Первый среди равных

Прошло чуть больше недели, прежде чем Олегу выдали пару скрипящих костылей и показали на выход. За сорок дней перелом сросся и без того, но крайне несуразно и криво: собирать его кость по-нормальному здесь никто не стал, да и Волков не настаивал. Легкий мандраж перед входом в камеру сменился широкой улыбкой. Из восьми человек внутри он знал хотя бы одного. Не из их банды, Кумовского, но севшего раньше, чем обострился конфликт. — Кто покоцал славного рыцаря? — Олег ловит взгляд на широком вырезе робы, из-под которого выглядывает ярко-красный ожог. — Дракон. — Поверить в это было легко, как оказалось. Убивший надзирателя Волков в тюрьме стал лицом почти что неприкосновенным: свои уважали, работники боялись и хотели дружить, особенно помня, что он заочно еще полдюжины на тот свет отправил. Потому легенда о том, что ранить такого могло разве что мифическое существо, понравилась всем в округе. За пределы стен она вылетела очень скоро, меньше чем через месяц. Легенда обрастала новыми подробностями в полной независимости от людей, что стали ее героями. Преступный мир со скоростью звука забыл имя Вадима. Теперь все знали его как ту самую легендарную животину. За широким столом Универсала больше не было учителя истории. За ним теперь сидела банда Волкова и Дракон.

***

На дворе был октябрь. Снег еще не успел припорошить редкую траву, пробивающуюся поверх бетонной плитки. Олег смотрел на нее бесконечно долго, так, будто мог зависнуть в одной позе и не моргать достаточное время, чтобы заметить рост. На нем была зимняя дубленка и две пары носков. Все было как всегда. В Крестах практически невозможно отличить дни друг от друга, он и не пытался даже, не рисовал черточек на стене, не обводил календарные даты в круги. Тут не было праздников, дней открытых дверей и утренников — ровным счетом ничего, что хоть как-то можно было бы ждать. Полная депривация. — Новых опять везут! — не то радовался, не то ругался сокамерник. Не Олегу — вслух, в пустоту. Его лично никто не трогал и не дергал без особенной необходимости. Убийство надзирателя сделало своё дело. Не меньший вклад принес и скверный характер — Волкову в глаза не смотрели и чаще старались обходить стороной. — Мастера мне поищи, — он и здесь быстро стал отдавать приказы. Строил всех и вся и не забывал невесть что из себя строить. В общем и целом «стройка» здесь шла куда быстрее, чем в подорванном во время бунта блоке: его обещали починить через год, а к осени так и не продвинулись ни на йоту. Паренек, присевший за наркоту, быстренько затыкается, понимает — сболтнул лишнего, а отвечать придется своей головой. Олег едва ли не с самого начала принялся искать человека, которому можно доверить чернила и следы своих пулевых, но никто из предложенных кандидатур его не устраивал — он хотел профессионала, а не человека с гитарной струной. На обеде мальчишка пытается разузнать. Сколько привезли, кого, кто по профессии. Но все в один голос твердят, что теперь будет драка — приехал Дракон. Вадик, с его мягкой кожей и почти полным отсутствием волос на теле, был здесь и правда мифическим существом. Камеры гудел, и когда его вели по коридору, а он с усилием в них заглядывал, пытаясь найти, узнать. Никого похожего и близко, но тюрьма большая, может быть, у Олега и вовсе другой корпус. — Плохие новости, — начинает паренек, переминаясь с ноги на ногу, отвлекает Олега от созерцания единственной живой природы, что здесь можно найти, — мастера нет. Есть Дракон. Тишина повисает гробовая. У Олега брови ползут вверх как две мохнатые гусеницы, он поворачивается лицом к двери камеры, ищет что-то в тумбочке и, завидев надзирателя, сует ему через решетку сникерс большой: — Дракона сюда переводи. — Взглядом зачем-то на свою же койку указывает. Пока соседи копошатся по нычкам в поисках оружия, думают, будет драка, думают, придется убивать. Его приводят минут через десять, двое, согнутого пополам. Так, чтоб запомнить план тюрьмы глазами не было никакой возможности. Открывают камеру, вталкивают внутрь, за спиной мерзко скрипит замок. Перед глазами ботинки чужие. Он врал бы, если бы пытался убедить себя, что не боится. Историй столько слышал, что знает — здесь может случиться все. Но, почему-то, именно с ним случается то, чего не было ни в одной из этих историй: Волков, пощечина и поцелуй.

