Первый среди равных

В голове что-то пищит, словно там террорист бомбу оставил. Какой провод перерезать, чтобы выжить? Где вообще провода? Вадик дергает рукой - бесполезно, привязаны, но металл не холодит - не наручники, что-то другое. Дергает еще раз, стремится порвать, выпутаться и бежать-бежать-бежать. Куда и зачем - потом выяснит, сейчас главное - с места сорваться. - Опять что-то снится, Вадим? - голос смутно знакомый, но выдумать, кому он мог бы принадлежать, никак не выходит. Он кажется родным, можно даже сказать, отеческим, но голос отца Вадик не мог помнить, совсем тогда маленьким был. Он вертит головой, пытается открыть глаза, но веки словно слиплись, склеились. - Медсестра! - зовет всё тот же голос, вынуждая тонуть в воспоминаниях сквозь темноту. Удары по ребрам, по лицу - синяки только теперь начинают болеть, а ссадины и коросты - чесаться. События складываются в цепочку по маленьким звеньям: каждый чужой всхлип и каждый вдох. Вадик вертит головой, продирает кашлем пересохшее горло, едва раскрывает глаза усилием воли, но через мыльную пленку ничего не видно. - Олег? - хрипом. Снова и снова, едва слышно. До тех пор, пока Вадик не понимает: в его вопросе, его призыве, ещё одно слово нужно добавить: “Где?” Молчание слишком красноречиво. Кирпич до этого пытался его успокоить, но не помогали ни “Тише”, ни “Не шуми”. А теперь Вадик заткнулся. Не мычит, не стенает, силясь в тумане своих мыслей осознать - Волкова здесь нет. - Кир, где? Мне нужно его увидеть, - внятная речь, аж целых два предложения - уже большой результат. Страх за чужую жизнь приводит к оцепенению. Вадик слышал, как клацали зубы. Вадик слышал угрозы. Вадик слышал, как били. И очень хотел убить. Но не смог. И где он? Тоже в больнице? Но почему не в этой палате? Может, в реанимации? В морге? Может, легко отделался и уже уехал домой? Вадиму кажется: любой ответ будет лучше неведения. Он понимает, как сильно ошибся, только когда слышит: “Через пять лет увидишь, родной”. В голове такая каша, что, кажется, не выплыть, не выбраться. У Вадика минут пять уходит, чтобы осознать, что это значит. Волков кричал через стенку, когда опера только на подмогу пришли, кричал, что это его приказ. Называл его псиной, говорил, что Вадик будет служить, даже если ему голову прострелить. И был прав, до невозможности прав, во всем, за маленьким исключением: Вадик слушал не команду, не приказ, а что-то внутреннее, животное, похожее на инстинкт, когда бил, когда думал, что защищал. Слезы текут из глаз. Вымывают мыльность эту. Соль на щеках щиплет ссадины мерзко и неприятно. Вадим заслужил. Он, черт возьми, заслужил, чтобы его с головой окунули в соленую ванну и заставили набрать полные легкие воды. Но никого, кто мог бы это наказание привести в исполнение, вокруг не было - Вадим задыхался исключительно от истерики, такой глубокой, безнадежной и детской, что хоть топай ногой с требованием Олега вернуть. Вадик бы топнул, да привязан. Топнул бы, но знает, что не поможет. - Просил передать, что любит, - Вадим срывается на беззвучный крик.

