Одна нить

Эззи очень не любит, когда кто-то касается его волос. – Я, ну, не люблю. В морду могу дать. – А просто дать? – Альт! – Да понял я! Альт его обнимает: обхватывает, почти отрывая от земли, и сжимает всего, как плюшевую набивную игрушку, даром, что у Эззи внутри разве что кости. Альт его обнимает, и Эзельд чувствует клятое прикосновение к волосам, которого у них толком и не было никогда, когда тот, на секунду замерев, вместо того, чтоб так естественно и правильно, так легко ему с его ростом, – ну конечно, Альтисор чуть выше, чуть крепче, чуть... лучше [подсказывает что-то мерзкое внутри], – нежно и ласково притереться щекой к нечёсанному виску, вместо этого неудобно изгибает шею, чтоб тяжело положить голову к нему на плечо. Проклятье.

***

Эззи всё чаще кажется, что это жестоко: ну, что он вот такой, со своими придурочными капризами, достался такому Альтисору, у которого, похоже, зрение самую малость больше сосредоточено в кончиках пальцев, нежели во взгляде прищуренных глаз; Эззи каждый раз самому немного горько, когда он сдерживается, стопорится, не позволяя себе так естественно дотронуться до самой малой пряди неубранных лохм. Альт никогда не доводит до конца движения: вот он слитным движением горячих рук гладит предплечья, плечи, тонкую шею – кадык дёргается даже под простым ласковым прикосновением, что уж говорить о сердцебиении где-то в горле, – трогает под челюстью и обнимает худое и бледное, острое лицо ладонями, и... И замирает, тяжело выдыхая, не позволяя себе больше ничего, не касаясь дурацких тёмных волос, которые ему так хочется убрать большими пальцами от высоких покрасневших скул, убрать, заправить прядками за уши, зачесать к вискам, пропустить сквозь длинные ровные пальцы, как чрез самый мягкий гребень, перебрать от налипших нитей... Альту так ужасно хочется, чтобы Эзельд хоть раз почувствовал прикосновения в точности как он. Эззи всё это так ясно видит сейчас в любящем взгляде зелёных глаз. И он не в силах малодушно отвернуться или зажмуриться, пока сам убирает пряди от лица дрожащими неловкими руками. (Одна мысль, что у Альта это получилось бы сделать гораздо ласковее и нежнее, ослепляет на секунду яркой вспышкой.) Альт кивает, и прикрывает глаза, наконец прижимаясь лбом ко лбу. И снова обнимает, снова гладит, немного сходя с ума, что ему можно прикоснуться к обнажённой белой коже, пояснице, спине, прижать к себе, давая почувствовать свой жар и своё желание, и чувствовать чужие жар и трепет в ответ. Но нельзя даже кончиками пальцев дотронуться до отросших тёмных волос на затылке, сжать в ладони, едва потянуть, больше дразня, нежели правда приказывая. Эзельд стонет от пробравшей его дрожи и сам этого звука пугается; ладонь Альтисора осталась у него на загривке, на шейном позвонке, и этого вполне хватает, чтоб управлять и направлять. Этого хватает, чтобы... Чтобы он слушался. И дрожал, запрокинув голову, подчиняясь несуществующему прикосновению к волосам. Проклятье!

***

Альтисор просто в какой-то раз ему кивает: – У тебя там лепесток с яблони. Он говорит прежде чем думает: – Уберёшь? У него самого внутри что-то обрывается от этого взгляда зелёных глаз – сколько там в равной мере болезненной нежности, любви и недоверия. Альт протягивает ему руку: ему, не к нему, словно к дикому неприрученному зверьку, а ему, как равному, ладонью вверх, медленно, так, чтоб тот мог в шутку отбить это недо-прикосновение, если передумает. Но Альт и не отводит этого ненормального горящего взгляда, и Эззи не способен передумать. Эззи не способен думать вообще. Как под гипнозом, как под магией... Изящная рука аристократа едва касается его волос, и это так близко, так ужасно близко к... Так тихо вокруг. – А... – Вот и всё. – Альт показывает ему на ладони маленький белый цветочный лепесток. Он ещё даже порозоветь не успел, в отличие от Эззи. Боги!..

***

Ночью Эззи чуть ли не подскакивает, сбрасывая остатки сна и едва удержавшись, чтоб не двинуть локтём Альту под рёбра: тот, забывшись и отпустив себя, теперь безмятежно уткнулся носом ему в темную макушку. – Альт! – шикает, чувствуя, как глухое раздражение горсткой калёных красных углей и снопом обжигающих искр рассыпается от затылка к груди. А потом замирает. Ну, разбудит он его. И что скажет? "Альт, ты можешь не дышать?"? Эззи от одной мысли пробирает холодная дрожь похуже жгучей злобы от самого сопения ему в затылок. – А?.. – проснулся всё-таки. (Вина колется больнее веретена Столикой.) – Спи, всё хорошо, т-ш-ш-ш, – он гладит его руки, поправляет одно на двоих одеяло, – Спи спокойно. (Альт вздыхает полной грудью.) Альтисор засыпает обратно. Эззи стыдно чуть меньше. (Эззельд криво улыбается, когда вместе с новым первым ровным выдохом ему в макушку, у него самого дышать получается легче.)

***

– Альт. – А? – Погладь. – Да ты чё?!