Yelenat&Story

- Тебе вообще не идёт, зачем покрасилась?       Елена - раздражена. Ходит туда-сюда по крошечной квартире - кухня, коридор, спальня, ванная (что-то упорно ищет, смотрит, выслушивает, пытается разложить у себя голове); жара, август, панелька на севере Москвы: восьмой этаж, окна нараспашку, солнце с шести утра, шум близкого шоссе - оттуда же запах нагретого асфальта, резины, бензина, пыли.       Это, конечно, совсем неплохо - особенно, если учесть факт того, что тут, в первую очередь, безопасно: одна из конспиративных квартир Мелины, новая и чистая, снабжённая целым аккуратно сложенным арсеналом боеприпасов в кухонном шкафу под раковиной, и - не менее разнообразным - набором домашнего вина на антресоли. Днём его пить, конечно, не хочется совсем - сладкое, липкое - но ночью только это и остаётся. За компанию с разборкой и чисткой пяти модифицированных АК, трёх тяжеленных макаровых и одной дряхлой - но ещё вполне строевой - снайперской винтовки семдесят пятого года.       Потому что диван в квартире один - маленький, твёрдый и скрипящий - и спит на нём Елена. Раздражённая Елена Белова со сломанной правой рукой - в локте, и так, что даже организм суперсолдата ликвидирует эту аварию уже почти вторую неделю - вместо обычных четырёх-пяти дней.       Это - больно. Там - нерв, сустав на три кости. Елена пьёт обезболивающее пачкой, враз, но - практически без эффекта, что, конечно, совершенно логично. Обмен веществ всегда разогнан при подобном сложном заживлении на максимум. - Ты бы просто - чаю, вон, Мелинин с ромашкой, - говорит обычно Наташа из своего угла на кухне, когда Елена появляется там, взъерошеная, как чёрт, третий раз за ночь, кидает в рот целую горсть жёлтых таблеток, захлебывает их стаканом воды из-под крана - в один глоток. - Наташ, закройся, пожалуйста.       И - Наташа в ответ даже не перечит.       Елене - душно, жарко, больно; хочется спать, жрать, не блевать из-за грёбаной температуры; хочется вина, которое Наташа ей категорически не даёт, Наташу, которую непременно сначала нужно расшерудить посильнее, а, затем - так же активно и безапелляционно к ней приластиться. - Пойдём на диван, - говорит Елена требовательно.       Наташа идёт.       Елена долго укладывается на спину у стены, выдыхает в потолок. Наташа осторожно садится с краю, в ногах, начинает стягивать штаны. Часа три ночи, чернота, тишина; штора - неподвижная белая колонна в окне: ни ветерка; жара в Москве стоит уже почти месяц - и спадать пока совсем не собирается. - Так ты когда уезжаешь? - шёпотом от своей стены спрашивает Елена.       Её тон совсем-совсем - будто действительно правдиво - безразличен. Наташа обречённо останавливает приятный процесс избавления собственного тела от вечного трико. - Не знаю, - не врёт она, - как Стив отпишется...       Елена хмыкает. Враз - колко, раздражённо. - Уйди.       И Наташа - конечно - совсем не перечит; только - молча встаёт, со вздохом натягивает треники обратно, уходит на свою кухню. Там - открытое прохладное окно с широким подоконником, вино из смородины, больше похожее на самогонку по градусу, макаров, требующий чистки. - И - не смей курить! - кричит ей вслед Елена.       Наташа старается не прислушиваться к глухому звуку её голоса: может быть, Елена плачет. У неё сейчас вечно красные глаза, которые она и тут - зачем-то - густо подводит неизменным чёрным карандашом: левой рукой, совсем будто без труда.       И - вот так: красится и плетёт косы утром - медленно, упрямо задирая свой гипс выше головы, час кипятит громадную кастрюлю воды на спагетти в обед, создавая этим в квартире ещё и целую баню, притаскивает через день - по вечерам - громадный арбуз, корячится с ним в ванной, моет, режет. - Может, ну, я? - спрашивает на всё это Наташа. - Нет, - отрезает Елена.       Наташа соглашается.       И, это - так: в Красной Комнате не было места физическим слабостям; если тело твоё плохо справляется со своим прямым назначением - здоровой жизнедеятельностью - что же. (Всегда можно слететь в самый низ рейтинга: стать пушечным мясом, красноглазой крысой для опытов или - сразу отправиться в крематорий. Там, конечно, то ещё пекло - зато быстро).       Жарко-жарко, очень, и - снижения температуры пока не предвидится, наберитесь терпения и наслаждайтесь, но - не забывайте про солнцезащитный крем: так солнце не найдёт вас - и ваши руки, ноги, спину, нос; ещё, конечно, стоит перекрасить волосы в самый светлый тон из доступных - берегите постоянство температурного режима мозга: он же глупый - закипит и сварится, как макароны, что, к сожалению, противоречит его основному и единственному назначению - ж и з н - Извини.       Елена всегда приходит под утро к Наташе на подоконник. - Я сяду?       Наташа молча подтягивает ноги к груди, отдёргивает занавеску за голову. Елена аккуратно убирает со своей стороны на соседствующий с окном стол разобранный ещё макаров на куске пятёрочкинского пакета, банку оружейного масла, кружку из-под вина, тарелку с громадной арбузной коркой. Садится, придерживая свою многострадальную руку, откидывает растрёпаный бескосый затылок назад, упирается им в стену, затем - вытягивает голые свои загорелые ноги, толкается пятками в Наташины бёдра, смотрит-смотрит-смотрит: выгоревшие короткие ресницы, тяжёлые покрасневшие веки, две бледных - до прозрачности - радужки с чёрными крошечными бусинами зрачков. - Извини, - вновь говорит она совсем тихо. - Ничего, - отвечает ей Наташа.       Рассвет разгорается над крышами соседних домов, высвечивает высокое - почти бесцветное - небо насквозь: зной, снова - зной. - Мне нравятся твои волосы сейчас, - вновь говорит Елена. - Просто - это так... не знаю. Ты вечно всё делаешь без меня.       Наташе хочется - очень - прикоснуться к Елене рукой: ладонью, растопырив пальцы, обхватить её голень, сжать, притянуть к себе всё это - напротив - ближе; так, чтобы оно оказаллсь у неё на коленях, прижатое, дышащее, живое. - Что за глупости, - вместо этого говорит Наташа.       Елена фыркает. - Всё у тебя - глупости. Сидишь со мной тут только из-за того, что Мелина попросила присмотреть за глупой мелкой Леночкой, вновь разбившей коленочку. - Нет. - Да. - Нет. - Да.       Наташа вздыхает. - Лен, давай просто покурим в окно, попьём ромашкового чая - и пойдём на диван. Я больше ничего, нигде - и ни с кем - не хочу в этом мире.       Елена - в ответ - смотрит, будто раскладывает по частям, ищет и ищет, прислушивается. - Ладно, - наконец выносит своё решение она, - и заплетёшь мне красивую косу, такую, через всю голову. И пойдём вечером за дыней. Ты их лучше выбираешь.