Yelenat&Story

            

I

- Помнишь ли ты о том, как мы любили друг-друга? - Нет. - Тогда я поведаю тебе.

II

— Что ты знаешь о ядах?..       Наташа в ответ молчит. Они отдыхают от полудня в большом дворцовом саду, как две пчелы, таящиеся в пышном довольстве цветка; разговор о боли и смерти, о яде, кажется неуместным, почти хульным. Елена в белом лёгком одеянии, лишённая обычных церемониальных украшений принцессы Ирулан, ступает неслышно, словно плывёт, не касаясь травы. Розовые её бёдра, торс и плечи под простой тонкой тканью, губы её, играющие улыбкой, маленькие её руки, сцепленные за спиной — или ресницы, нежный загар лица, жемчужные зубы: всё сделано так хорошо, скреплено в одну фигуру так ладно, что, встань она, Елена, замри среди этого сада — и случайный глаз скользнёт мимо, примет человеческую женщину за неверное смешение света и тени, рождаемое воображением и зовущееся видением… — Ничего не знаю я о ядах, — говорит Наташа негромко, отводя взгляд от круглых коленок Елены, при каждом шаге показывающихся из-под одежд.       Громкость тоже кажется недопустимой глупостью в живой тишине. Среди неё, если не спугнуть, можно услышать тайное: как шепчется ветер с кронами апельсиновых деревьев, как журчат, теряясь в траве, источники и как пищат невидимые птицы — такие крохотные, что их легко принять за бабочек. — Ты прожила много, будто даже целую вечность — и ничего не знаешь о ядах? — Я предпочла иные знания.       Елена смеётся, и смех этот похож на звук, с каким ледяная голубая вода сбегает по весне с гор, стремясь в цветущие долины. — Избегай я подобных знаний — что же, думается, не дожила бы и до десяти.       Елена говорит о подобном легко, шутя, улыбается мягко. Она давно не ребёнок своей матери, не старшая дочь своего отца-Императора. Она — одна из старших сестёр Бенне Гессерит сокрытого чина, она — Ирулан Коррино, наследница Известной Вселенной, так и не давшая места ни одному нерождённому брату.       Наташа смотрит на ясное бледное небо, за дневным светом которого ей видятся точки и точки звёзд, а за мириадами этих точек — ничто, чёрное и глубокое, манящее; то же глядит на неё и из зрачков Елены, полных голубых искр, когда Наташа вновь обращается к ней. Елена всегда кажется ей знакомой и незнакомой одновременно, будто они виделись в давнем позабытом сне, но правда в том, что они много знали друг-друга ранее. Память, величайшая эта драгоценность, недоступна Наташе - или являет собой ощущение, какое испытывает глаз человеческий при виде плывущего в сумерках тумана. — Ты проживёшь долгую жизнь, ты будешь править, как Императрица, Пол Атрейдес же станет тебе мужем и Императором, — говорит Наташа. — Ты умрёшь от старости, ты оставишь сильных дочерей… Так что брось яды, знания о них пусты для тебя, как сорная трава пуста для хорошего сада.       Елена, не моргая, смотрит на Наташу, быстро разгораясь румянцем. Губы её приоткрываются, будто она силится что-то сказать, но затем, не родив и звука, смыкаются вновь — и широкая грудь Елены трепещет, как клетка, сдерживающая дикую сильную птицу… - Ты видела то, о чём говоришь? - Возможно. Знание ускользает от меня, и я вижу лишь тени... Но твой гордый великий путь ясен для меня, будто я читаю книгу при дневном свете.       Наташа коротко улыбается, надеясь, что сказанное ободрит Елену, находящуюся теперь в том своём странном неумеренном настроении, какое предвещало при дальнейших неблагоприятных обстоятельствах лишь скорую грозу. — Я не верю в твои предсказания, Смотрящая За Звёзды. Тени всегда обманчивы, а будущее - не прописанная книга, — говорит Елена, и Наташа слышит в её голосе горечь, что, впрочем, показавшись, тут же и скрывается; чёрные бездонные зрачки прячутся за ресницами. — Мой же путь принадлежит мне, — кончает Елена твёрдым шепотом. — Ты звучишь не как Бенне Гессерит, — осторожно замечает Наташа. — Что же. Похвально, но…       Она не знает, что сказать далее, как облечь сложное в краткое — и потому замолкает. Тогда Елена, чуя эту недоговорённость, понимая её гневающимся сердцем, вновь поднимает глаза. — Не говори мне о бесполезности. Не смей говорить о бесполезности...       