***

Олегу дают десять минут на разговор. Он не помнит, чтобы за всю свою жизнь говорил больше двух подряд, оттого десять кажутся целой вечностью. По крайней мере, пока попытки набрать номер и гудки не отбирают первую из них: 8:49 - Кир, ты как? - Олег прижимает телефон к плечу. Те, кто говорит, что переломы не болят, нагло врут. Легче рукой не пользоваться, чем всё больше расшатывать треснувшие кости. - Жить буду, и не такое… - диалог прерывает кашель. Олег вспоминает про бетонный пол, холодный, как промерзшая земля, про больные почки Кирпича, сам делает выводы. С возрастом холод начинает бить не слабее, чем какой-нибудь лейтенант, да и ушибы дольше болят. 8:33 - Вадик очнулся? - вначале самое важное. - Нет. Ночью бредил, медсестры его обкололи. Сказали, надо ждать, пока отек спадет, пока на мозги давит - ничего не понятно, - у старого много вопросов, поди, но он их держит при себе, отвечает по делу, прекрасно понимая ситуацию - связь может оборваться в любой момент. - Что произошло? - самый очевидный вопрос, Волков трет переносицу и наваливается на стену. Нога ноет. Стоять тяжело. - Кольцо. Вадим испугался за тебя, думаю. На нем лица не было и, Олег, ты бы слышал, как все звучало… - Кирпич запинается, молчит с секунду, видимо, стараясь лучше подобрать слова. - Прямо как тогда, Олег. Я бы и сам вцепился б в кого-нибудь, если бы не понимал, что ты уже не ребенок, сам можешь за себя постоять. Но почему он?.. Олег слушает, сползает по стене спиной, пока бедра не касаются пола, и мурашки от холода бетона не бегут волной. Он никогда и никому не говорил, а тут: - Видимо, я сболтнул лишнего. Сам виноват. - На самом деле тогда на мосту Волков не так и много сказал. Но, видимо, этого оказалось достаточно. По крайней мере, иных предположений по поводу причин этой стычки никто из них придумать не смог. 6:04 - Вопросы есть? - Что было в допросной? Как ты нас вытащил? Чистосердечное? Сколько дали? - вопросы есть и льются рекой. Олег отвечает по порядку, разжевывает, не оставляя пустых дыр и поводов для беспокойства. Жив, относительно здоров, вроде как в полном уме - много ли еще надо? А стрелка неумолимо крутится, оставляя все меньше и меньше времени на беседу. - Девять, - звучит приговором. - Так что скоро не жди, лет через пять, не меньше. И себя береги. - Волков слюну сглатывает, пытаясь вспомнить, что еще нужно сказать. - Присмотри за мелким, Кир. Хороший пацан, а с ментами поведется, может и пропасть - белый шум. В голове вертится совсем не это. Олег закрывает глаза, прислушивается. Писк аппаратов и помехи на линии. Кирпич тоже молчит, когда начинается последняя минута. Вроде все спросил и самое важное сказал, можно прощаться и сбрасывать, но он только сильнее прижимает ухо к динамику, будто ждёт, что сейчас непременно случится чудо, Вадик откроет глаза и передаст ему привет. Но этого не случается, а стрелка секундная заканчивает круг. Полицейский отлипает от скамьи, подходит ближе, готовый в любой миг выдернуть телефон из розетки. Смотрит с явным неодобрением - еще бы, Вадик вчера троих покоцать успел "по приказу” Олега. Здешним нет поводов его жалеть. Олег перестукивает пальцами по стене, почти бесшумно, разве что слегка касаясь подушечками, чтобы не так больно. Пытается унять нервы и сказать - потом времени может уже и не быть, дальше только большая и гнетущая неизвестность. Что стало с Крестами за эти десять лет? 0:08 - Передай... - с одного вдоха сказать не получается, Олег закрывает глаза, чтобы не видеть, как за решеткой рука тянется к проводу, чтобы не знать, успеет сказать, или слова улетят в никуда, - передай, что люблю. Кир, передай, пожалуйста. Только не забудь, пожалуйста, передай.

***

В машине одно маленькое окошко. Кроме белого снега в него и не разглядеть ничего, впрочем, не то чтобы Волков очень пытался. Холод нечеловеческий, везут долго, под конец пальцы на ногах коченеют настолько, что уже не выходит согнуть. Он один. Опять. Даже в машине. Вряд ли им многого стоило выставить его особо опасным. Настолько, что впереди едет машина с мигалками. Кого-то с почестями хоронят, его с почестями решили посадить. За ночь дорогу припорошило снегом. Следы от его ног оставляют грязные пятна на нём, Волков только их и видит, получая в спину тычок за попытку поднять глаза на само здание. Желудок с голода крутит, полнейшее дежавю. Он не думал, что помнит все это настолько: звук, с которым открываются тяжелые ворота, запах испорченной пищи от помойки, которую вывозят раз в месяц, дай бог, царапины на металлической двери на входе и все тот же одинокий след от пули. Кажется, будто время здесь остановилось, будто прошел всего один день. "Чуть больше", - понимает Олег, когда видит морщины на лице надзирателя и проседи в бороде. Он смотрит на него, как на далекого призрака прошлого. Из-под задранного форменного рукава виднеется глубокий шрам. Это его укус, его. Точь-в-точь бы совпал, если бы пару дней