***

Дни сменяют друг друга абсолютно однобокие, одинаковые. Начинается сезон дождей. Олег сообщает об этом раньше, чем первые капли начинают стучать по бетонному потолку — окон нет, остаются только звуки. Вадик, проживший в Питере не так много, порывается спросить: «Когда это тут не сезон?» но кто-то его перебивает, и мысль теряется в общей суете камеры. То, насколько точно Волков подобрал слово, сказав «сезон», он понимает только спустя месяц, когда не случается и дня без ливня. Вода размывает грунт так, что здание даже немного накреняется: раньше лужа у умывальника стояла на месте, теперь к утру доползает до центра комнаты, петляя змейкой. Воздух в камерах мокрый, промозглый, поэтому кашляют почти все: а ты попробуй не болеть, когда в легких — турецкий хамам с сигаретными смолами. Вадик от скуки сам начал и курить, и кашлять, а теперь две недели как перестал, абсолютно не поняв этого развлечения. Олег же потешался над своей дурной привычкой: сигареты были без фильтров, такие до конца докурить, не опалив кончики пальцев, невозможно никак, оттого он тушил их чуть больше чем на середине, разрывал бумажку и остатки табака ссыпал в металлическую коробку от печенья, убежденный, что пригодится потом. Пальцы Олега после этого мероприятия были абсолютно несъедобными на вкус, как и губы, поэтому Вадик целовал его в торчащую из-под шерстяного пледа коленку: — Мыться идешь? — Вадик роется в карманах, сверкая металлической баночкой с вазелином — прекрасная замануха, чтобы хотя бы на время вынудить Олега пахнуть не табаком и сыростью, а хозяйственным мылом — нужно же какое-то разнообразие. Баню, как это называли сами надзиратели, Олег не любил. И если для большинства заключенных сходить туда было отдельным поводом для радости, то Волков был чаще всего удовлетворен возможностью сполоснуть стратегически важные места в умывальнике. На этот праздник души он велся, дай бог, раз в месяц, еще на входе вспоминая, почему до этого несколько недель туда не ходил. Пол был скользкий. Кафельная плитка к приходу их корпуса либо покрывалась конденсатом, либо уже вся была в лужицах воды. В таких условиях ноги Олега совсем не слушались, впрочем, не то чтобы на суше они отличались прилежностью: автоматная очередь сделала своё. Врачи в принципе чудом считали тот факт, что он ходит — Олег не то слишком удачливый, чтобы стать инвалидом, не то слишком упертый. Впрочем, предложения потрахаться оказывается достаточно, чтобы мозг у хищника выключился, и он, следуя исключительно инстинктам, потопал за Вадиком — своей добычей — вдоль коридора под пристальные взгляды тюремных работников, опомнившись, только когда пол под ногами начинает скользить. Он оборачивается и глядит на Вадика как на последнего предателя, пока тот делает шаг вперед, обхватывая под руками поперек груди — держит. — Тут не получится, — через налет досады в голосе. Вадим удивляется тому, что этот трюк вообще сработал. На самом деле он понимает, почему сработал, — Волков просто еще не привык и не смирился с действительностью, в которой не может твердо стоять на ногах. — Потом, дома, я постель поменял. — Вадик стягивает с него футболку, прихватывает зубами за ухо и шепотом просит: — Только не злись, я тебя подержу. — Ты обманщик! — Олег ворчит, но не злится, с довольством прижимаясь спиной к чужой груди, когда Вадик начинает раздеваться и сам. — Успей занять боковую, — просит, потому что не хочет ни на кого гавкать и гнать: не здесь, не на заведомо проигрышной территории. Вадик слушается, оставляя Олега наедине с полотенцем, вешалкой и дубовой скамейкой, на которую страшно присесть — кажется, сразу подцепишь полный алфавит гепатита. — Ты сам-то хочешь? — Олег кивает, считая полностью очевидным то, что он сюда попёрся