Она бросается в сторону, но останавливается, точно сдерживаемая невидимыми путами; два шага влево, три — к Наташе, два — вправо. — Бесполезен мой отец, этот пустой сухой человек. Ты увидишь его и подумаешь: как такое нелепое и жестокое существо может главенствовать хоть над чем-то по закону, в котором то главенство мы должны признать за самым умным, самым смелым, самым… великодушным. Да-да!.. Это смешно слышать, так говорят дети, но… Жизнь, любовь, свобода — вот что нужно любому человеку, любому существу. Всё прочее — пустое. Пустота, понимаешь?       Елена останавливается перед Наташей, тяжело дыша и блестя зрачками, как чёрными звёздами. — Они же взяли и засунули меня в пустоту, не спрашивая, и сказали — то и есть цель, Ирулан. Будь бесполезной. Будь жестокой, властолюбивой, корыстной, как многие и многие до тебя и после тебя, будь такой, чтобы выжить, потому что каждый — даже отец, сёстры — будет мечтать о твоей погибели… И для чего, для чего? Чтобы стать однажды… чем? Более всего не собой. Не собой…       Она сжимает виски ладонями, качает головой, продолжает, уже не думая, слушает ли её Наташа: — Не собой… Не собой… Кто я? Не знаю, не знаю… Бесполезны не мои мысли о справедливом мире, а бесполезна я сама, я!.. Кем же я буду, если отрину всё, о чём думаю и говорю — ради противного мне, но данного, того, от чего я не могу отказаться, как от ноши?.. Но там — камни, Наташа, камни, не хлеб… А Пол?.. Бедный-бедный Пол… Весь Дом его вырезали по приказу моего отца, и он мстил, как зверь — а теперь должен сидеть тут, и быть моим мужем, и быть Императором, и быть Избранным с судьбой, прописанной за него. Сидеть в этой клетке, тайно плача о невинных и беспечных детских годах своих, когда всё было велико, справедливо, красиво. Несчастный человеческий мальчишка, что может изменить он один, даже если за ним пойдут миллионы его фрименов, знающих, впрочем, лишь единственное к себе: жестокость… Мы знаем, к чему приводит подобное. Кровь, кровь, кровь. Сколько мальчишка этот прольёт крови - хоть и не по воле своей, но не имея возможности ничего уже повернуть вспять. Вот что ты должна была увидеть - там, на проклятом Арракисе, вот что позабыла...       Наташа чувствует в Елене когда-то знакомое; стремящееся, но пойманное, посаженное на цепь, и теперь грызущее собственную лапу. Ей на секунду кажется, что она должна — и может — сказать этому дикому и яростному простое: рвись, рвись и беги, беги изо всех сил, и не смей затихать, потому как за тишиной последует смерть. Но Наташа говорит иное, то, что вдруг срывается с языка и падает камнем: — Он не будет один, если ты будешь с ним, если ты направишь его. Вместе вы сможете найти путь...       Елена дёргает губами, и Наташе кажется, что она оскалится… Однако гневная гордость её, вспыхнув ярко, уже затухает. — Зато ты говоришь словами истинной Бенне Гессерит, хоть они и изгнали тебя, как лишнее и ошибочное. Я не хочу направлять Пола, точно он занесённое копьё, даже если такое будущее пророчит судьба. Я хочу… Я видела сон - кошмарный сон. Будто стою я, Императрица, и обнажённое тело моё - наполовину тело тигра - в крови, и вокруг меня кровь, но потом будто это уже не только я в себе же, но это и все, кого я знала или видела за жизнь - и тысячи, сотни тысяч их голосов вопят из крови же моей моё имя в экстазе поклонения, восторга, боли... Счастье хищника, отведавшего плоти жертвы переполняло меня в том сне - но после я проснулась в холодном поту и горько плакала. Я не должна идти с Полом - или идти против него. Мой путь - иное, или я стану...       Неподалёку, туго вспорхнув, вдруг срывается к небу стайка жёлтых крикливых птиц, а потом доносятся оттуда, из-за розовых кустов, мужские голоса. Елена тут же выпрямляет спину, смотрит на Наташу влажным и усталым взглядом. Но вот глаза её стекленеют, высыхают, ничего более не выражается в них, и Елена равнодушно тупится перед собой, когда группа придворных проходит мимо, низко ей кланяясь.       Наташе остаётся лишь светлый лоб, украшенный к середине драгоценной каплей. Она долго смотрит на этот высокий лоб с морщинкой между прямых бровей, представляя мелькнувшее и давнее: ссадину на нём, полученную от неловкости детских ног. — Я ловила светлячков, упала и содрала лоб и коленки, но я не плачу, Наташа, нет. Только если чуть-чуть… Мама говорит, что боль делает нас лишь сильнее. Животное, раз испытав боль, испугается, не вернется — а человек придет за ней вновь и вновь, пока наконец не перестанет бояться…