назад Олег не остался бы без одного клыка. Ему кажется, подойди он поближе, сверь номера автоматов в руках у остальных людей - даже они оказались бы те же. Тупая боль сдавливает затылок, абсолютно фантомная - он зажил давно, - пока за спиной закрываются двери. - Личные вещи в ящик и в зону досмотра, - дыхание становится чаще. Сердце стучит так, что кажется, удары вибрацией идут по земле. По крайней мере, Олег колебания пола чувствует, стараясь уверенно идти вперед. Самое худшее, что можно сделать - выдать испуг. Тут как с животными. Хотя, почему как? Это не люди. Рубашка в крови. Пальцы не слушаются, особенно тяжело расстегивать ее одной рукой. Стоит только распахнуть - холод пробирает до костей, словно в минус тридцать опустился в прорубь. Кресты всегда плохо отапливали. Олег смотрит на себя в отражении пуленепробиваемого стекла. Выпрямляет спину и дергает вниз молнию на брюках. Они с шорохом падают на пол. Волков понимает, как проебался, только когда слышит шепот за спиной: - Это шрам? - спрашивает тот самый постаревший мужик с бородой. Зрение тоже село, видимо. Стоящий рядом с ним мужчина подтверждает: - Ага, два. Рука непроизвольно вцепляется в бедро, где оторванный кусок кожи зарос соединительной тканью, образовав посреди смуглого цвета белое пятно. Дышать больше не получается. Волков слышит, как листают его личное дело. Надзиратель командует: - К стене. Олег честно готов умереть, только бы этого не делать. Готов лезть на стену, забирать показания, доносы писать, реветь в трубку хоть самому президенту - только не это. Но он уже взрослый, как бы ни хотелось к мамке под юбку. Приходится отвечать за свои решения, глубоко втягивая воздух носом и делая пару шагов. Стена холодит спину, он прижимается плотно, сводит лопатки, вытягивает, следуя какому-то первобытному инстинкту, - чем больше, тем опаснее, ведь так? Самое время жалеть обо всех недоеденных котлетах в ресторанах, когда каждый грамм мышц, кажется, по цене золота. Он открывает рот. Процедура стандартная - сам себе напоминает, пока пальцы без перчаток растягивают губы, шарятся под языком, царапая слизистую. Все, что происходит, исключительно чтобы проверить, не собрался ли он местным пронести наркоты. По крайней мере, пока действия идут по протоколу, не считая отсутствия одноразовых перчаток. Вкус чужого, пока на языке, мерзкий, но это сущий пустяк. Его проверят всего: ладони проходятся по телу, щупают на предмет свежих швов - и туда прячут, бывает, - неприятно цепляются за следы от ожогов, что толком не зажили. Вынуждают даже размотать бинты на руке, ощупывая сломанные пальцы по очереди. Неприятно, но не смертельно, по крайней мере, пока тот человек стоит у противоположной стены, раскачиваясь с пятки на носок. Они следят друг за другом непрерывно - игра обоюдная, Волков даже не уверен, что кто-то моргал. - Лицом к стене. Нагнись, - обстоятельства - хуже некуда, чтобы гляделки проигрывать. По комнате эхом гуляют шаги. В теле каждая мышца напряжена в ожидании сигнала от мозга. Любое прикосновение - “Бей и беги”. Осмотра осталось минуты две от силы - Олег себя успокаивает - это можно пережить, можно даже, задержав дыхание, не вырубиться, но пробовать он не будет, здесь каждый вдох как последний. Он не смотрит, абсолютно сознательно выбирая неведение, пока пальцы ощупывают мошонку и член. Секунда, другая, слышно, как часы тикают, как за спиной дышат люди, и как за металлической дверью из стороны в сторону идет персонал. Это кажется вечностью, тонко распластанной столовым ножом по ссохшейся корке от хлеба. Олег уверен, готов поклясться, что чувствует все: как стягиваются царапины, морщины становятся глубже, как регенерирует печень где-то внутри. Будто все рецепторы и нервные окончания начали работать на полную, доносить до мозга каждый сигнал. Код красный. Код красный. Повышенная готовность к опасности. Руки давят на спину и скользят от поясницы вниз. Он узнает, понимает, нутром чувствует, кому принадлежат колючие обгрызенные ногти, раньше, чем слышит вздох за спиной: - Жалкая тень былой красоты. Приклад ударяет о пол. Вибрация от этого идет по спине, по костям и где-то под ребрами заземляется, вынуждая рвано вдохнуть, когда пальцы оказываются внутри. Вся неприязнь и злоба вмиг концентрируются в единый импульс в мозге. В одну команду и одно действие. Вырваться. Развернуться. Лбом о лоб размозжить мозги. Лишь секунда чужой дезориентации, но ее хватает, ее даже слишком много, чтобы руки накинуть на шею и на одном вдохе, единым жалким движением, как не несущей курице, напрочь свернуть ее. Пули летят по пяткам и попадают в голени. С треском дробится кость. Пол становится ближе, труп становится ближе. Грудь не вздымается, камнем застыло лицо. Холод вдруг отступает, будто глотнул из фляги, накинул плед или обнял кого. Кровь растекается по плитке сладким густым вареньем, Олег поднимает руки и улыбается. На душе вдруг становится отчаянно хорошо.

