Без остатка

      — Давайте сделаем небольшую паузу на теме вашей наркотической зависимости, — психолог закинула ногу на ногу и взялась за блокнот, — Это проявляется сейчас?       — Нет, я прошла полный курс реабилитации и теперь не употребляю даже грёбанный парацетамол, — голос незаметно дрогнул.       — Срывы были? — женщина пристально всматривалась в окно.       — Куда же без них…       — Что послужило причиной срывов?       — Вы не дослушали историю до конца и принялись заваливать меня вопросами, ответы на которые скоро получите, — я раздражённо фыркнула.       Заведующая отделением психологии медленно встала и подошла к кофемашине, видимо, чтобы размяться и с новыми силами окунуться в мир маленькой Лолы.       — Вы акцентируете внимание на описании вашей зависимости. Я даже удивлена, что такие сокровенные и запретные вещи вы повествуете открыто и подробно. Кто-то помог вам с лечением и восстановлением? — женщина включила аппарат.       Глаза вдруг покрылись пеленой и защипали, сердце вновь сделало лишний удар. Я сглотнула ком в горле и смахнула с ресниц влагу.       — Я продолжу рассказ.

***

      Мы сидели за одной партой с Катей с самого первого учебного дня. Она была весьма умной девушкой, которая обожала курить горькие сигареты, завязывать хвост не резинкой, а ленточкой, и влюбляться во всех учителей мужского пола. Ходили слухи, что в девятом классе она отсосала молодому информатику. Но выудить из неё правду я не смогла и решила придерживаться нейтральной позиции. Образ подруги смотрелся лирично в любой обстановке. Я обожала Катю, а она обожала меня.       — По какому предмету пробник? — я забежала в класс после звонка и, бросив вещи под парту, уставилась на чистые бланки ответов перед собой.       — Литература, Оль, — соседка укорительно протянула мне запасную гелиевую ручку.       — Вот, чёрт…       Я почувствовала, как чья-то массивная фигура повисла надо мной и выдохнула в затылок.       — Вижу ваше смятение и растерянность, уважаемая. Не переживайте, на сегодняшний пробник вы не допущены, прошу пройти со мной к директору.       Неизвестная мне ранее учительница с плохо окрашенными бордовыми волосами пахла цикорием и старостью. Я невольно поджала губы от ударившего в нос аромата и зажмурилась. Несправедливость торжествовала с самого утра, все вокруг торжествовали вместе с несправедливостью, а я плакала в сторонке.       Я последний раз посмотрела на помрачневшую Катю, которой предстояло провести очередной день без подруги, подхватила небольшой рюкзак и вихрем вылетела за дверь кабинета.       У директрисы я бывала не часто лишь по причине вечного отсутствия. Ведь всякий раз, когда я принимала решение явиться на уроки, я отправлялась на воспитательную беседу с администрацией. Не очень рациональная трата времени, не находите?       — Всё те же на манеже… Заходи, Оля, — директриса копошилась в стопке бумаг и теребила крупные бусы, — Курим, пьём, употребляем, дерёмся, не соблюдаем школьную форму, отсутствуем на занятиях? Что на этот раз?       — Около недели прогулов без объяснения причины, — старушка с терпким запахом выплюнула обвинения и пропала из учительской.       — Как ЕГЭ сдавать собираешься? — директриса не источала никаких эмоций или заинтересованности в диалоге.       — Я собиралась пробник сегодня писать… — приземляя пятую точку на ветхий стульчик, я заглянула в окно.       — Учителя не могут дать гарантий, что ты хотя бы пройдёшь порог на экзамене. Тебя нет на занятиях, о каком пробнике речь?       — Я болела.       Женщина в строгом костюме вздохнула и потёрла руками виски. Я видела, как она не хотела со мной возиться, и, наверное, мечтала, чтобы я вовсе пропала из их учреждения. Это был второй человек после матери, который жаждал исчезновения занозы в заднице.       — Может, тебя в какой-нибудь центр трудных подростков определить? Или поставить на учёт в полицию? Или в коррекционную школу… — директриса продолжала глубоко вздыхать, — Что с тобой делать?       — Дайте мне написать пробник и я удивлю вас, — я поправила короткую юбку, усеянную вышитыми ромашками.       — Это последнее предупреждение, Оля. Сегодня ты напишешь пробник и останешься на дополнительные занятия по профильным предметам. И если со следующей недели твоя успеваемость и посещаемость не станут идеальными, я обращусь в органы.       — Какие дополнительные занятия… Все ребята уходят после пробника домой… У меня работа, — я с ужасом глянула на время.       — Твоя работа — готовиться к экзаменам. Если бы ты чаще нас навещала, то знала, что уроки по расписанию заканчиваются в три часа. Дольше этого времени тебя никто не задержит. Разговор окончен.       Я вышла из учительской с понуро опущенной головой. Кого я собралась удивлять результатами пробника? Кому я обещала идеальную посещаемость? Это были невыполнимые задачи, существующие лишь в моей голове.       А ещё в голове существовал Арсений Сергеевич, который наверняка уже проверил моё рабочее место и не обнаружил никаких признаков живого существа за столом. Это был полнейший провал, безвыходная ситуация и тупик. Сегодня я лишусь работы, абсолютно точно.       Дорожка флуоксетина мирно легла на экран телефона, а холодная крышка туалета впилась в бёдра, до сих пор ноющие после недавнего аварийно-актёрского инцидента. Пробник нельзя писать трезвой и высиживать дополнительные уроки тоже.