III

      Елена — тень пальмы, ветер, трогающий шелк занавесей, солнечный блик в воде фонтана: ничего не сокрыть от неё во всём громадном Императорском Дворце, месте, где она родилась и выросла. Она улыбается Наташе мягко и учтиво, смотрит равнодушно, как того требует этикет, когда Наташа, приглашенная и удостоенная тем чести, завтракает с Императорской семьёй. Но после, если Наташа отклоняет предложение компании принцессы, имея дела собственные, весь долгий жаркий день до самого заката Елена невидимо следит за Наташей, как следил бы салусанский тигр: свирепый хищник с планеты Салуса Секундус, жестокой дикой прородины великого Дома Коррино.       Избежать этого невозможно — впрочем, Наташа, не имеющая ни одной тайны, не тяготится. Иной компании, кроме книг и принцессы у неё во дворце нет; старые знакомые сторонятся её или почтительно кланяются, пряча глаза, иные смотрят с жалостью, но не говорят ни слова и не касаются, будто тело Наташи, укутанное в чёрные одежды, заражено болезнью… Император милостив к ней, как правители бывают милостивы к сумасшедшим: с Наташи ему нечего взять, в ней уже будто нет и жизни — того скопища человеческих страстей, в коих, верно, жизнь исчисляет сам Император, дряхлый старик. Он низвергнут — и кем! отродьем Атрейдосов — однако всё плетет паутину; или думает, что плетет.       Смерть, незримая, склоняется к нему, рассматривает, как продолжает он пустую свою работу, находя в том замысел. — Зачем тебе вновь покидать нас, зачем стремиться быть забытой, — говорит Император Наташе, пытаясь, верно, пробудить в её сердце нечто, подобное честолюбию: по своему подобию. — Останься же, последняя из некогда великого рода, останься и бери в жёны одну из моих дочерей, — продолжает он так, будто действительно ещё имеет власть хоть над одной из них, — но не старшую, не Ирулан, та обещана Избранному… Возьми вторую, Румиль, она сильна и красива, как звезды, на которые ты всё смотришь, впрочем, не ведая от них главного…       Старик закашливается, не договорив — удушливо, как кашляют лишь умирающие, и кашляет долго, затихая затем обессилено. Пять дочерей с Еленой во главе недвижимо стоят у его трона золотыми изваяниями и кажутся в том не его великим продолжением, а его предрешенным надгробием, без жалости давящим покуда живое и трепыхающееся к земле. — Благодарю, Император, — смиренно отвечает Наташа, кланяясь, — но не найти мне места в этом мире, скитаться мне в нём тенью, покуда не позабуду я и имя своё... Потому прошу я лишь позволения взять корабль матери моей, чтобы покинуть на нём пределы Известной Вселенной, чтобы лететь ко тьме, к Великой Ночи, простилающейся океаном за маяками последних звёзд — и более не вернуться. Тем, Император, ищу я покоя, забвения. Ничего иного не нужно. Душа моя мала и тиха - что осколок души прежней.       Такова просьба Наташи. Она проста, в ней не найти и капли тайного умысла, но слова, услышав, перебирают и рассматривают, как горсть жемчуга: долго, долго.       И неделя, проведённая в Императорском дворце, кажется вечностью — но вот проходит месяц, а ответа всё нет. Наташа знает, что не старый Император решает её судьбу, не Пол, занятый более Дюной и пророчествами, больше похожими на миражи, чем всей прочей Известной Вселенной — решает судьбу Елена, почти принявшая на себя регентство и власть, и от этого сердце Наташи, обычно спокойное перед неизвестностью, мутится. Елена чего-то хочет в цену, как истинная Коррино — чего же?.. Наташа не ведает, но ей кажется, что она не посмеет отказать, какой бы не была эта цена.       Их ежедневные встречи обязательны, обычны и никогда не касаются дела. Они редко трапезничают или гуляют вдвоём, больше — с сёстрами Елены, иногда — молчаливыми наложниками, будто Елена нарочно не желает оставаться с Наташей наедине, но не может не наблюдать её. Наташа чувствует себя рассматриваемой Еленой со всех сторон, как бывали же рассмотрены щенки гончих, оружие, статуи - всё то, что Елене нравилось. Ответного подобного интереса Наташа проявить не смеет, не умеет и не желает; она чувствует себя стеснённой в золотой неволе дворца. Всё скучно для неё здесь, кроме великолепного сада, где Наташа и пропадает долгими днями, читая или записывая размышления, пока Елене, желтоглазой и голодной, не случится обнаружить её, безропотную добычу — и не забрать себе.

