Рок рассказы

Ноги несли меня прочь от треклятого подземелья, от криков, что раньше были для меня музыкой, а теперь стали воистину ужасаюшей частью работы, на которую я подписался по собственной воле. «Не показывать слабость, не показывать слабость!». Нечеловеческим усилием воли я натянул на лицо свою обычную хмурость, стараясь не дрожать, как преступник на эшафоте. От такого мысленного сравнения воспоминания накатили снова с ещë большей силой, но всë же, идти домой где была Она намного хуже… Слеза , полная горя, упала на каменную дорогу, а вслед за ней ещë одна. Вдруг я заметил, что ко мне навстречу идëт местный кузнец, неся мешок и как-то странно озираясь по сторонам.  — Да чтоб еë, эту пыль! — проговорил я нарочито громко, вытирая слëзы кулаком. Кузнец взглянул на меня недоумëнным взглядом, но всë же кроме скромного привествия ничего не сказал. Облегчëнно выдохнув, я ускорился и чуть ли не помчался к таверне, что была постоянным местом, которое посещалось мною перед приходом домой. Солнце медленно клонилось за горизонт, насылая на город вместе с мраком новые ночные убийства, грабежы и разбои. Вот и получается, что одни люди убивают других, а уже на следующий день я убиваю пойманных убийц. А ведь я даже никогда и не задумывался, что же движет людьми при совершении подобных деяний. Может, нажива, или ещë что похожее. Да кто его знает? Может сам дьявол их порабощает, а потом порабощает меня. Извечный порочный круг, который никогда не замкнëтся! Поднявшись по извилистой, неширокой улице на небольшой склон, через пару минут я очутился рядом с двухэтажным зданием, выглядящим весьма ново и сделанным, что называется, со вкусом. Весь первый этаж сделан из камня, второй из дерева, крыша соломенная и, конечно же, вывеска с боку у двери. Можно сказать, обычная таверна, каких по всему миру тысячи, но как и во всех остальных, есть отличие, которое и придаëт еë особый шарм. Выпивка здесь имеет такой особый прелестный вкус и эффект, какого нет нигде. Можешь выпить хоть бочку эля, а рассудок и не затуманится толком, одним словом — чудо. Широко распахнув дверь, я попал в полумрак, который окутывал всю таверну изнутри. Тут и там на столах стояли свечи, а на потолке лампы с точно такими же свечами, которые казалось, светят скорее для уюта, какой царит здесь за закрытыми створками окон. Людей, как и ожидалось, было не так много, основной их наплыв будет через пару часов. Пройдя к стойке, за которой сидел старик, я опустился на старый табурет, отозвавшийся коротким скрипом.  — О, Томас, да по тебе часы можно сверять, — улыбнулся хозяин таверны, подскакивая с места. — Тебе как всегда?  — Да, Мартин, — сказал я, уставшим голосом. Не прошло и минуты, как рядом со мной очутился стакан с пенящимся элем. — Спасибо.  — Скажи мне, старина, от чего это ты такой грустный? — задал вдруг самый неожиданный и ненужный сейчас вопрос Мартин.  — Да ведь и не грустный я, просто вымотала меня эта работа, вот и всего лишь. Старик замолчал и принялся оглядывать помещение, будто искал ответа на лицах у людей, что сидели небольшими компаниями за столами.  — А ведь я сегодня не видел Элоизу на утренней службе, — заметил Мартин, уставившись на меня.  — Наверное, дел много, — еле вымолвил я, не выдавая печали.  — Мне кажется, что с ней что-то плохое стряслось, никогда она до этого не пропускала службы, уж поверь мне, — проговорил старик, подливая мне в гранёный стакан эля и всë также испытующе смотря на меня. — Может, захворала она?  — С утра она была здорова, — будучи где-то в пучине своих воспоминаний, сказал я.  — И после этих слов мне ли не верить, что всë хорошо и ничего не произошло?  — Ты это о чëм? — спросил я, устремив на старика свой усталый взгляд, который вот-вот мог смениться слезами.  — Я видел как Элоизу забрали из дома стражники. Вот и всë, отпираться больше не получиться, теперь придётся сказать правду, хотя, кто этот старик мне такой, чтобы я ему что-то рассказывал о своей жизни. Но ведь он мне друг, который наверняка меня поддержит, или осудит, или вообще обозлится на меня и убьют в тëмном переулке глубокой ночью. Хотя с последним я хватил. Ладно, была не была.  — Мне пришлось еë сжечь, — сказал я, отвернувшись в сторону, чтобы Мартин не увидел подступившие слëзы.  — Как… сжечь? — спросил он, широко раскрыв глаза и сев на стул. — Она же не была ведьмой!  — Была…  — Как ты можешь так спокойно говорить об этом, она же была твоей женой?! — сорвался на крик Мартин. Его последние слова задели меня.  — А что ты хочешь, увидеть, как я кричу, бьюсь в истерике, лью слëзы, скажи мне?! — эмоции взяли верх.  — Томас, успокойся, давай не здесь, из-за этого разговора у тебя могут появиться проблемы, пошли в мою комнату на второй этаж, ты всë расскажешь, да тебе легче станет, — спокойным голосом проговорил старик.  — Знаешь что, мозгоправ недоделанный, без тебя обойдусь! — вскочив с места, я злобно глянул на Мартина, который, казалось, под моим взглядом стал меньше. Развернувшись, я направился к двери, ожидая, что старик догонет меня или оклинет, но ничего не произошло, он так и остался стоять за стойкой, сгорбившись и смотря в одну точку жалостливым взглядом. Так и знал, что сказать ему правду будет глупостью несусветной. Ну и зачем всë это, а?! Пройдя по дороге пару сотен метров, я подошëл к небольшому двухэтажному дому и, достав из кармана связку ключей, открыл дверь и вошëл внутрь. Скинув поношенные ботинки, я, поднявшись по лестнице на второй этаж, вошëл в спальню и лëг на кровать. Слишком долго длился этот день, слишком много я страдал. Веки закрылись и уже через мгновение меня окутал сон, в котором я так нуждался. Подземелье, отвратительный запах сырости и разлагающихся трупов. Я медленно бреду по коридору, который, кажется, протянулся на сотню километров вперёд, глаза словно заволокло туманом. Наконец я подхожу к глухой железной двери и, открыв еë, вывожу женщину, руки и ноги которой скованны цепями. Она что-то говорит, плачет, молит меня о пощаде, но все еë слова где-то далеко, а я лишь слышу их тихое эхо. Эта женщина стала для меня чужой, ведь градоуправитель признал еë ведьмой, а он не может ошибаться, точно не может. Да и я сам давно подозревал еë в чëм-то таком колдовском. Приведя еë в одну из комнат для пыток, которые принято называть чистилищами, я принялся бить еë по ничем не прикрытой спине. А ведь я считал еë идеальной, лучше всех, а она одурманила меня, ведьма проклятая. С ещë большей силой я стал бить еë плетью, да кричать попутно «ведьма, чëртова ведьма!». Мне было плевать на еë крики, что становились только громче, на еë чувства, которые наверняка заполонили еë голову, мне было плевать на всё кроме моего долга. Сколько я издевался над ней, доведя свою возлюбленную, которая перестала быть таковой практически в одно мгновение, чуть ли не до предсмертного состояния, точно и не сказать. Наконец в комнату заглянул священник, который должен был сжечь ведьму. Своей крепкой рукой я схватил женщину за цепь на руках и потащил еë за собой. Выйдя из подземелья на воздух, я оказался во дворе замка, где уже была куча дров, на которых должна была сгореть ведьма. Привязав еë к выпирающему верх полену, я встал рядом с кучкой придворных людей, что пришла посмотреть на зрелище. Священник стал вещать привычную речь, какую говорит всегда при сожжении ведьмы. Я не слушал его, а лишь смотрел на неë. И вдруг в голове мелькнула мысль, за ней ещë одна, пока я окончательно не понял, что совершил ошибку. Но было уже поздно, огонь разгорелся… Я подскочил с кровати, утирая пот со лба и слëзы с щëк. Сердце бешено стучало, в виски мощным напором по минутно ударяла кровь. Я стоял у окна, не видя ничего, весь мир будто исчез и осталась лишь одна мысль - что на самом деле я сделал: отчистил мир от ещë одной ведьмы или убил родного и любимого человека. Хотя, что тут думать, и так понятно, что палач никогда не совершит ошибку или проступок, то участь преступников, а не их судей. Вдруг из приоткрытого окна послышался крик. А вот и она, моя завтрашняя работа.