***

Неделя времени уходит бесследно. МРТ, таблетки, тучная медсестра - Вадим смотрит на стрелку часов и силится угадать, на сколько километров разлучили их эти безвозвратно потраченные часы, во сколько крат они умножились, сколько еще придется ждать? Кирпича выписывают раньше, и вечером того же дня он приходит с дурным известием - все бумаги подписаны, не будет никакого суда, даже больше, Волкова уже увезли. Вадик кричит как капризный ребенок, стучит кулаком по столу, требуя ответа на вопрос: - Как ты мог его отпустить, ты же знаешь обо всем? - но вину перекладывать на свои и без того вечно затекшие плечи Кирпич не дает. - Может, за своими поступками вначале начнёшь следить? - Вадим затыкается: горько и скупо на языке, ответить ему нечего. А стрелка часов продолжает кружить. Подходящие слова удается подобрать только к следующему визиту старика. И те Вадик долго на языке комкает, отчего-то боясь, что ему запретят. Смешно, словно он не может ослушаться. На подкорке сидит, что ни к чему хорошему его не привела самодеятельность, по крайней мере, до этих пор. - Один из старых надзирателей там до сих пор работает, - начинает Вадим, внимательно следя за реакцией на покрытом розацеа лице. - Хочешь его убить? - Кирпич понимает без слов, пока Вадик проглатывает слово “всех”, так и норовящее наружу вырваться, и как болванчик кивает головой. Та, как назло, опять начинает кружиться, и тошнота подступает ко рту. - Много же знаешь, - скупой смешок. Вадим не надеется на помощь, ожидая скорее отеческого благословения, но получает в руки адрес и имя человека, который должен помнить и знать. - На благодарность не скупись, - веское замечание. И он не скупится, жертвует всем, что было, даже матери по почте в этот раз высылает сумму, едва ли покрывающую месячный платёж за жилье. “Потом все нагоним”, - клятвенно обещает, потому что дело есть одно куда более важное и срочное. Ради Олега можно убить. Спустя три дня после выписки Вадим стоит на пороге одноэтажного домика на выезде из города. Сверяет адрес на своей записке и ящике для почты - тот самый. В нагрудном кармане бутылка с ядом, в другом - Стаськины стринги. Теперь все продумано, убивать нужно быстро и бесшумно, а лучше сразу скидывать на кого-то вину. Вадик учится на ошибках или хотя бы хочет в это верить, когда нажимает на звонок. Люди в черном, подозрительно много людей. Есть даже пара девчонок, совсем мелких, с косичками. Вадиму сказали, надзиратель женат, сказали, что с детьми у них не срослось. - Проходите, - пожилая женщина утирает слезы платком. Вадик делает внутрь шаг, замечая завешенные тканью зеркала и черно-белое фото на советском трельяже с черной лентой наискосок. Все вдруг в одну секунду становится ясно. И количество людей, и скорбные лица обретают смысл. Мгновение, чтобы собраться, чтобы поменять план в голове и соврать: - Простите, на похороны приехать не удалось. Смена была. Вадик - искусный лжец, куда лучше тех, что вещают с экранов телевизоров, тех, чьи имена в бюллетенях написаны, и тех, кто действительно изменяет жене. Он говорит, что учился вместе с усопшим, что распределили по разным ИК, что не виделись уже тысячу лет. Говорит и вертит в кармане куртки бутылочку с ядом, слушая в ответ трагичную историю смерти хорошего человека. Очевидно одно - убил Волков. Всё, как Кирпич говорил, может сам за себя постоять. Но раз пришлось, значит, были поводы? Хрустальное стекло в руке едва ли не трещит. И он смотрит на них, с лживо-трагичными лицами, слышит насмешки и негодования - надо было в голову, не по ногам стрелять. А в глазах темнеет, голова идет кругом от понимания - он отправил Олега на смерть и обратно его не забрать. Бокал красного лопается в руке. Осколок протыкает ладонь. Руки в крови. Как двусмысленно! Сейчас страшнее, чем тогда, страшнее, чем было делать первые выстрелы, тащить к перекрестку и поджигать. Вадик тащится через полгорода к Полярному, оставляя вдоль питерских улиц свой генетический след харчками и желчью. Проходит