***

— Ты как пророк из сказок, — говорит Елена, — тебе будто действительно ничего не нужно: ни славы, ни власти, ни любви, ни богатств, ни рода. Отец предложил тебе Румиль — а ты отказалась просто, без капли сомнения. Моя сестра горда, она вонзила бы нож тебе в грудь, отвернись ты от неё по прихоти, люби ты другую. Но ты… — Оставим. Подобное не для меня. — Отчего же?.. Не поверю, что забвения для вашей крови хотела бы твоя мать. Она, помнится, была грозна и славна, и искала путь, не предписанный ей — то, чего все мы вечность желаем и вечность боимся. — Моя мать была последней великой кровью Дома… Я не принадлежу ему. Давно я отринула своё имя - и, верно, оно согласно покинуло меня. Следуй я пути, выбранному матерью, познала бы жизнь иную - то верно, но кто бы тогда принял мою теперешнюю ношу?.. Я никому её не пожелаю. Более, как ты знаешь, нет у меня и памяти, а вместе и с памятью - будто и жизни. Ты говоришь, что мы любили друг-друга, однако сердце моё не отзывается на твои слова, точно тело умерло - там, на Арракисе. Душу же смерть позабыла, и душа томится, не умея жить. — Глупости, глупости. Глупости, Наташа… Я бы обиделась на тебя за твои глупые слова, если бы не знала, как ты смотришь на меня, когда думаешь, что я не вижу твоих глаз.       Наташа в ответ молчит. Они омываются в купальнях харема; по случаю присутствия принцессы купальные залы пусты и тихи. Наложники приносят вино и фрукты и было остаются, чтобы прислуживать, но Елена отсылает их, желая уединения для разговора.       Она первая отпивает из большой золотой чаши, а затем протягивает чашу Наташе: - Выпей со мной моего вина. Ну же.       Наташа согласно пригубливает; вино - апельсиновое, сладкое, холодное, и Наташа не замечает, как выпивает всё - так оно легко и вкусно.       Елена на это улыбается. - Что, понравилось тебе вино? - Понравилось... - Мои рабы делают его специально для меня. Многие хотели бы знать рецепт этого вина, но у рабов нет языков... Я же угощаю им тех, кого хочу разболтать - но ты и так не имеешь от меня тайн. Как, впрочем, и я от тебя. Так что нам оно, разве что, подарит жар у сердца - сколько не выпьем.       Рядом с Еленой Наташа отчего-то стесняется своего худого тела, бледного и веснушчтатого. Но ей приходится раздеться, ступить, поджимаясь животом, в прохладную голубую воду, делая вид нарочито спокойный. Елена же, в один миг скинув легкие одежды, ныряет вслед стрелой без единого плеска. Тело её, загорелое и сильное, кажется Наташе обратившимся стайкой быстрых золотых рыбок. Вытянув руки, Елена проплывает у самого дна, кружит там, под животом Наташи, а потом вдруг выныривает, фыркая…       Теперь она кажется Наташе едва ли собой обычной — есть в ней что-то давнее и позабытое, но вновь осознанное, заставляющее сердце замереть в чувстве узнавания милых черт: потемневших от воды ресниц и бровей, глаз с искрящимися зрачками, точек розовых веснушек по вздёрнутому носу. От этого странного сильного чувства Наташе на мгновение кажется, что она запуталась, разучилась плавать — и тело её, повинуясь мысли, становится будто тяжелее камня… Наташа со страхом тонущего хватается за бортик купальни. — Ты такая смешная, — говорит Елена и действительно громко смеётся. - Однажды уже признавалась мне в любви - там, на Арракисе, а теперь смотришь, будто в первый раз видишь. Как можно позабыть?.. Я вот помню всё. Всё, Наташа!.. Что, красивая я? - Очень красивая...       Смех взлетает под мраморные гулкие своды, бьётся птицей. У Наташи начинает кружиться голова: от выпитого ли вина, от Елены ли... Ей тоже хочется рассмеяться, но больше — взлететь птичьи, вслед за смехом Елены: так много в её груди незнакомой легкости.       Елена подплывает к ней совсем вплотную — Наташа видит каплю воды на кончике носа напротив, чувствует чужое дыхание — и эта близость кажется правильной, необходимой. Глаза Елены, и до того чёрные, большие, становятся совсем бездонными. В неведомой глубине их пульсирует, то вспыхивая, то таясь, огонь молодой яркой звёзды. — Наташа, — голос Елены звучит неожиданно серьёзно и тихо, и Наташа вдруг ощущает прикосновение тёплой руки к щеке, - я чувствую жизнь твоей души, как чувствовала бы огонь, если бы замёрзла, потому как люблю тебя. Все эти годы я думала, что и моя душа умерла, потому как умерла вся ты, покинув меня, но - вот ты со мной. Я наблюдаю тебя, как до того могла наблюдать лишь во снах. Счастье переполняет меня. И не верю, что не чувствуешь ты, как я пылаю этим счастьем. Потому как пылать я так хочу и могу лишь для тебя, лишь с тобой... Ответь, Наташа. Предложи Император тебе не Румиль в жёны, а… меня. Предложи он тебе меня — ты бы согласилась?       Слова доходят до Наташи, как сквозь толщу воды — словно она действительно камнем пошла ко дну, осталась лежать там. — Ответь, — мягко просит Елена, прижимаясь лбом Наташе ко лбу же, — ответь.       Наташа, пойманая, не может пошевелить языком, не может выдавить из себя и звука. Тогда горячие губы касаются её губ — осторожно, будто ненароком — и тут же исчезают, но, не найдя сопротивления, возвращаются — чтобы поцеловать вновь, вновь, вновь… Во рту от крошечных поцелуев сладко, как от мёда с молоком: дурманящий знакомый вкус. — Ответь, — шепчет Елена, и Наташе на целый удар сердца кажется, что ничего нет для неё важнее этой молодой женщины: во всей Вселенной и за Пределами. — Да, Елена, да…