***

      Мне стоило идти быстрее. Не идти, а бежать. Не бежать, а нестись сломя голову. Но я аккуратно вышагивала по тротуару, считая плитки на мостовой. Торопиться не хотелось по причине бессмысленности этого занятия. Я иду в театр, чтобы уйти оттуда навсегда. Так зачем приближать срок казни?       Привычный чёрный ход встретил сигаретным запахом и облезлой стойкой администрации. Кристина тихо смеялась с играющего на ноутбуке фильма и грызла сломанный ноготь.       — Боже! Это что, явление ангела простым смертным? Ты решила осчастливить нас своим присутствием? — девушка озарилась притворной, но мягкой улыбкой.       — Меня уже уволили? — я по привычке скинула с плеч цветной кардиган.       — Удивительно, но нет, — администраторша облокотилась на стойку, — Честно, я даже немного рада видеть тебя, Лола. Тут такое весь день творится…       — Секси Арсений оказался тираном и диктатором? — я выудила из пепельницы ещё дымящуюся сигарету и затянулась.       — За одно утро выговор сделали пятнадцати сотрудникам. Курят и нюхают в помещении, трахаются в туалете, опаздывают на работу. А волна наших новоиспечённых актрис оказалась кучкой бездарностей с богатыми папиками, — девушка тяжело вздохнула и тихо опустила голову.       — Тебе тоже влетело, Крис? — я прониклась сочувствием.       — Ещё как… Я ведь должна следить за этим балаганом. А как мне следить, если такая обстановка — обычное дело в театре? Мы же, мать его, не МХАТ, — глаза Кристины намокли и покраснели, — Свалился на мою голову этот Арсений…       — Не переживай, это ненадолго, — я потушила сигарету и двинулась в сторону костюмерной.       — А куда ты так заторопилась, милая? — девушка загадочно ухмыльнулась, — Мы уже отдувались, теперь очередь нашего непревзойдённого стилиста. Попов тебя вызвал к себе, как только появишься.       Я понимающе кивнула, стараясь примириться с участью, которая ожидала в кабинете начальства. Главной защитой и бронёй всегда служили чёрные очки. Они создавали впечатление контроля над собеседником, который не мог распознать движение зрачков наблюдающего.       Пыльный и заваленный всяким хламом коридор вытянулся в размерах и теперь походил на непреодолимый лабиринт. Я шла осторожно, стараясь издавать меньше звуков, но каждый шаг гремел громом.       Красивая дверь с позолоченной табличкой «Руководство», два неловких стука и шаг на встречу с палачом.       — Здравствуйте, Оля. Рад, что вы решили зайти, — Арсений сидел за рабочим столом и потягивал какой-то дымящийся напиток.       Он был красивым. Таким красивым, что приходило понимание, отчего вздыхали молодые актрисы. Удлинённая широкая рубашка с приспущенным воротником, свободные брюки, серебряный перстень, невероятно голубые и холодные глаза. Арсений сидел вальяжно и распущенно, но одним взглядом наводил тревогу, заставляя стоять по струнке.       Его лицо было серьёзным и хмурым, что ужасно смешило. В голове крутились только мысли о его соседстве с моей тётушкой. Я могла подрезать ему провода, поцарапать машину или баллончиками разукрасить дверь. И он бы никогда не догадался, кто так отчаянно хочет испортить ему жизнь.       — Я сказал что-то смешное? — мужчина уловил слабую улыбку на моём лице.       — Нет, просто о своём задумалась, — я опустилась на кресло напротив.       — Хочу попросить не «задумываться о своём», когда с вами говорит начальство. Объясните, почему опоздали на работу? Точнее, не опоздали, а явились под конец рабочего дня.       — Возникли… непредвиденные обстоятельства.       Под дулом пистолета я бы не стала слёзно лепетать о проблемах в школе и прошедшем пробнике. Извините, Арсений Сергеевич, я вчера нюхала в подсобке, а сегодня готовилась к ЕГЭ, не увольняйте! Звучит иронично и отвратительно. Лучше бы он сбил меня насмерть.       — В течении сегодняшнего дня я понял, насколько запущен ваш театр. Халатное отношение сотрудников к работе, хамское поведение и игнорирование любых правил и уставов. Поэтому, боюсь даже спросить, что за обстоятельства вам помешали.       — Если боитесь, лучше не спрашивайте!       Я прошлась по лезвию и потеряла баланс. Язык без костей, который норовил испортить любые отношения с этим надменным актёром, сейчас работал в полную силу. Осознание собственной осечки пришло слишком поздно, когда Арсений Сергеевич уже покинул пригретое место, обогнул стол и навис надо мной, упираясь в ручки кресла.       — Ходить в солнцезащитных очках, находясь в помещении — это дурной тон, — тонкая кисть нежно прикоснулась к дужке очков и стянула вниз мою последнюю защиту.       — Это сценический образ, — слова застревали в горле.       — Образы я люблю, а вот опоздания не очень, — Арсений немного отстранился и теперь крутил в руках приобретённый аксессуар, — Что с вами делать?       Этот риторический вопрос прозвучал в мою сторону уже второй раз, не оставляя за собой никакой надежды на спасение.       — Почему вы спонсируете именно наш театр? — вопросом на вопрос, беспроигрышная стратегия.       — Несколько лет назад побывал здесь на спектакле, место показалось уютным, творческим и таящим огромный потенциал. Съёмки на телевидении очень увлекают, но мне не хватало того самого духа актёрства и театральной жизни, которым я однажды посвятил себя.       Высокопарные, душные речи, складная и приторная структура высказываний. Моя внутренняя крупица эмпатии и наблюдательности кричала о том, что Арсений притворялся. Не терял лицо и выдерживал образ какого-то педантичного аристократа. Ради чего? Перед ним сидела обычная школьница (хотя, он и не знал об этом).       — Здесь вы почувствуете дух актёрства, если только внезапно зайдёте в курилку на заднем дворе, — я упёрлась ногами в пол и оттолкнула кресло на безопасное расстояние от собеседника.       — Вы правы, но…       — Давай на «ты»?       Если играть с огнём, то поджигать не только занавески, но и весь дом. Мне хотелось поковыряться в скорлупе и баррикадах, которые выставлял Арсений вокруг себя. Вывести человека на эмоции гораздо проще, чем кажется, нужно лишь знать, куда давить.       — О профессиональной этике и субординации вы, вероятно, тоже не слышали, — Попов отложил очки и снова двинулся к моему бедному креслу, принимая прежнюю позу, — Повторю вчерашний вопрос, какой факультет вы заканчивали?       — Никакой.       — Самоучка?..       — Настоящий самиздат и неогранённый алмаз! — я ощутила, как наши колени соприкоснулись, и подняла смелый взгляд снизу вверх.       Оля внутри меня давно паниковала и тряслась где-то в глубине сознания, зато Лола хохотала и требовала продолжения веселья. Побеждает тот волк, которого ты больше кормишь. А так как, недавно принятая доза викодина накормила Лолу до отвала, все ограничения были сняты.       Я нагнулась немного вперёд, чтобы подняться на ноги, и, сохраняя невозмутимый взгляд снизу вверх, положила руки по обе стороны поясницы Арсения. Хватаясь за неподвижное тело, я встала и приняла вертикальное положение.       Это театральное и провокационное действо требовалось, чтобы обратить внимание мужчины на его непозволительную близость и странную позу рядом с сотрудницей, сидевшей на кресле. Попов не сдвинулся ни на миллиметр, и теперь мы оба оказались вплотную друг к другу. Жаль, мой рост не позволял чувствовать физическое превосходство.       — Так и будем стоять? — я продолжала выдерживать многозначительный взгляд, — Или вы не слышали о профессиональной субординации?       — Я могу вас уволить, — Арсений не двигался и равномерно дышал.       — Можете, но не станете.       — И почему же?       — Вы сбили меня на машине, я ещё успею зафиксировать полученный ущерб в полиции.       Я крепко взялась за аккуратную руку собеседника и положила её на своё правое бедро, подтверждая только что сказанные слова. Мне не хотелось первой разрывать образовавшееся напряжение. Но этого делать и не пришлось. Актёр прищурил глаза, отдёрнул разгорячённое запястье и отступил назад. Пусть и маленькая, но это была победа.       — Это было последнее предупреждение. И если со следующей недели твоя продуктивность и посещаемость не станут идеальными, я заплачу моральный ущерб и уволю тебя.       — Всё-таки на «ты».       Мне не нравилось, как слова директрисы перекликались со словами Арсения. Оказавшись между двух огней, в равных уговорах со школой и руководством, я не видела ни единого шанса на разрешение дилеммы. Чем-то точно придётся пожертвовать. И вряд ли этим «чем-то» окажется Арсений. У меня появилась новая личная цель — противостоять злому начальнику, разбивать его скорлупу и выяснять, что он за человек.       — Рабочий день уже окончен, ты свободна. Завтра с утра занесёшь все раскройки и эскизы, которыми должна была заниматься сегодня.       В таком случае стоило поторопится домой и как следует поразмышлять над несправедливостью жизни. И, может быть, действительно закончить эскизы. Выводить Арсения на эмоции и злить — разные вещи. Несмотря ни на что, я любила свою работу и посвящала ей далеко не одну бессонную ночь. Быть уволенной не хотелось, от слова совсем.

