглядевшись, увидел, что его запястье забинтовано полосками белой ткани. По обоим сторонам предплечья и кисти были укреплены две длинные, гладкие, прямые ветви. Шина, подумал он, оценив изобретательность того, кто его лечил – очевидно, у спасителя не было нужных медикаментов, позволяющих ему оказать более квалифицированную помощь. Оставив в покое левую руку, он попытался приподняться, используя правую. Ребра тут же протестующе заныли, но прежней, агонизирующей боли во всем теле не чувствовалось, поэтому он изо всех сил постарался выпрямиться. Не потребовалось много времени, чтобы понять, почему ему было так больно раньше. Он был одет в шорты и футболку, что позволяло видеть его правую ногу – и на ней была такая же самодельная шина, как и на запястье, только нога удерживалась с обоих сторон валиками из подушек и одеяла - видимо, чтобы он ее случайно не сдвинул с места. Сама нога ниже колена заметно распухла. Итак – сломанное запястье, сломанная нога, вероятно, несколько сломанных ребер, если судить по боли, которую он чувствовал при попытках глубоко вдохнуть. Кроме этого он разглядел один глубокий порез на правом бедре, который был довольно аккуратно зашит, и множество мелких - и это не считая синяков и кровоподтеков, которые расцветили кожу в других местах. Не в первый раз он удивился – как вообще остался жив? Только вот при попытке вспомнить, что же с ним случилось, его ждал очень неприятный сюрприз – в голове было жутко пусто. Он помнил только боль. Решив пока отложить эту проблему на потом, он огляделся более детально, и его внимание тут же приковал пол рядом с кроватью. Небольшое пространство было занято подушкой с одеялом, и на этой импровизированной койке крепко спал его спаситель. У него опять перехватило дыхание, и причина теперь была не в боли. Он внимательно изучал молодого человека – волнистые рыжие волосы, веснушчатая кожа – точно так, как он и помнил. Стройный молодой мужчина был одет в белую рубашку с закатанными до локтей рукавами и темные брюки - казалось, он упал в постель и заснул, не успев натянуть на себя одеяло. Его постель, даже на первый взгляд, выглядела неудобной. Пол и стены комнаты были обиты грубыми темными досками, и одеяло с одной подушкой не могли обеспечить нужный для отдыха комфорт. И все же, этот человек каким-то образом смог переместить его в эту комнату, обработать раны и даже отдал свою собственную кровать, а ведь они даже незнакомы. Его мысли плавно перескочили на другой вопрос – как давно он здесь? Подняв руку, он провел пальцами по челюсти – щетина почти превратилась в бороду – значит, как минимум неделю. А еще, щетина на лице казалась неправильной - почему-то он был твердо уверен, что чисто выбритый подбородок ему более свойственен. Задумавшись, он пошевелился более энергично, и тут же горячее копье агонии пронзило его ногу, а потом распространилось и на все тело, и он не смог подавить болезненный стон. К сожалению, это разбудило его спасителя, который поспешно сел и сонно протер глаза. - Ой! Ты очнулся! – сказал мужчина с улыбкой облегчения и поднялся на ноги. – Теперь будь осторожен. Постарайся не шевелить ногой. - Кто… - попытался спросить он, но слово вышло больше похожим на хрип – горло пересохло, а сам голос прозвучал удручающе слабо. Рыжеволосый потянулся к прикроватной тумбочке, на которой стояла чашка с чаем. - Вот. Сначала выпей немного этого отвара, а потом я отвечу на все вопросы, - сказал он, протягивая чашку. – Я знаю, что этот чай не самый вкусный в мире, но это единственное противовоспалительное средство, которое у меня есть. Это настой из ивовой коры. Парень помог ему сдвинуться и поправил подушку за его спиной так, чтобы он оказался в полусидячем положении. Он не возражал против помощи – уже чувствовал себя смертельно уставшим, а ведь всего-то пару минут оглядывался и пару раз двинул рукой. Вкус чая был знаком – именно его он помнил в краткие моменты просветления сознания, так редко наступавшего за последние дни. - Кто ты? – теперь вопрос прозвучал хоть и хрипло, но более твердо и сильно, а горло, наконец, перестало быть похожем на наждачную бумагу. Его спаситель придвинул к кровати деревянный стул и застенчиво улыбнулся из-под волнистой челки. - Я - Ньют Скамандер, зоолог. - Зоолог?.. – повторил он, нахмурившись и оставив странность имени на другой раз. - Где мы находимся? Ньют удивленно моргнул. - Ты не знаешь? – он чуть выпрямился на стуле. – Мы находимся в нескольких милях от пролива Нортона, прямо на притоке реки Юкон… У этого места