Yelenat&Story

I

      Лицо Елены виделось в темноте очень бледным и очень близким. - У тебя руки ледяные, - сказала Елена, и Наташа вздрогнула от громкости голоса.       Собственные руки действительно были тяжелыми, налитыми неподвижной кровью. Елена осторожно держала их тёплыми ладонями, и это живое тепло вдруг показалось Наташе чужим, украденым. - Ничего, не привыкать, - натянула Наташа уголок рта в подобие улыбки, мягко отбирая эти пока ещё приделанные к ней руки будто обратно, для верности пихая их в карманы куртки, - мне почти всегда холодно.       Ей совестно стало смотреть на Елену, и она отвернулась к черноте северной ночи. Облака стояли низко, и тут, между песчаными сосновыми борами, где пряталась база Мелины, совсем не было ветра - и от того не было же и звёзд. Висела лишь серебристая мгла, будто высоко-высоко над светила полная луна. Ночь от неё казалась ещё непрогляднее. - Все уже легли, ты бы тоже шла, - проговорила Елена. Голос её стал глуше, но затем она зазвучала со своей обычной колкой насмешливостью: - Мелина готовилась к осаде - или подобному?.. У неё спальных мешков и пайков на целую роту. Можем назваться девичником. Алексея выгнали на заднюю веранду...       Наташа зажмурила глаза; под веками оказалось так же темно, как снаружи. Ни единого проблеска. Наташе подумалось о глухоте и тишине: если она теперь ляжет, холодная, посреди них в большом молчащем доме, до боли похожем на отражение далёкого и полузабытого, те лягут ей на грудь, и представится одно - могила... - Прости, Елена.       Елена помолчала, долго вздохнула, будто решив вобрать в себя всю великую ночь - но с крошечным всхлипом выдохнула, не выдержавая её тяжести, зазвучала совсем доверчиво и незнакомо: - За что ты извиняешься? Если за поцелуй... Так я сама тебя поцеловала. Что же, может и не нужно было, раз ты теперь и рук мне не даёшь... - Я не потому не даю. - Ха... - Ты горячая слишком, мне... странно от тебя такой. - Странно?..       Наташа пожала плечами, поняла, что Елена этого не увидит, но больше ничего не сказала. - Странно, когда ты сигаешь за мной с одним парашютом. Тебе ничего не стоит?.. Правда, я зыбываю, ты же из Мстителей. Супергерой... Ловишь меня, оглушённую, вырываешь из лап смерти. Потом - плачешь, клянешься и просишь прощения, наконец - целуешь в ответ, а сейчас...       Голос Елены сбился комком, застрял в горле. Наташа не посмела пошевелиться и лишь сильнее прижала к животу руки в карманах. Она не знала, как объяснить потребность слабого, болезненного и холодного тела в одиночестве. - Прости, - шепнула Наташа, опуская подбородок к груди, и это оказалось единственным словом, которое далось горлу, будто сдавленному слезами.       Елена встала тяжело; Наташа чувствовала её усталость, как свою. На мгновение она хотела подняться вслед - Елена тёплая, живая, и даже вся великая чёрная ночь покажется рядом с ней не длиннее одного спокойного сна - но что же Наташа могла бы дать взамен?.. Верно - ничего. - Мне нужно поспать, - ровно проговорила Елена, - если тоже надумаешь - я на кухне, у входа. Не шуми. Там ещё Анна и младшие вдовы...