не из странного благородства. С этим у него вообще были проблемы — Олег исключительно редко делал что-то не для себя, пожалуй, один-единственный раз в жизни, так и оказался здесь, в таком положении, с пульсирующей от напряжения мышцей в ноге. Стоять долго на одном месте тоже было сложно, обычно он переминался с ноги на ногу, упрощая себе жизнь, но вероятность поскользнуться от таких действий сейчас близилась к ста процентам. Волков не рисковал. — Как в Новый год? — не указ, тактичное предложение с двумя шагами до попытки к бегству, чтобы прижаться спиной к стене. Олег хочет, но по сторонам оглядывается, пересчитывая количество глаз вокруг. Это всё кажется до одури странной пыткой, особенно, когда налившийся кровью член упирается в живот, а собственные пальцы кончиками до сих пор тянут дырку в сторону. Он так не сможет, при людях, как бы ни хотел вспомнить это странное ощущение и как бы ни горели красным щеки от мелькающих кадров в голове. — Только быстро. В пересменку. — На этом все карты вскрыты, впрочем, что они могут задержаться в душе дольше, чем ходит одна камера, Вадик знал и без того. Олегу нужно было время, особенно без него под боком, чтобы без видимых повреждений, обходясь исключительно психологическими травмами от собственной никчемности, сходить в душ. И когда всем дают десять минут на полную процедуру, Волков к этим десяти в прошлый раз едва ли успел намочить голову. Впрочем, его не торопили, даже Вадика после короткой просьбы не стали гнать взашей, давая ещё время и позволяя отправиться в свою камеру уже со следующей порцией заключённых. Пересменка была совершенно короткой, если брать в учёт время, пока заключённые в раздевалке, быть может, минут пять-шесть, которых для быстрой дрочки было бы абсолютно достаточно, но катастрофически мало для того, чтобы Олега растянуть, а после заниматься любовью. Но Вадик соглашается, пока план дозревает в голове, придавливает Олега к стене парой неторопливых шагов и на колено присаживается, спрашивая: — Хорошо стоишь? — прежде чем смазанными руками схватиться за бёдра и размашисто лизнуть член вдоль основания. Вадик действует быстро, прекрасно понимая, что провозиться здесь час Волкову вряд ли дадут, несмотря на ежемесячную премию к зарплате, капающую с его счета, — слишком заметно и подозрительно в условиях, когда нет ни единого шанса прикормить всех. Обхватывает плотно головку, сжав ягодицы руками, втягивает щеки, ощущая, как член твердеет и увеличивается прямо во рту. Чужой план становится Волкову очевидным, только когда пальцы ближней к стене руки начинают по окружности гладить отверстие, ловко и быстро проникая внутрь на пару фаланг. Он оглядывается по сторонам практически в панике, ожидая увидеть кучу взглядов, сосредоточенных на себе. Неудивительно, когда история прошлой отсидки давно канула в Лету, а история этой заключалась только в том, что Олег едва ли инвалидом не стал и убил надзирателя только за тем, чтобы не позволить себя унизить, а теперь вот сам добровольно даёт в зад кому-то. Кому-то любимому — для самого Олега это обстоятельство было достаточным оправданием, чтобы, заметив полное безразличие окружающих, не давать по тормозам. Для остальных это всё ещё был просто минет едва ли не главному авторитету Крестов; никто не видел, как Вадик раздвигает пальцы в стороны, вставив полностью, не понимал, что Волков глухо скулит не оттого, как по уздечке гладит язык, а оттого, как широкие костяшки растягивают на выходе. Вадик — искусный лжец, Олег признаёт это полностью, запуская пальцы в мокрые слипшиеся волосы и почти властно насаживая глубже, до рвотного рефлекса и кашля, до слюней, тянущихся паутинкой от головки к покрасневшим губам и стекающих вниз крупными каплями. Вода