на самом деле нет названия, оно немного в стороне. Что-то щелкнуло в разуме: - Аляска? Мы на Аляске? - Ну… да. В самой глуши, если быть точным, - произнес Ньют и сильнее нахмурился. – Ты не помнишь, как здесь оказался? Что ты вообще помнишь? Он попытался глубоко вздохнуть, но остановился, когда ребра протестующе заныли: - Меня зовут Персиваль… Наступила неловкая, нервная тишина, Ньют притопнул ногой и прочистил горло: - И…? - И все. - Ты больше ничего не помнишь? - Вертолет… - сказал с раздражением Персиваль после паузы. – Я помню… что был в вертолёте, но больше ничего. - Возможно. Мне казалось, что я слышал, как пролетел вертолёт, а через какое-то время я нашел тебя. Здесь очень редко можно услышать звук искусственного происхождения, - пояснил Ньют. – У тебя неприятная рана на голове - судя по всему, ты сильно ударился. Это может объяснить провал в памяти. Персивалю не хотелось думать об этом. Его голова пульсировала, и разочарование не могло помочь найти выход из положения, когда он застрял здесь с двумя сломанными конечностями. - А что… ты здесь делаешь? – спросил он, стремясь хоть на мгновение отвлечься от собственного бедственного положения. К счастью, Ньют был совершенно не против сменить тему. - Я изучаю своеобразную социальную иерархию, которая проявляется, когда большие группы медведей гризли сосуществуют в непосредственной близости во время лососевого нереста, - оживившись, сказал он, взволнованный и гордый своей работой. – И я изучаю, как они взаимодействуют со стаей волков, которая недавно поселилась на этой территории. - Ты в глуши изучаешь медведей гризли и волков. - Да. - Один? Голова Ньюта чуть склонилась в замешательстве: -… да? - Ты стремишься умереть? – спросил Персиваль, и Ньют тихо рассмеялся – звук был очень музыкальным. - Меня уже в этом обвиняли, - ответил он и теперь выглядел немного смущенным. – На самом деле, риск меньше, чем ты думаешь. Достаточно хорошо знать местность и существ, обитающих на этой территории. Большинство из них уже привыкли ко мне и просто игнорируют мое присутствие. Большую часть времени. - О, хорошо, пока пятисотфунтовые злобные животные игнорируют тебя большую часть времени - я уверен, что это совершенно безопасно, - пробормотал Персиваль. Сарказм практически сочился из его слов, и Ньют одарил его полуулыбкой. - На самом деле, э-э… самцы прибрежной разновидности весят около четырехсот килограммов, или… девятьсот фунтов, я полагаю. В среднем. А вот самки могут приближаться к пятистам, - тихо сказал он. – Но обычно они не опасны. Во всяком случае, для людей. Персиваль только хотел ответить, когда с другого конца комнаты раздался тихий визг. Ньют вздохнул и выпрямился. - Извини! Это Меркуцио! – сказал он, вставая. Персиваль с любопытством и некоторым трепетом наблюдал, как Ньют двигался по комнате, зажигая фонари. Благодаря дополнительному освещению стал более подробно виден интерьер комнаты. Это было не такое уж и большое помещение – спальня и гостиная в одном флаконе. Кроме кровати из мебели здесь было несколько столов и пара стульев. У камина на стене висела одежда, а перед огнем, на вешалке были развешаны рубашки и полотенца - видимо, чтобы они обсохли в тепле пламени. Большую часть пространства занимали столы: один был заставлен чашками и костями, второй казался пустым рабочим местом, а третий – завален книгами и бумагами. В углу была оборудована небольшая кухонька с плитой и столом, который был заставлен растениями и корзинами, наполненными чем-то похожим на ягоды. Фонари, в конечном счете, осветили клетку на другом конце комнаты, а в ней… белоголового орла с повязкой на одном крыле. Персиваль с интересом смотрел, как Ньют взял закрытую миску со стола и, натянув на руку кожаную перчатку, открыл клетку. - Это… не опасно? – спросил он, Ньют покосился на него, а потом сосредоточился на птице. - Я нашел его со сломанным крылом, - объяснил Ньют, когда массивная птица выпрыгнула из клетки на кожаную перчатку, защищающую руку. – Он совершенно безвреден. Я очень надеюсь, что он полностью выздоровеет до того момента, как мне придется уехать отсюда на зиму. Персиваль выдавил из себя слабую, веселую улыбку. - Значит, у тебя уже вошло в привычку тащить к себе в дом раненых животных? - Обычно мне не приходится для этого строить сани из веток, чтобы оттащить их на полмили от реки, - отметил Ньют, открыв миску и вытащив кусок сырого мяса. Он поднял его, и Меркуцио без колебаний проглотил угощение. Персиваль в замешательстве смотрел на парня: с одной стороны, он