***

      — Что на тебе за обноски опять?! Позоришь меня, выглядишь как детдомовец, — мать шаталась, но уверенно следовала за мной в комнату.       — Никакой разницы между мной и детдомовцами нет, — я отмахивалась от пьяной сожительницы.       — Ты благодарна быть должна за крышу над головой, еду и воду. Содержу тебя уже почти двадцать лет, всё никак благодарности не дождусь, — женщина с небрежным пучком прислонилась к дверному косяку.       — Благодарности за что? За мать-алкоголичку?       — Язык не распускай, дрянь. Ты без понятия, что я пережила, — мама угрожающе двинулась в мою сторону, удерживая навесу бутылку, — Мне директриса звонила и опять отчитывала за никчёмную дочь. Не закончишь школу, я тебя из дома вышвырну к шлюхам на трассу. Они такие же юбки носят.       — Успокойся, — я старалась сгладить конфликт, на который у меня попросту не было свободного времени, — Мне нужно эскизы закончить.       — Эскизы… — мать перешла с шёпота на визг, — Вот, где у меня твои эскизы, блять! Важная нашлась. Строишь из себя не пойми кого, губишь жизнь ради этого мусорного театра. Ты для них — никто, и звать тебя — никак.       — Оставь меня, прошу, — я предприняла последнюю попытку выпроводить нежеланную гостью из комнаты.       Слова матери въедались в мозг стремительно и бесповоротно. Перед глазами возникал хмурый Арсений Сергеевич, спрашивающий о моём образовании и знании профессиональной этики. Он, определённо, считал меня жалкой. А когда узнает о моём социальном положении и возрасте, окончательно разочаруется. Сохранить работу путём манипуляций и шантажа — низость. Я была никем. И звали меня никак.       — Спустись с небес на землю и прекрати строить песочные замки, наконец. Твоя судьба будет мало отличаться от моей, поверь, — мать подошла и дыхнула в лицо перегаром.       — Говорить родному ребёнку такие вещи… Ты просто сволочь, — я перестала сдерживать слёзы.       Удар. Острая боль пронзила висок. Что-то тёплое и вязкое струйкой потекло вдоль брови и скулы. Я жмурилась и не хотела открывать глаза, потому что ничего приятного меня там не ждало. Казалось, я простояла так целую вечность, прижимая руки к груди и скрывая каждый новый вздох. Было страшно показать миру, что я всё ещё жива.       Я разлепила веки. Комната опустела. С кухни доносился мурчащий телефонный разговор и звук откупоривания пробки. Голова гудела, сердце билось неравномерно. На свисающих белоснежных прядях виднелась запёкшаяся кровь.       Телефон тихо завибрировал.

Неизвестный:

Это Арсений Сергеевич.

Напоминаю, что ты сейчас должна усердно заниматься раскройками.

      Я усмехнулась и утёрла кровь с виска. Занимаюсь, как же иначе.