Первый среди равных

Олег научился брови хмурить уже к шести, тогда же кулаком по столу бить и громко говорить «Моё». Всё это было не в правилах СССР. «Наше», — исправляла его воспитательница. Это не помогало ровным счётом никак, Волков словно нутром чувствовал, что Союз затрещит по швам и всё «наше» превратится либо в «их», либо в «его». Как показало время, наглость и сбитые костяшки на обеих руках, всё же «его». Питер ощущался своим. Таким, что едва ли не сжать в кулак как бумажку можно было, да сунуть шлюхе в бельё — на чай. Впрочем, Волков, будучи человеком педантичным, не мял, сплевывал на палец и напротив — все складочки на лице города разглаживал. Порядок он любил. Перстень на пальце прокручивал, золотой, с грубым тиснением волчьей морды. Он такие отпечатки фигурные не на одном лице оставил за последние годы. Раньше просто кольца не было, приходилось свои собственные руки сбивать — болели они до сих пор. Особенно сильно к морозу ныть начинали. — Девяткино. — Вопрос стоял ребром. Город строился по кускам прямо сейчас, потому пасть нужно было разевать шире и откусывать больше. Вокзал, туристические базы, отели и рюмочные — продуктового рынка явно не хватало в этом списке. — Десять рублей в день. Начнём с этого. — Он вслух не говорит, но все присутствующие понимают, к концу дня с этим условием должен согласиться каждый торгаш на рынке, включая того, у которого Волков брал сигареты этим утром. Олег курит слишком много для человека, который хочет прожить долгую и счастливую. Пьёт тоже слишком много, не столько по собственному желанию, сколько потому, что пакетик чая в кружке выглядит в разы менее статусно, чем коньяк в граненом. Он глотает понемногу, долго смакует на языке, позволяя спирту въедаться в слизистую и даже после глотка оставаться характерным запахом. — А с моим делать что? — «мой» тут читается как мною пойманный, связанный и забранный подальше от злачных мест. Волков кривит лицо, вспоминая утренний рассказ о мужчине, продавшем на Финляндском вокзале гудрон под видом икры иностранцам. Переносицу трет, силясь понять, как такое в голову человеку пришло вообще, и какого хуя на его территории: — Не из тамбовских он? — глупое почти уточнение, но может новый кто. Комар отрицательно качает головой и Волков вздыхает ещё раз. Жалко убивать — схема то хорошая. Так бы да во всех ресторанах… Рукой машет и, выдав короткое «поехали», накидывает пиджак на плечи. Парнишка смышленый, кажется, а смышленые люди нынче нужны — таких хоть на улице подбирай, хоть у конкурентов переманивай. Кулаков-то у всех предостаточно, но, как показал опыт, решают всегда мозги. На улице морось мелкая. Сигарету тушит быстрее, чем от парадной до машины выходит дойти. Олег садится на заднее, прямо за водителем, самое безопасное место в любой машине, рядом — Комар и несколько его людей — вперёд. Волков им не начальник и не командир и, не закрадись у Юры сомнение, он бы спокойно сам порешил предприимчивого мужичка. А раз совета просит, значит, закралось. А помогать людям таким приятно всегда. Едут они по трассе недолго, до ближайшей заправки. Там, между прилавками, мужчина, искусно перетянутый автомобильными ремнями, сидит, к стулу привязанный, с заткнутым тряпкой ртом. — Чего вы его так? Совсем не по-людски… — сетует Волков на двух молодых работников заправки и вынимает склизкую тряпку изо рта мужчины. Тот, кажется, вдвое больше любого из этих вчерашних студентов. Загорелый, светловолосый, словно сам из-за границы приехал. — Мудила, — опровергает Олегово предположение тот почти сразу, матерится грубо, харкается даже, благо, слюна остается только на лацкане пиджака. — А, вот чего, — вслух соглашается он с тактикой ведения боя и пихает салфетку тканевую обратно в рот. Пододвигает стул поближе, чтобы сесть напротив и выслушать показания всех свидетелей. — Мои возле вокзала его поймали. Икрой торговал чёрной, Ростовской, говорит, — Юра Комаров пинает большую спортивную сумку. Из неё выпадает пара круглых стеклянных баночек, «закатанных с любовью». Олег подбирает одну, вертит в руках и на свет, на вид — и правда, икра икрой, а стоит открыть… — Две сумки таких. По двенадцать рублей за штуку брал. А у нас в ресторане, прикинь, ни одной за неделю не ушло. Французики все как на подбор: «Дорого — шестьдесят пять» говорят. — За тухлую-то дорого, — усмехается Олег. Свежак весь в центр идёт. — Ну, умно, согласись? На, себе забери, да продай, чего добру пропадать? — закрывает он обратно банку с гудроном, Юре сует. На сумки кивает — Как гостинцы для родни продавай. Скажи — хранится хоть год. А этого я себе оставлю, лады? Хватает за челюсть пальцами, вертит, словно товар на предмет дефектов рассматривает и ведь не находит ни одного: — Жалко убивать, хороший, здоровый вон какой. Перевоспитаю, на меня работать будет и возместит убытки.

