жертва колюще-режущих губ

из-за мороза, скопившегося в пальцах, хочется убежать высоко в горы, сотворить собственный ледяной дворец и закрыться в нем от всего мира лишь с одним человеком. сяо не помнит, сколько времени сидит на заледеневших качелях, но этого было бы уже тысячу раз достаточно, чтобы итэр успел одеться. под кожей на кончиках ушей и носа — залежи рубинов; на языке — привкус металла из-за треснувшей губы. будто во рту целый арсенал холодного оружия. пустая жестяная банка белого монстра, кажется, скоро диффундирует с ладонями, если те сами не успеют отслоиться от костей прямо на продрогшие колени. не самые приятные ощущения. — извини, снова опоздал, — соседние качели на весь пустынный двор скрипят долгожданным голосом, от которого тепло разливается по грудной клетке, насквозь пробитой стрелами эрота, — мать чуть не спалила меня, когда я уже собрался выходить. ты сильно замерз? сяо что-то невнятно стучит зубами в ответ, и уже через секунду его только сегодня окрашенную в изумрудный цвет голову лавиной накрывает капюшон, сбивая с макушки целый сугроб; снег, даже не спрашивая разрешения, нагло заваливается за шиворот. — заболеть хочешь? итэр хмурит брови, всеми силами стараясь установить зрительный контакт с прошитыми  золотом глазами. безуспешно: те отстраненно смотрят на носки потрепанных и промокших конверсов, на подошве которых рисунки маркером еще совсем недавно были четкими, неразмытыми. а сейчас они похожи на их с итэром совместное будущее. неизвестное, непроглядное будущее, вызывающее неподдельный интерес своим итогом. — ладно. итэр хмыкает и отталкивается ногами от земли, заставляя качели прийти в действие и раздражающе заскрипеть. железные цепи намертво сцепляются с ладонями, вгрызаются в них до мяса и норовят отцапать кусок посочнее. претендуют на чужую добычу — добычу сяо, в котором уживаются две чертовски противоположные личности, сменяющие друг друга точно по расписанию. и если первый сяо существует между одинокими завтраками с хлопьями на холодном молоке и скрежетаньем птицы из старинных часов ровно в полночь, то второй господствует все оставшееся ему время, в которое итэру лучше не попадаться на глаза, чтобы не быть ненароком съеденным. ведь сяо же обязательно поймает его. зажмет между собой и холодной подъездной стеной и загрызет. разорвет его губы в ошметки своими острыми, как бритва, зубами. зубодробительно зацелует, пока эмаль не начнет крошиться и резать десна. а потом распотрошит брюхо и набьет маленькими мертвыми бабочками, пока их рты будут одновременно раскрываться, издавая в унисон рваные выдохи. но их это каждый раз вполне устраивает. — хей, медовое чудо, до полуночи шестьсот шестьдесят шесть секунд, — сяо встает с качели, хрустит шеей и отдирает банку от руки, — советую поскорее спуститься с небес на землю, а то наша игра закончится слишком быстро,— облизывается, наблюдая, как желанные губы напротив расплываются в улыбке. шестьсот шестьдесят шесть секунд проходят как одна. и сяо был прав, когда сказал, что итэр окажется в его лапах почти сразу. хотя, если честно, тому и не особо хотелось убегать. сама квинтэссенция их "игры" и заключается в этом — стать жертвой колюще-режущих губ, позволить пропустить себя через мясорубку из покрытых льдом рук. отношения с сяо — что-то неземное, двойственное и непонятное абсолютно никому. что-то святое и антихристное одновременно. сначала тебе хочется плакать от любви, переплетать пальцы и как в последний раз целоваться под приглушенным светом, а потом убегать, чуть ли не ломая ноги, больно кусаться и рвать друг друга на куски, пока в глазах все не становится мутным. как неизвестное, непроглядное будущее, вызывающее неподдельный интерес своим итогом. и итэр готов на все, лишь бы это никогда не кончалось.