IV

      Наташа уверена, что не избегает Елены, но потом ловит себя на следующем: Елене стоит лишь на мгновение появиться, мелькнуть в отдалении, чтобы Наташа тут же поспешила скрыться; если Елена — салусанский тигр, то Наташа, более не являющая собой безропотную добычу — полуденная исчезающая тень. Тигр ищет, ступает мягко, спрятав когти, дрожит чуткими усами — но, как ни старается, не может найти…       Гнев Елены — горячий, красный, похожий на молодую сталь, готовую обратиться острым клинком, жадным до крови. Более не ночуя в своём покое, находя прибежище в садах, в его бесчисленных беседках и гротах, Наташа избегает и общих завтраков. Впрочем, верно никто из двора, кроме Елены, не замечает её пропажи — Император в те дни становится совсем плох; все наблюдают за его угасанием с болезненным любопытством рабов, встретившихся с неприглядностью смерти жестокого господина.       Некоторые уже присягнули Полу, но для множества Пол — мальчишка-колдун, полукровка павших Атрейдосов, сын ведьмы, приведший за собой к императорскому трону полчища дикарей. С полноправием его помирятся лишь в случае брака с Ирулан — после смерти Императора первой из правящей династии. Дом Коррино велик, как никогда: пять сильных дочерей имеет он; Дом же Атрейдосов пуст, обречен на забвение, но Пол будто совершенно не страшится подобного.       Наташа идет к нему на поклон в тайне, в день, когда Елена уезжает из дворца на охоту — и так видит Пола Атрейдоса прямо впервые: юноша с глазами старца. И во дворце, как в пещерах Арракиса, он так же мало ест и будто совсем не пьёт, он худ и молчалив, неулыбчив, строг. Он бледен, точно боится солнца — светила, тут мягкого, но иссушающего в песок по равнодушной прихоти и целые планеты, до того покрытые океанами и цветниками… Наташе кажется, что, подобно солнцу, избегает Пол и Ирулан, невесту свою. Иная молодая женщина — такая же молчаливая, твёрдая лицом — следует за ним по пятам, сжимая под одеждами императорского паладина крис-ножи: священное оружие фримена, сделанное из зубов песчаного червя.       Наташа повторяет Полу свою просьбу — и Пол смотрит в ответ с пониманием. Но глаза его, чёрные, покрытые плёнкой синевы ибада от употребления Пряности, совсем не имеют блеска, ни одного светоча нет в глубине их. Наташе неприятно думать, что так же пусто смотрит он и на Ирулан, эту молодую звезду, яростно пламенеющую во тьме. Впрочем, и иначе — со страстью — Пол будто тоже не должен смотреть на неё. Что-то шевелится от этой мысли в груди Наташи; недавно жадно целовавшее Елену, но теперь — тяжёлое, смертельно-острое: яростное чувство, схожее скорее с чувством животным. Пол - несчастный оставленный мальчик, которого и мать его точила, как кремень - клинок, но не мальчик, а мужчина, Муад'Диб, пришёл к Трону Золотого Льва и потребовал в жёны Принцессу Ирулан в праве сильнейшего не из любви или страсти, а чтобы быть Императором...       Ирулан Коррино — вот настоящая Императрица, настоящая наследница, полная славы и гордости цветущего рода, одного из Великих Домов, когда-то приведших человечество к победе над мыслящими машинами. Никто ныне не равен ей во всей Вселенной. Пол Атрейдос если и стал среди фрименов Муад'дибом, предсказанным предводителем, если и отринул свой Дом, присягнувший когда-то Дому Коррино, как главенствующему, то должен склониться перед Ирулан хотя бы из соображений силы духа и тела, которым следуют фримены. Наташе — иной Наташе, дикой, как её предки, в брачных ухаживаниях приносивших золота в вес избранника — на мгновение хочется бросить к ногам Елены всё, что принцесса только может пожелать. Бросить к её ногам себя самую. «Нет», — думает Наташа, чувствуя у сердца горячую кровь. — «Нет, мы совершенно непохожи с тобой, Пол. Ты назвался Муад'дибом, песчаной мышью, но мудрость этого имени покинула тебя, когда поддался ты той жажде, что вложили в тебя званием Избранного... Человек приходит в мир семечком - и коли бы все знали это, не было бы у нас пустынь, были бы одни прекрасные сады. Искала я Провиденья, чтобы узреть будущее, чтобы иметь знание, чтобы носить его жаждущим, как воду: и через то провести человечество к великому счастью. Но это не было дано мне. И, верно, так и следует. Один росток в пустыне никогда не даст дождя; множество же ростков, сколько не выжигай их, в своё время взрастут в великие сады, что достанут великими корнями до великих вод. Тогда и прольются дожди, а сады станут лесами. Муад'дибам - жить у лесов тех, прятать и лелеять в песках семена, чтобы пустыня зеленела, зеленела, зеленела... И в том кажущемся малом - великое».