чувствовал себя немного виноватым за то, что доставил Ньюту столько хлопот. С другой стороны, он был чертовски благодарен, причем так сильно, что не мог даже слов подобрать, чтобы выразить это. - Почему? – спросил он, удивив этим вопросом даже самого себя. Ньют с растерянным выражением лица оторвал взгляд от орла. Он лишь на мгновение встретился с глазами Персиваля – казалось, ему не хотелось поддерживать долгий зрительный контакт. - Почему - что? - Почему ты спас меня? – спросил Персиваль, ибо что-то в нем подсказывало, что это ненормально. Что люди обычно не заморачиваются такими хлопотами с тем, кто и так одной ногой в могиле. Ньют слегка наклонил голову, отведя взгляд, и предложил еще один кусок мяса орлу. Птица косила на Персиваля своим большим золотистым глазом, пристально и подозрительно разглядывая его. Персиваль не винил птицу за это – незнание того, кем он был, в нем самом будило подозрение и тревогу. - Почему нет? – задал Ньют ответный вопрос, и на этот раз его взгляд задержался на глазах Персиваля немного дольше. – Что я был бы за человек, если бы оставил кого-то умирать, зная, что могу спасти? - Большинство людей не пошли бы на такие хлопоты. - Мне очень много раз говорили, что я слишком отличаюсь от «большинства», - отметил Ньют. – Хотя… в подавляющей доле случаев это был не комплимент. Меркуцио, раздраженный тем, что на него не обращают внимания, ткнул клювом в руку Ньюта, и тот от неожиданности вскрикнул: - Хорошо, хорошо, ты назойливое пернатое чудовище. Вот, держи! – и протянул орлу еще один кусок мяса. Закончив с кормлением, ему удалось уговорить Меркуцио вернуться обратно в клетку. Как только птица запрыгнула на место, он закрыл дверцу. - Мне не нравится держать его вот так, в клетке, но я не могу допустить, чтобы он начал махать крыльями, - произнес он с тяжелым сожалением в голосе. Молодой человек поставил миску на стол и вернулся к постели Персиваля. Он протянул руку, и Персиваль вздрогнул, когда Ньют прижал тыльную сторону ладони к его лбу. - По крайней мере, твоя лихорадка прошла, - удовлетворенно констатировал парень. – Я сделал все, что было в моих силах, но запасы ограничены, и я не мог уйти за помощью, пока ты был в таком состоянии. Мне понадобилось бы около трех дней на дорогу до ближайшего города и обратно. Персиваль удивленно приподнял бровь. - У тебя нет спутникового телефона для экстренных случаев? Радио? – спросил он, когда Ньют сел на стул рядом с кроватью. Парень мотнул головой. - Я сам в состоянии справиться с большинством проблем, которые могут возникнуть, - сказал он. – И учитывая, что я один, если случится что-то настолько плохое, что мне понадобится помощь, то скорее всего, к тому моменту, как она прибудет, я уже буду мертв. - Что ж, это утешает… - Но у меня есть… Якоб, - Ньют сказал это так, будто это было решение всех проблем. - Якоб? - Якоб Ковальски, - кивнул парень. – Он перевозчик. Возит людей в здешние деревни и обратно. Он привозит мне припасы два раза за лето. Он работает со мной все четыре года, пока я занимаюсь исследованиями. - Ты приезжаешь сюда один уже четыре года подряд? – Персиваль изумленно моргнул, Ньют лишь пожал на это плечами. - С апреля по сентябрь. Обычно я провожу зимы в Африке. - Дай угадаю – львы? - Вообще-то, леопарды и бегемоты. Бегемоты, кстати, гораздо опаснее любого медведя на Аляске, поверь мне на слово, - сказал Ньют с улыбкой, и Персиваль восхищенно покачал головой. - Не пойми меня неправильно – я очень рад, что ты меня нашел, но… ты точно немного сумасшедший! - Ты не сказал мне ничего нового, - спокойно улыбнулся Ньют. Странно, но он не выглядел смущенным или оскорблённым этим сомнительным комплиментом. – Давай сменим тебе повязки на запястье. Последнее, что нам надо – это инфекция. Персиваль без колебания протянул Ньюту свою поврежденную руку. В конце концов, этот человек уже и так долгое время поддерживал в нем жизнь - не было причин не доверять ему. Ньют осторожно снял импровизированную шину, а затем начал разматывать повязку, и Персиваль поморщился, когда она оторвалась, обнажив неприятную рану на предплечье и запястье. - Я не смог ее зашить. В ране было много осколков, а края слишком неровные. Боюсь, останется толстый некрасивый шрам, - объяснил Ньют, аккуратно подложив подушку под кисть Персиваля и обращая её раной вверх. Он встал и отошел к столу, уставленному банками и мисками, поднял деревянный поднос, на котором уже заранее, как оказалось, было приготовлено всё необходимое. С первого взгляда Персиваль узнал