контроль на входе и вваливается в ресторан. В ресторане пусто. За столом на невысоком пьедестале нет никого. Олег его не ждет, не укрывает малиновым пиджаком и не прижимает к бедру. Дни мешаются в одну большую серую кучу. Письма уходят безвозвратно, стопками, пачками, почти каждый день, а в ответ тишина. Очередной лист бумаги идёт волнами от слез. Вадик его комкает, бросает в помойку. Слабак. Помогает только одно - зал. Когда разбит и устал настолько, что мысли в голове превращаются в тягучую кашу, и обессиленный измученный мозг желаемое за действительное выдает: Олег в душе, ждет его, опять уложил на лопатки, наглец. Вадик хочет встать и пойти руками обвить вокруг талии, но ноги уже не слушаются - все тело болит. Спазмы в мышцах уже спустя пару минут приводят к просветлению в разуме, оставляя огромную трещину на сладкой сказке. Близится сороковой день. Вадик знает их лица, имена и должности. Всех, кто был причастен тогда. Он улыбается грустно, наигранно, и предлагает посетить ресторан: - Я думал, приеду с Москвы, и свидимся, а оно вон как вышло. Хотя бы узнаю, чем жил и как. — Госслужащие - люди голодные, от икры не отказываются, как и от возможности свой садизм лишний раз обсудить. Полчаса до того, как подействует яд, оказываются самыми страшными. Вадик слушает эту историю в сотый раз, теперь уже от первых лиц: - Былая красота! Вы слышали? Додумался же, - и как заржет. - Молодняк сказал, что приехал он весь покоцанный. На полгрудины ожог и задница волосатая. - Ну, так это у всех! - челюсть сводит от желания спросить, что и как сейчас. Как ноги? Где сидит и с кем? Вадим свой интерес себе же в жопу засовывает, вспоминая истории, что слышал от своих ребят. Пересказывает, словно он был главный сатана своего заведения, ощущая одобрительные хлопки по спине. Отмываться он потом будет долго, дольше, чем смывал с рук остатки яда, разлитого по стаканам с виски. И от этих хлопков, и от “Надо было тогда добить”. Вадик хочет спросить у Олега, что он чувствовал, когда чужая шея хрустела в руках. Потому что сам он, когда бывший надзиратель, хлипкий и старый совсем, начинает задыхаться, ощущает исключительно счастье, набирая ноль-три по оборванному телефону. Зная место и время, Кирпич приезжает с людьми. Избавиться от тел он поможет - такой была договоренность. Вадим смотрит, как их пакуют по мешкам, и шваброй вытирает рвоту с пола. Он убил сегодня семерых, двоих невиновных. - Дело сделано, - звонок после полуночи и отметка в календаре. Спустя двенадцать лет и двенадцать дней после преступления их наконец-то не стало. Вадим моет руки, стачивает кусок мыла почти до нуля, только потом достает из кармана кольцо с волчьей мордой и надевает на палец. Дело о пропаже оказывается шумным. Им пестрит первая полоса. Вадим читает с удовольствием каждую строчку? вычеркивая карандашом все красивые прилагательные: - А газеты туда доходят? - спрашивает Кирпича. - Раньше с опозданием, но приходили. Теперь ходят без опозданий. По крайней мере, когда дело касается своих. Волков слышит крики из медицинской палаты. Колония стоит на ушах: сегодня надзиратели работают двойным составом. Блоки гудят не переставая, того гляди, поднимется бунт, начнется война. Один корпус уже подорвали. Приезжал ОМОН, заключенных пихали по другим камерам как килек, набивая их до предела. Бригада пожарной стояла аккурат за решетчатым окном больничной палаты. Волков смотрел на них как на сотни муравьев, которые тащат веточки в дом, чтобы подлатать после человеческой ступни муравейник. До него никому не было дела. Пока люди сновали туда-сюда по бесконечным коридорам, Олег слушал сплетни, прикрыв глаза и вычленяя из общего шума отдельные слова: имена и фамилии, плотно граничащие с предположениями об убийстве, похищении, смерти. На календаре было четырнадцатое февраля. Вадим повторял своё признание в чувствах снова и снова чужими устами, пока многолетний тюремный уклад неустанно трещал по швам. Он был человеком, наступившим в этот ебаный муравейник.