***

Видеть Невский проспект через чистое лобовое стекло можно было бы считать отдельным видом удовольствия, если бы не руки, стянутые за спиной. Был уже вечер, фонари разной яркости и цвета создавали практически ощущение постоянного фейерверка. В принципе, не несись машина под сотню, можно было бы изловчиться, подцепить ручку двери и выкатиться на проезжую кубарем, но на такой скорости перспектива была одна — насмерть расшибить башку. Дворик совершенно неприметный. Несколько подъездов и на удивление много машин. Машины — роскошь, не каждый их может себе позволить. Еще одна попытка побега пресекается сразу. Вадим чувствует, как пальцы обхватывают запястье, тянут руки вверх, заламывают грубо и по-тюремному. Едва глаза привыкают к свету фар, он с негодованием замечает десяток крупных мужчин в спортивной одежде. «Волк с охоты пришел», — гогот, кажется, эхом разносится по всему кварталу. «Добычу принёс», — гуляет следом шёпотом. В подвале темно, только несколько тусклых ламп освещают бойцовский ринг. Вадиму кидают эластичный бинт и, кажется, даже бутылку воды. Но жажда в моменте беспокоит куда меньше, чем самый темный угол большой комнаты, из которого по полу стелется дым и звучат приказы. И, сколько ни щурься, разглядеть толком человека в этой темноте не выходит. Не то чтобы в этом даже смысл был. Тот, кто сидит в темноте, и кто сюда его вез — один человек. — Борь, первый, — передает один спортсмен другому, третий выталкивает самого Вадима на ринг, четвертый машет рукой, объявляя начало боя. — Имя? — удар приходится по касательной в челюсть. Больно, обжигает, но не смертельно, даже в детстве от мамки прилетало сильнее. Вад замахивается в ответ, крошит ключицу, пыхтит, уклоняется и снова бьётся, замирая и вздрагивая от щелчка затвора. Звук выстрела оглушает на несколько секунд. Пустая гильза из стороны в сторону катается по ветхому полу. — Имя? — вопрос во второй раз звучит, на этот раз посреди гробовой тишины. А сразу за ним — удар под рёбра, кашель. Секунда, чтобы понять правила, воздуха ртом хватануть и противника за бедро, повалить спиной на тонкие маты с глухим грохотом. — Вадим. — Ответ короткий, не поворачивая головы, не отвлекаясь. Боря шмыгает уже не раз сломанным носом, силы собирает, группируется и оба они кубарем катятся по арене. — Откуда родом? — следующий вопрос летит из темноты зала. — Ростов на Дону. — Кулаком в висок, вдох-выдох, победа. Вадим руки отряхивает, видит, как парнишку в отключке стаскивают на пол. Почти скалится, довольный собой, прошло ведь меньше двух минут. Торжество длится недолго. Светлые брови тут же удивленно ползут вверх, когда на ринг выходит на замену другой человек: — Эй, блядь! — «Так не честно» хочет возразить, но больно ударяется затылком о пол. — Зачем приехал? — Вадим силится спихнуть человека с себя, но в результате только ловит удар зубами. Белоснежный резец как патрон выпадает на синий мат. Во рту стоит приторный вкус крови и, казалось бы, уворачивайся да бей в ответ, но вопрос так и висит в воздухе, и, откинув голову, Вад то ли видит, то ли просто сам придумывает, как из темноты дуло пистолета поблескивает металлическим глянцем. Ещё удар, заплывает глаз и, кажется, сколотым зубом режет язык: — Заработать. — Тихое и хриплое на ползала. А может, он кричит, и так только кажется из-за звона в ушах? Руки сами собой сходятся на чужой шее, душат. Мотив у этого почти животный — «убей или умри». — Брейк, здоровяк, брейк, — холодный ствол стучит дулом по лбу. Отрезвляет. Возвращает в реальность. Мужчине, который держит его, на вид лет сорок. Днём на заправке без оружия и этих складок между бровей он выглядел в разы моложе. Будто не Вадима сейчас по матам размазывали, а его самого. Пальцы слушают команду мозга с запозданием, когда губы противника уже начинают синеть, когда вот-вот переломится гортань. Мужчина прячет оружие в кобуру сразу следом. Ладонью уже по плечу хлопает, пока его человек отхаркивает мокроту и прочую гадость, которая накапливалась годами в Питерском мокром климате: — Заработаешь. И на что хотел, и на зубы новые заработаешь. — Видимо, он принимает окончательное решение, сжимает губы тонкой полоской, прежде чем снова исчезнуть в темном углу зала или даже ещё дальше, если верить скрипу и хлопку двери.