***

      Наташа, уже давно отказавшаяся от регалий и богатств своего Дома, не могла теперь взять и корабль, на борту которого провела с матерью первые годы жизни: счастливое невозвратное время детства. Корабль этот был трофеем машинной эпохи, имел бортовой полукомпьютер — и за то, принадлежа теперь Императорскому Дому, стоял запертый в глубочайших хранилищах Дворца. Но это был гиперпространственный челнок, вполне пригодный для постоянного обитания на нём нескольких человек, быстроходный, неприхотливый, крепкий, главное — исполняющий координаты гиперпространственного прыжка на громадные — галактические — расстояния. Ни один расчет Гильдии Координат не мог так точно проложить путь столь далёкий.       Наташа спускается в хранилища сразу же, как получает на то разрешение, и более уже не покидает их. Ей предстоит много работы. Не имея помощи, она лично перебирает брюхо корабля — скорее по наитию, чем обладая действительными знаниями, похожая тем на мать. Ольга Романова с юности до самой несчастной смерти несла один дар: металл в её руках обращался механизмами с легкостью, подобной чуду оживления; как дикие боги диких планет творили первую дикую жизнь из глины, так и Ольга собирала вещицы свои из холодной стали.       Не всякая сталь желает стать мечом. Иная — певчими птицами, цветами, золотыми танцующими рыбками, гончими для охоты. Никогда Ольга не создавала оружия. И Наташа же, однажды в тайне задуманная Бенне Гессерит гневным клинком, вышла совершенно иной…       Минует неделя, начинается другая — когда Елена наконец появляется в хранилищах. Наташа ждёт её, ждёт её гнева, Елена же приходит, как тень, и остаётся, как тень. Без слов она ступает на борт корабля, не носящая доспеха, одетая просто; но на поясе её оружие, не скрытое ничем - ятаган в золоте и голубых каменьях - как не приличествовало бы носить Принцессе Коррино, но дозволилось бы Императрице Коррино. От тонкой прекрасной диадемы, украшающей лоб, к жёлтым глазам спускаются два золотых клыка. Навстречу им тянутся такие же — от ожерелья, лежащего на плечах перевитой цепью. — Мой отец мёртв, — произносит Елена.       Голос её — глух, лишён обычной насмешливости или твёрдости. — Соболезнуя Принцессе и верной дочери, восславляю я Императрицу Известной Вселенной и всех Пределов, отныне и до смерти главу Дома Коррино, Ирулан Коррино…       Со словами этими Наташа, только вылезшая из недр машины и испытывающая смущение за грязную нижнюю рубашку и перепачканные руки и лицо, глубоко церемониально склоняется; не принадлежа Дому, она может теперь смотреть лишь на мысы обуви Императрицы, если не дозволяется иного. — Оставь, — Елена обрывает благолепное бормотание Наташи. — Я не за этим сбежала от стражи, свиты и будущего мужа, — последнее она произносит так, будто пережевывает, однако затем впрочем продолжает ровно: — У нас мало времени. Было бы больше, но мы упустили время из-за того, что ты пряталась от меня, подобно девчонке, ну?.. Неважно…       Наташа, всё ещё склонённая, смотрящая теперь на Елену исподлобья, чувствует, как краснеют щёки. В груди теплеет от тяжести, похожей на смущение и обиду, но сжимающей сердце почти сладко. — Ты использовала на мне признание в любви, Елена. То жестоко, неразумно… — О, ты всё же кое-что смыслишь в ядах?.. А говорила иное. Тогда, впрочем, знаешь — мы обе умерли бы прямо там, в купальне, если бы ничего не чувствовали друг к другу. Яд убивает лишь того, чьё сердце холодно, кто лжёт. Он был в вине и был на моих губах, когда я поцеловала тебя — признаюсь, да… Но не я… Не я — ты, ответив истиной любовью, сбежала. После я ждала тебя каждый день и каждую ночь, сгорая. А ты, зная, что единственная являешься освобождением от спаляющей муки, не пришла… И кто теперь из нас более жесток, неразумен?.. Я рассказала тебе обо всём, что было между нами прежде, но ты будто не понимаешь, будто не веришь, хотя я вижу - я знаю - ты чувствуешь... Я чувствую тоже.       