выключается. Только редкие капли стекают из лейки душа вниз по трубопроводу. Люди быстро покидают кабинки — помещение здесь не отапливается, и после выключения воды быстро наступает лютый дубак. Последний парнишка, еще совсем юный, возится дольше положенного, вытираясь прямо на месте, не в раздевалке. Вадик смотрит на него неодобрительно, выпуская член изо рта, и решает, что ждать, пока шкет выйдет за двери, абсолютно бессмысленно: времени мало и без того, а у Олега ниже колена от напряжения трясется нога, отдавая в плечо вибрацией. — Волч? — Вадик целует впалый живот, прикусывает смуглую кожу до красноты, оттягивает и трется о грубые темные волоски, тянущиеся дорожной от пупка к паху, щекой. Он не ждет вразумительного ответа, просто совершает проверку связи, прежде чем крепко обнять за бедра и встать, поднимая Олега вместе с собой. Вадим готов поклясться, что по виду он должен весить примерно вдвое меньше, но кости у Олега плотные, словно с примесью металла или еще чего. Кирпич не раз затирал про то, как тот даже из самых серьезных драк выходил с ушибами, сотрясением — чем угодно, но без переломов. Ирония в том, что какими бы крепкими ни были кости — пули разбивают всё. Олег машинально обхватывает ногами спину, не скрещивает, просто сжимает бедрами со всей силы. Кажется, еще немного — и трещинами ребра пойдут, но Вадик терпит, делая полшага вперед и прижимая Олега спиной к холодной кафельной плитке под громкий вздох. Неприятно, да, но жертва эта абсолютно необходимая — только при помощи своих мышц Вадик долго его не удержит, особенно, совершая какие-никакие действия, а так и колено можно поставить для упора, и надавить собственным весом, увеличивая сцепление со стеной. Он точно так и делает, когда слышит скрип двери, давит, вынуждая Олега едва ли не пополам сложиться, и отпускает одну руку, чтобы еще раз пальцами погладить промежность и размазать вазелин по члену. То, насколько Волков успел сжаться обратно за эти тридцать секунд, почти феноменально, Вадим бы не поверил, что его тянули в принципе, если бы только что сам этого не делал. И, понимая на подкорке, что стоит повторить весь этот процесс, он все же направляет член ко входу — времени слишком мало, чтобы так его расходовать. Входит не рывком, плавно, усердно прося расслабиться и наблюдая за тем, как Волков по мере проникновения голову откидывает назад, пока в конечном итоге не бьется затылком о плитку, хмуря брови, но не издавая ни звука. — Это полностью? — Вадику кажется, что он слышит недовольство. С губ слетает смешок: — А уже полностью можно? — если бы у Олега на руке были часы, он бы точно на них показал, потому что «время-время-время», и Вадик его понимает прекрасно, слегка расслабляя руки и давая вниз скатиться по стене, насадиться глубже под собственным весом, только потом под бедра подхватывает, прекращая это свободное падение. Смотрит, как вздымается грудь, и на прикрытых веках от неловкого толчка вздрагивают ресницы. Вадим дает время, которого нет, целуя в колючую щеку и ниже по шее, в место, где жилы натягиваются, когда Волков проглатывает стон. Это ему нужно время: чтобы расслабиться, привыкнуть, отпустить посторонние мысли и насладиться процессом, Вадику хватило бы с лихвой и этих пяти минут, можно даже почти без движения. Он уверен, что смог бы кончить исключительно от того, как Олег сжимается у него на члене, от поцелуя в солнечное сплетение и нежного шепота на ухо. Вадик с самоконтролем «на ты» — последние восемь месяцев только им и занимался, силясь не убить каждого, кто хоть в какой-то степени был причастен к тому, что Волков попал в тюрьму. Останавливал его один-единственный аргумент — если так, стоило бы начинать с себя. Вадим научился не повышать голос и держать лицо, даже