II

      Наташе хотелось спать - она не спала нормально долго, очень долго - но сон в доме, полном вдов, казался невозможным. Все эти женщины должны были бы презирать её, как беглянку, и были бы в полном на то праве; как могла Наташа, предавшая каждую из них однажды, разделить теперь с ними же кров?       Ей, раненому зверю, подспудно хотелось найти глубокую неведомую нору, заползти туда, поджать там лапы под брюхо, обернуться хвостом. Спать долго, не зная, ночь ли над ней, день ли, пока глубокие раны не затянутся - или пока сон не обратится смертью: равный исход.       С Еленой чаши весов не были бы равновесны. Наташа подумала, как это - перепутаться до клубка в тесном спальном мешке, наобум целовать чужие тёплые губы, шею, плечи... Елена, верно, будет вздыхать тихо-тихо, чтобы никого не разбудить, но сильное сердце её смело сорвётся на грохот - вслед за сердцем Наташи. Подобное было бы похоже на начало жизни; желанной, полной радостей жизни, которой они, вечные обречённые оловянные солдатики, никогда будто ещё и не знали.       Наташа не смела мечтать о подобном, когда душа её холодела вслед раненому уставшему телу. Поцелуй не казался ошибкой, но будто не принадлежал настоящей Наташе, а остался там, посреди победы, когда иная она, окрылённая триумфом, не думая сорвала его, как цветок... Спустившись со ступенек веранды, Наташа пошла прочь, шурша песком дорожки, думая о том, что нужно было уйти сразу, а не малодушно позволить себе остаться в неясной надежде на особенное, обещанное без слов. Теперь же силы покинули её. Мысли о долгой дороге путались желаниями тепла и покоя. Это безразличие к безопасности ради минуты отдыха было плохим предзнаменованьем.       Ночь стояла сухая, и роса не пала - а, если и пала, то быстро ушла в песчаную почву, едва прикрытую редкой травой. Наташа брела и брела, пока не уткнулась в сетку забора и не почувствовала запах скотного двора; оттуда она развернулась и пошла прочь, думая, что вернётся к дому, не мелькавшему и огоньком, но вскоре вновь по правое плечо нашла протянутую ограду.       За оградой едва серели стволы деревьев. Совсем глухая темнота шла оттуда и изредка, как эхо, налетал шум, схожий с шумом далёкого штормящего моря; тут начиналась та тайга, тёмно-зелёный волнующийся краешек которой Наташа видела с вертолёта - когда они летели сюда в первый раз... День назад - но будто год, два, три: так туманны теперь были воспоминания. Ясно Наташа думала лишь о Будапеште, городе, в который, казалось, она никогда не должна была возвратиться - и человеке, которого, казалось, она никогда не должна была встретить. Елена - её маленькая придуманная сестрица Елена, выросшая в Елену Белову, женщину, оставившую от той запамятованной сестрицы себе разве что глаза, да и те - тёмнее, глубже.       Наташе снова стало нестерпимо жалко и стыдно чего-то, и она с силой вжалась лбом в сетку забора, а потом вдруг почувствовала, как текут по щекам слёзы. Далеко в ночной тайге заворчал ветер, и Наташа подумала о том, как хорошо бы было пропасть навсегда в этой безбрежной темноте лесов; не помня и не зная ничего...       Тихий голос окликнул Наташу из-за спины. Она не ответила, слыша его, но не понимая. Тогда голос прозвучал ещё раз, ближе и громче, а затем Наташа почувствовала вокруг головы уже знакомые тёплые руки. - Наташка, ты чего... Наташа?..       Наташу крепко обхватили, потянули, разворачивая; она поддалась. Лицо Елены возникло пятном с провалами глаз и рта - и тут же исчезло, когда Наташа качнулась лбом вперёд и ткнула тяжелую голову в чужое плечо. - Я не спала почти две недели и я... плохо заживаю, я очень плохо заживаю, я... Мне так холодно, и кажется... Так хочется спать, но, если я усну теперь - я умру. Умру, понимаешь?..       От Елены пахло мылом, йодом, оружейным порохом, но под всем этим, солдатским и знакомым - ещё чем-то неуловимым и хорошим, словно нагретым долгим летним солнцем. Веснушками, золотистыми мягкими завитками волос, выбившимися из косы, выгоревшими ресницами, схожими с крыльями бабочек?.. - Что за глупости ты говоришь, - зашептала Елена, обнимая Наташу, позволяя ей навалиться, как раненой, себе на грудь, - никто не умрет. - Я умру. - Нет, я не дам... Послушай. Идём. Идём, я уложу тебя. - Не хочу в дом, не хочу... - Тогда не в дом. Пойдём тогда не в дом. Ну?..       Они побрели, как казалось Наташе, наугад, но Елена, впрочем, точно знала, куда идти. Они вновь минули скотный двор, и, наверное, прошли вокруг дома; Наташа чувствовала его, как чувствовала бы что-то громадное, спящее, живое. Она на секунду прикрыла глаза, доверяя крепкой руке Елены на боку, и ей вдруг представился другой дом, крашеный светлой краской, со старым дубом и качелями на заднем дворе... - Ты боялась грозы, - сказала Наташа, - ты всегда сильно боялась ночной грозы - и приходила спать ко мне... Мы делали палатку из одеял, я читала тебе комиксы про супергероев. Помнишь?       Елена вздохнула, и вздох этот не поднялся высоко, упал, как откушенный, замер. - Теперь я, Наташа, совсем ничего не боюсь, - наконец заговорила Елена, - а ты сама стала комиксным супергероем. Как все повернулось, а?

III

- Оставайся тут, - глухо шепнула Елена откуда-то из темноты, а потом зашебуршалась, как большая мышь, и спрыгнула от Наташи вниз, заходила там уже кошкой...       Наташа согласно осталась под самой крышей сеновала, куда до того они лезли, цепляясь друг за друга, целую вечность. Амбарчик, кажется, был совсем небольшим, но в темноте, как не разводи и не поднимай рук, нельзя было нащупать ничего, кроме массы сухой травы, пахнущей ромашкой и чабром. В окошко над головой виделось ночное небо: синеватый лоскуточек меньшей черноты. Наташа пришурилась туда, стараясь не заснуть до возвращения Елены, и увидела звезду, громадную и жёлтую, похожую на золотую монету. От этой звезды стало тепло, странно; она висела, приколотая на свой кусок неба, но вдруг заплясала, закружилась - и полетела, как живая, села прямо на нос Наташи, шевеля прозрачными крылышками... - Светлячок? - удивленно прошептала Наташа. - Спи, - ответил светлячок голосом Елены. - Спи, Наташка...       Тогда Наташа закрыла глаза и согласно долго заворочалась, устраиваясь удобнее; ей показалось, что она обняла холодными руками что-то очень тёплое и очень знакомое - и тут же слепо ткнулась к нему, нежно, сквозь наступающий сон, целуя милое лицо, волосы по ушам и шее, целуя плечи, ключицы, мягкую грудь. Наташа ясно услышала сильное быстрое чужое сердце, почувствовала, как накрывают до носа одеялом, как крепче прижимаются под бок - а потом сон, укачивая, понёс её: дальше, дальше... - Спи, - со смешком сказала Елена на ухо. - Успеешь ещё... Смотрю, расхотелось умирать?