только листья алоэ вера. - Меня мало волнуют шрамы, - отметил Персиваль, потому что на самом деле был просто счастлив, что вообще остался жив. Он наблюдал, как Ньют умело отчистил от кожицы лист алоэ, чтобы добраться до гелеобразной мякоти в середине. Судя по тому, какими уверенными были движения зоолога, он проделывал это уже много раз. – Предполагаю, что у тебя здесь было много практики? - Не так уж и много, - пробубнил Ньют, зажав в зубах нож, которым очищал лист растения. Взяв с подноса еще один, он вынул изо рта нож, затем плавным движением и с него снял кожицу. – Алоэ вера – эффективный антибиотик, а инфекция - это одна из самых плохих вещей, которые мы могли бы допустить в твоем положении. Он снова осторожно взял раненную руку и аккуратно нанес слизистый гель на рану – Персиваль ожидал, что будет больно, но почувствовал только прохладу по сравнению с жаром раны. Пока Ньют работал, Персиваль получил возможность наблюдать за рыжим именно тогда, когда тот был сосредоточен. Еще раньше он понял, что британец совсем не привык находиться в такой близости с людьми, в которой оказался, спасая Персиваля. Парень избегал зрительного контакта, а когда разговаривал, опускал плечи. А еще он не мог оставаться неподвижным из-за нервозности. Но стоило ему только сосредоточиться на выполнении задачи, с которой был хорошо знаком - было ли это кормление орла или перевязка раны - как в его глазах вспыхивала уверенность, а движения приобретали завораживающую точность. И теперь, когда комната была освещена, он мог более подробно рассмотреть Ньюта. Рукава рубашки были закатаны до локтей, и он заметил несколько шрамов на руках, а еще один шрам выглядывал из-под воротника рубашки, чуть выше ключицы. Очевидно, все-таки, за эти годы одинокого проживания здесь он не избежал неприятностей. Персиваль невольно представил, каково это - самому накладывать швы, лечить себя и делать это без посторонней помощи. Черт, это даже в мыслях казалось слишком рискованным. И все же… судя по всему, Ньют прекрасно справлялся. Персиваль вздрогнул, когда Ньют начал бинтовать запястье, и зоолог поднял извиняющийся взгляд. - Прости. У меня здесь не такой уж большой выбор обезболивающих. Чай из ивовой коры помогает, но к сожалению, запас имбиря очень ограниченный и… это не так хорошо снимает боль, как сделали бы лекарства. - Все в порядке, - тихо сказал Персиваль. – Ты уже сделал для меня более чем достаточно. Ты спас мне жизнь. Щеки Ньюта слегка покраснели в свете камина, и он снова отвел взгляд, сосредоточившись на том, чтобы аккуратно закончить перевязку раны. Заправил конец импровизированного бинта, чтобы удержать его на месте, а затем начал крепить шину. - Ты уже делал это раньше, не так ли? – спросил Персиваль, и Ньют, поколебавшись, кивнул. - Два года назад, недалеко отсюда, я упал в овраг и сломал запястье, - объяснил он. – Пришлось учиться на собственном опыте. Зажило не совсем идеально, иногда побаливает. Он сказал это так небрежно, будто не конечность сломал, находясь один в окружении опасных хищников, а коленку поцарапал. И снова Персивалю оставалось только недоуменно покачать головой – что с этим парнем не так? Что это - чрезвычайная самоуверенность или пагубное пренебрежение своим здоровьем? Персиваль безрезультатно попытался подавить зевок. Ньют как раз закончил с его запястьем и, подняв голову, застенчиво улыбнулся: - Тебе следует поспать, - сказал он, вставая и убирая поднос обратно на стол. – Твои раны будут заживать намного быстрее, если ты будешь хорошо отдыхать. Персиваль не собирался спорить с этим. Он чувствовал себя очень уставшим, и единственное, что пока не давало ему уснуть – это чистое любопытство по отношению к человеку, который спас его в таких невероятных условиях. Но всему есть предел, и он начал осторожно смещаться, чтобы лечь, а Ньют отошел потушить лампы. Меркуцио, казалось, снова заснул, повернув голову и зарывшись в собственные перья. - Ньют, - сонно позвал Персиваль, и рыжий оторвался от своих дел, чтобы оглянуться на него. - Хмм? - Спасибо, - искренне и от всей души сказал Персиваль, хотя после всего, что Ньют для него сделал, одних слов явно было мало. – Я тебе обязан своей жизнью. По губам Ньюта пробежала легкая улыбка: - Ты мне ничего не должен, Персиваль. Я помог тебе не ради того, чтобы сделать своим должником, - сказал он. Персиваль хотел ему возразить, но сон неуклонно закрывал его глаза. Последняя мысль, которую зафиксировало его сознание, была о том – как хорошо звучит его имя в устах Ньюта.