когда ситуация пугала до мурашек и, как оказалось, не срываться на бешеный темп сразу, это тоже ему помогло. Хоть и в меньшей степени, чем не самая удобная поза и скользкий пол. Он раскачивался как маятник, захватывая постепенно большую амплитуду, теряясь между попытками не проскальзывать назад по кафелю и толкнуться глубже, чтобы его зверь запрокинул голову, обнажая шею для поцелуев. В собственных руках Олег был неудобным до жути, давил костями, цеплялся отросшими ногтями в загривок, чтобы ощущать хоть жалкое подобие контроля. Красные пятна-вмятины после перехватов расцветали на коже, горели физическим напоминанием о том, что как бы в данную минуту с ним ни были ласковы, всегда могут укусить, выхватив зубами кусок мяса с кровью. Но сейчас его зверь был всем доволен — он не кусался, а целовал, лизал размашисто по виску, собирая стекающие с волос капли воды, и был настолько горяч, что Вадик почти слышал, как они закипают и испаряются у него на языке. Сейчас зверь его любил, неуклюже скрещивая ноги за спиной и выскуливая что-то невнятное на очередном толчке, сменяя угрозы на милость и когти на подушечки пальцев. Любил так, как только умел. Олег никогда не читал романов, его мозг совершенно не был затуманен ни кустами сирени, ни грозами, ни современной публицистикой, ни кинематографом. Он не помнил даже того, как любили в его семье — это было чем-то слишком далёким и неосязаемым. Поэтому то, как нужно это делать, он выдумывал сам, здесь и сейчас, силясь строить в узкой тюремной камере что-то похожее на семейный быт. Заваривая чай в две кружки вместо одной и приставляя на ночь к боку кровати несколько табуретов, чтобы Вадик мог развернуться. Это всегда казалось чем-то недостаточным и чрезмерно малым в сравнении с тем, что он получал в ответ даже теперь, не делая в сущности ничего, но чувствуя это странное страстное «хорошо» под кожей. Стараясь до бесконечности сильнее вжаться в стену спиной и крепче обхватить ногами, чтобы снять с рук хотя бы часть своего веса, и снова наваливаясь и прижимаясь ближе, когда входит до упора на выдохе. Потому что, кроме как вцепиться, не выходит ничего, пока волна удовольствия катится вдоль позвоночника, вымывая из мозга остатки здравого смысла и логики, резонирует хрипом в прожжённых сигаретами лёгких и эхом разлетается по пустой душевой. Такое его звонкое и терпкое «хорошо». За ним теряются и капли, снова начинающие лить из душевой лейки, и говор за закрытой дверью: Олег, может быть, и заметил бы, если бы не закрывал глаз, больно ударяясь зубами о чужие, в попытке отхватить немного кислорода в поцелуе, если бы в ушах так не звенели пошлые хлопки и хлюпанье, если бы-если бы-если… Вокруг него не было абсолютно ничего. Разум напрочь стёр из картинки мира и душевую, и всю тюрьму целиком, и карту некогда завоёванного Питера, оставляя только горячие руки на ягодицах и распирающее чувство внутри, такое, что хочется руку к животу приложить, проверить, как глубоко заходит. Олег так и делает, царапая невольно размокшую кожу ногтями и прижимая ладонь где-то в районе пупка, надавливая с силой и двигая ниже, пока не почувствует движение, глухо простонав от смеси удивления и какого-то внутреннего довольства, прежде чем обхватить член. Вадик вынужден перехватываться и переступать, теряя точку сцепления в виде чужой правой руки. Торопливо восстанавливать темп, пока в проходе не показался кто-либо — счёт идёт на секунды, — у Волкова брови в изломе, нет времени на передышку, несмотря на уже почти острую боль в мышцах — нужно дожать. Вадим думает что проебался, когда со стороны спины слышит шепот: «Глядите, Волкова прут». Вадим понимает, что нет, когда, повернувшись обратно, видит, как капли с душа смывают с живота белесую сперму.