Наташа наконец смотрит на Елену прямо. Она вновь ожидает увидеть ярость, нетерпеливость или гордость — но лицо Елены неожиданно мягко, а глаза спокойны. — Однако я не могу винить тебя, — продолжает Елена, — и не могу заставить остаться, хоть и хочу подобного исхода. Я бы желала прийти к тебе и требовать быть моей женой — но это значит уподобиться тому, что я презираю всем сердцем. Это значит запереть нас обеих в клетке. Я не смею поступить так. Твой путь сиятелен и велик, он пролегает дальше, чем доступно знать любому из живущих ныне. Хоть ты и ищешь смерти - иное ждёт тебя там, куда стремишься. Иное, иное… — Елена легко улыбается. — Я видела звёзды — далёкие, незнакомые, но не холодные и жестокие, а прекрасные… Их же я вижу в твоих глазах, Наташа, когда ты смотришь на меня.       Она замолкает, взгляд её на мгновение туманится, будто разум не понимает для себя ничего иного, кроме памяти о манящем сиянии. — Потому я отпускаю тебя. Я, Ирулан Коррино, отпускаю тебя… Но не требуй же от меня невозможного: не любить. Я люблю тебя, люблю, люблю — и буду. Знай это.       Наташа не может двинуться. Теперь зрачки Елены, тёмные, пульсируют среди расплавленного золота радужки, а на дне их, как на дне двух колодцев, лежит по голубой с зеленью звезде. — Я не смею просить тебя остаться, но тогда и ты не смеешь запретить иного. Я видела сон… — Елена вздрагивает грудью, будто о прутья рёбер изнутри ударяется птица, но всё же говорит и говорит, теперь почти задыхаясь, точно лишь слова могут удержать эту птицу от того, чтобы вырваться наружу ценой собственной же жизни. — Да, во сне том я более не была гордой Императрицей, Ирулан Коррино — я была крошечным семечком, прорастающим из тёмной большой земли. И как я была счастлива, когда впервые там увидела вдруг синее небо и солнце, а потом почувствовала тёплый ветер, дождь, росу, прикосновение пчёл и бабочек... Я была счастлива, но думала о тебе, потому что чувствовала тебя во всём меня окружавшем - и так и росла, пока не стала высока, а ветви мои не стали задевать быстрые облака. Только тогда ты пришла ко мне, и ты была не больше, чем мышь - или так я мерила тебя с высоты своей... Потом ты попросила у меня моё яблоко, и я с радостью дала тебе его, а потом... Будто вновь я стала семечком - и вновь проросла. В тебе - или из-за тебя. Неважно. Всё повторилось. И снова, снова, снова, пока сон мой не прервался… Не посмеешь ты мне запретить любить, не посмеешь. Или я — клянусь! — навсегда забуду себя самое: своё имя, свою речь. Буду жить, беспамятная, недостойная смерти, но душа моя иссохнет, как сады иссыхают без воды, душа моя исчезнет. Исчезнет, клянусь.       Она замолкает, поводя белками глаз с недоумением едва очнувшегося. Щеки её ярко рвано розовеют, а зубы блестят острой кромкой из-под губы. Наташе — замершей, не смеющей вымолвить и слова перед силой, стремящейся к ней с неподдельной великой нежностью — Елена в этот миг, совершенно судьбоносный решительный миг, вновь видится прекраснейшей: из живших, живущих, будущих. Наташа уже знает, что будет сказано дальше. Она желает и боится этих слов - одинаково неизбежных и невероятных. — Я отправлюсь за тобой, Наташа, — наконец твёрдо произносит Елена. — Куда бы ты ни последовала — знай: я, отринув великий Дом, пойду за тобой, а иначе… Клянусь!.. Такова моя любовь, таково моё решение... Однажды я оставила тебя. Что же, больше не случиться такому.       Наташа чувствует пронзительную неодолимую слабость во всём теле — а потом вдруг находит Елену возвышающейся над собой, склоняющейся. Губы Елены двигаются, складываясь в слова, а тёплые руки обнимают голову Наташи, но Наташа не смеет понять ничего, кроме единственного: ей остаётся лишь безмолвно и недвижимо припасть к ногам Елены, обхватить их так, как падающий в бездну обхватил бы спасительную ветвь последнего протянувшегося к нему со скалы древа…       Позже Наташа просыпается в одиночестве на койке звездолёта. Она укрыта чёрным мягким покрывалом — плащом Елены, а золотой ятаган и золотые клыки салусанского тигра лежат рядом. Уже очнувшись от беспамятного сна полностью, Наташа с трепетом вспоминает о брачном обычае, принадлежащем Дому Коррино: приносить своё оружие и свои охотничьи трофеи избраннику, как обещание — любви и верности.

