Yelenat&Story

- Это... что такое.       Елена в ответ - только жмёт губы, молчит; стоит перед Наташей упрямым подбородком вперёд: вязаная шапка - чёрная, мокрая вся от потаявшего в тепле квартиры снега - натянута на самые брови, глаза - две блестящие, прищуренные настороженно, пуговицы.       Наташа знает её такую - решение принято, решение дальнейшему рассмотрению не подлежит. - Собака, значит, - вновь говорит Наташа.       Елена кивает, но - вновь ни слова. Это - что-то: внимательное, готовое, проверяющее. Там - нет ни капли страха, но - есть совершенно веское и точное заявление: моё. Наташа иногда совсем не знает, как с этим быть - особенно, когда Елена так же просто и легко заявляет права на неё саму; ходит рядом, смотрит вокруг своими пуговичными глазами остро, будто через винтовочный прицел: пусть посмеет кто показать зубы - сразу же останется без головы.       Елена ведь - просто хочет (на самом деле - так мало).       Сникерс - или колу, мороженое, клубничный йогурт, кактус, джинсы и полосатую футболку; по воскресеньям - в кино, по средам - погулять в центре, по четвергам, пару раз в месяц, укатить - до понедельников - на фазенду к Мелине, что теперь перебралась на север Подмосковья.       И - каждый день хихикать, целоваться, обниматься; завтракать - не раньше десяти утра, ужинать - самыми вкусными макаронами, а в обед - только спать (потому что ночью на это времени совсем-совсем нет: ночью Елене обычно хочется перепутаться под одеялом с Наташей раз пять - до состояния счастливого клубка).       Наташа думает - этого, действительно, так мало. Елена никогда ничего не требует, не просит, просто - смотрит (жадные пуговички глаз, пришитые крест-накрест красными ниточками: может - кровь, может - ленточки от косичек). У куколок нет ничего: даже - себя. - Я всё как бы и не знаю, что во мне - моё, - говорит иногда Елена осторожно, извиняясь. - До сих пор. Напихали целую голову каких-то картинок, обрывков, строчек: опилок. Понимаешь?       Наташа - понимает. Отчасти, конечно. Её голову всегда звали так: Наталья Романова, 1984, Волгоград, СССР. Ничего лишнего, ничего чужого; ни матчества, ни отчества, ни - теперь уже - родины. - Ты - своя, Елена Белова. И, вон, джинсы, что ты бросила совершенно непотребным комом на диван - твои, тот кактус с цветком на подоконнике - твой, весь химический фрутис, который - по какому-то недоразумению - называют йогуртом, в холодильнике - тоже. И... - Ты? - И я.       Наташа схватит и раздавит с хрустом любого - голову, сердце, глаза - кто посмеет так её требовать, просить, рассматривать (она - ничья: ничего лишнего, ничего личного). Но - Елене, кажется, можно. Кажется - всё: физически - или иначе. Касаясь руками, прижимаясь губами - или проникая в голову, сердце, глаза совсем без сопротивления (глядя сквозь прицел винтовки, твёрдым пальцем - на курок; вдоль - красной-красной ленточки лазера, прямо - по пуговичке красной-красной крови: выстрел). - Я люблю тебя, - говорит пуля сердцу. Сердце - любит её в ответ.       Елена - смотрит, дышит, хочет (совсем немного: сникерс к чаю - и заснуть под утро на плече Натальи Романовой, 1984, Волгоград, СССР, ощущая себя - хоть в этом мгновении - своей собственной). - И где ты его такого нашла?       Щенок моргает на склоняющуюся к нему Наташу из-под плотно затянутого борта пальто Елены. Рыжая мордочка, чёрный носик, светленькие - сонные совсем - глазки.       Елена дёргает уголками губ - всё ещё напряжённо - но пара пуговиц её, смаргивая, смягчается наконец до обычного человечьего: белок, радужка, зрачок. Человечье вдруг - глядит на Наташу как-то совсем растерянно - и совсем ласково. - Это - она, - хрипло шепчет Елена, - бегала... там. Совсем одна, без мамки, под снегом, плакала. И я... ну, не могла я её бросить - кому она нужна такая вот.       "Такая вот" весьма широко зевает, деловито показывая розовую щенячью пасть с целым набором мелких молочных зубок - и глядит на Наташу уже более внимательно. Наташа улыбается ей в ответ - тоже зубы и зубы. Потом - тянет руку, без сопротивления пробираясь в пальто напротив.       Щенок - тяжёлый и тёплый, дрожащий, с большими лапами и головой в мягком пухе, с совсем голым ещё животом. Наташа прижимает его к груди. Что-то - тёплое, живое, дышащее, смотрящее. - Что же, давайте знакомиться. У вас уже есть имя, юная леди? - Наташа... - Нет, это - не подойдёт, как же тогда мы с тобой будем понимать, на кого из нас снова ругаются и... - Наташ, я не... господи...       Елена вдруг оказывается рядом - будто вокруг: колючее, как кактус, драповое пальто - через тонкий хлопок Наташиной майки, запах - клубники, колы, арахиса; сухие горячие руки, красные мокрые щеки. - Отставить слёзы, Белова, - сбито шепчет на это всё Наташа, прижимая к себе - своего этого - щенка, прижимая к себе - свою эту - Елену.       Так немного (всё, что нужно). Елена - отвечает ей; может быть - ртом, может быть - иначе: сквозь голову, сквозь сердце, сквозь глаза, проникая - глубже и глубже. - Я люблю тебя, - говорит (вся) она Наталье Романовой.       Наталья Романова - любит (всю) её в ответ.