***

Небольшой журнальный столик в каморке со снаряжением. Почти прохладный чай в граненых стаканах в алюминиевых подстаканниках, витиеватых и очень старых на вид. Вадим прижимает лёд, обёрнутый в тряпку, к щеке — та порядком опухла. — Ты ночевал где? — спрашивает, пострадавший уж точно не меньше его самого, Боря. Второго звали Славик. С тех пор как Волков покинул спортзал, прошло уже около двадцати минут. — На вокзале, — Вад отвечает честно, выёбываться не перед кем. Мальчишек самих позавчера с улицы забрали, отмыли, подстригли, начистили, а голод в глазах остался, такое быстро не лечится. Жир нажирать годами нужно. — И Комару не платил? Ясно, чего тебя так! — Вадиму вот нихуя ясно не было. Союз развалили, торговать разрешили, а тут вот такая херня. А он честный бизнесмен! Ну, почти… Один из мальчишек открыл потрепанный учебник на карте Питера и вычертил линию между районами. Заштриховал половину неровно и косо, что хоть глаз выколи: — Тебе повезло еще, что на нашей половине попался. Торговал бы у Тамбовских, там бы не думали! — Вадик усмехается криво. И с каких пор выбитый зуб — это «повезло»? Видимо, совсем с недавних. Примерно с тех же, когда собственность — частная. Квартиру хочешь — выкупай. Завод продали, рабочих уволили, ни социализма, ни коммунизма, ни черта. Мать тридцать лет на одном заводе горбатилась, жили всегда спокойно, а теперь — долги, кредиты, судебные предписания. Коллекторы двери жгут. Решать было нужно и нужно срочно, вот они и придумали. Желатин, гудрон, баночки стеклянные. И туристам, которые на юга наши на поезде. Иностранцам, не местным, конечно, те сразу откроют и сразу поймут. А тут дело как по маслу шло, до заученного на французском «жемапель». Только поезда редко, иностранцев мало, упахаешься насмерть быстрее, чем семью прокормишь. Вот и решил Вадик по отработанной, но уже на новых горизонтах. Матушка «икорки» столько закатала, что он еле на плечи сумки закидывал. А тут, в Питере, и французов больше, и шесть рублей мигом превратились в двенадцать. — Двадцать два, — слышит он с утра, едва разлепив глаза. Ещё бы, маты куда удобнее скамьи на вокзале. Вначале в нос бьет запах дорогого алкоголя, потом уже сквозь поволоку сна удаётся разглядеть знакомый силуэт. Видимо, его взгляд выражает достаточно непонимания, чтобы мужчина, которого, как Вадик выяснил прошлым вечером, зовут Волков Олег, вслух, практически по слогам, пояснил происходящее: — Можешь продавать закатки свои по двадцать два рубля. Пять мне, пять Комару за ущерб. Двенадцать твои. — Нехилое ценообразование, — хрипит Вадим, прежде чем вспоминает, с кем вообще имеет дело. Хотя из воспоминаний, пожалуй, только: «Не барагозь, Волков — опасный человек, но справедливый». Тот, словно в подтверждение вчерашних слов, головой кивает, соглашается: — Ты прав, может быть и слишком. Продавай за сколько хочешь, но с каждой банки нам по пять. Не дури, за утро всё пересчитали. Взгляд невольно цепляется за небольшой кусочек металла, торчащий из кобуры. Вадим сглатывает. Обманывать — одно, обманывать из нужды и крайней необходимости, причем тех, у кого много, кто за этим в Россию и катится — за приключениями. Убивать, красть, отбирать последнее — это всё казалось ему совершенно другим. Казалось слухами? Практика теперь, к сожалению, говорила совсем о другом: прежде такие увесистые золотые перстни он видел только за витринами музеев. И уж точно не считал, что сам он без подобных колец хуже кого-то живёт. Проблемы не только деньгами и властью решаются, ещё смекалкой и упорством. По крайней мере, тридцать лет до этого Вадим всегда обходился ими легко. И сейчас обойтись собирается: — По рукам. У меня друзья приехать собираются. Сотрудничество с ними будет на таких же условиях? — в голосе ни страха, ни насмешки. Таким только тоном и вести дела, будто не бывший учитель истории, а политик со стажем. Волков откровенно скалится. Зубы его кажутся мелкими и сточенными, будто он, как и подобает волкам, всю жизнь молол ими кости в труху: — Сотрудничество? Ты должен мне и работаешь на меня. — Он молчит с секунду, задумчиво чиркая бензиновой зажигалкой в полумраке зала. — Долги отдашь, и обсудим, на каких, — выдает в результате и называет сумму долга, рассчитанную по полному прайсу ресторана. Вадим хочет начать спорить, но Боря говорит, что к Волкову пришли, и тот спешно уходит из зала. Только пиджак нервно отряхивает после того, как посидел на скамье. Вадим умывается в раковине. Стирает футболку, выжимает, закидывает на турник обсохнуть, а на этаж выше, прямо над потолком, только и слышатся стоны и крики женские, складывающиеся в пресловутое: «Олег Давидович, хватит, пожалуйста», переходящее в мычание и скрип кроватных ножек о паркет. Футболку он надевает невысохшей, почти мокрой. «Погода хорошая», — решает, — «значит, на теле высохнет».