V

      Наташе было двенадцать, когда она, росшая до того тайно и тихо, представлена была к Императорскому Двору, как единственная наследница Дома. Ко Двору привели Наташу сёстры Бенне Гессерит, привели, будто свою дочь, но случилось это после смерти Ольги Романовой, матери Наташи.       Ольга, последний пустой цветок некогда великой крови, просила Бенне Гессерит о дочери, и сёстры даровали ей плод, но за то наказали принести ребёнка в храмы их, как исполнится ребёнку год. Ольга не исполнила того - и тем нарушила слово, тем же обрекла Дом свой на забвение. Любовь её была горделивой и великой, но несчастной, обещанной смерти.       Наташа являлась замыслом, не свершившим ничего, что было предсказано. Ольга скрылась сама и скрыла дитя, и растила дочь так, как растят кочевники, как растили же детей далёкие предки Дома Романо: нигде не задерживаясь надолго, проводя больше времени на борту космолёта, чем на твёрдой земле. В двенадцать лет отроду, вольно допущенная впервые в Императорские Сады, Наташа не знала ни цветов, ни птиц, ни текучей чистой воды, бьющей прямо из-под земли, ни громадной звезды, встающей и уходящей за горизонт в известном ритме — всё это и прочее удивляло и манило её, как зверёныша.       Как зверёныш она жила без матери своей, как зверёныш же скорбела. Один из молодых герцогов при Дворе посмел однажды насмехаться над смертью Ольги Романовой — и за то Наташа вскоре жестоко подкараулила его в переходах Дворца, лабиринт которых быстро изучила благодаря единственному живому существу, относящемуся к ней среди её полудикого заброшенного существования с заметным дружелюбием, как к равной.       Ирулан Коррино была тогда в половину младше Наташи, но и в нежном детстве уже представляла собой наследную Принцессу — и не менее. Наташа, конечно, довольно, по возрасту, развилась физически, однако же Ирулан ничуть не уступала Наташе в развитии умственном, а в детских хитростях и шалостях — куда превосходила. На том они и сошлись. Кто знает, от скольких дворцовых неприятностей смогла ускользнуть Наташа благодаря дружбе с Ирулан, пока вынуждена была присутствовать при опекающем её Дворе как осиротевшая в малых летах наследница.       До четырнадцати ей были положены большие покои и приставлены к ним слуги, охрана, учителя, но Наташа часто избегала этих даров, и потому скоро от свиты совсем ничего не осталось. Она жила во дворце, как дикарь в джунглях, и имела не больше, чем дикарь в джунглях: нехитрая одежда, похожая на ту, в какой всегда ходила её мать, дротик, нож, еда, питьё. — Как только мне исполнится четырнадцать, я покину Дворец, — всегда говорила Наташа.       Ирулан — всё же ещё совсем ребёнок — испугано и весело таращилась: — И куда же ты направишься? — Да мало ли в Известной Вселенной мест, — важно отвечала Наташа. — Мы с мамой где только не были! Знаешь, какой у меня корабль? Не простой, а…       Дальнейшие объяснения обычно приводили Ирулан в восторг. — Ты же возьмёшь меня с собой? — с надеждой спрашивала она, но потом вспоминала, кем является, и громко уверенно повторяла: — Ты возьмёшь меня с собой, Наташа из Дома Романо, как Принцессу и будущую Императрицу. А иначе я запрещу тебе улетать без меня, просто запрещу!..       И неизвестно, как бы повернулась жизнь Наташи, если бы она, ведомая свободолюбивым своим наивным сердцем и чувством бескорыстной первой дружбы — чувством, никогда ранее ещё не испытанным — действительно украла бы наследную Принцессу Дома Коррино, не имевшую в то время и десяти лет отроду. Впрочем, этому не дано было случиться. Однажды, как всегда после заката пробираясь в окно спальни своей прямо из сада по веревкам плюша, Наташа обнаружила в покоях давно, верно, ожидающую её сестру Бенне Гессерит: немолодую женщину со строгими чёрными глазами. — Что же, если ты не желаешь быть герцогиней, как то требуется и как было тебе предложено, пора начинать действительное твоё обучение, — сказала сестра. — Я — Мелина, и отныне я буду тебе Наставницей…       Так Наташа и ступила на долгий и тернистый путь человеческой жизни: путь поиска истин среди плёвел. Она покинула Дворец и несчастное обречённое детство вслед за Мелиной в ту же ночь, чистая, как слеза — и более никогда уже не была прежней.       Шли года — для Наташи, впрочем, незаметные, точно дни. Скорбь по матери в своё время обратилась памятью, и однажды Наташа более не смогла вспомнить её глаз; не ведала она и об Ирулан, первой верной соратнице, не чувствовала памяти крови Дома Романо, что ранее, раскалённая и гневная, бурлила в ней, требуя свободы. Рождённая от магии Бенне Гессерит, Наташа, сама того не зная, томилась без неё, но теперь взрастала, ведомая магией за руку, словно любимое дитя. Полтора десятка лет Наташа пробыла в храмах. Бенне Гессерит, влекомые надеждой на предсказанную искру Великого Провиденья, всё ещё, может быть, тлеющую в душе Наташи, открыли ей многие и многие тайны в учении. Чёрные волосы Наставницы Мелины стали совсем серебряными, будто сотканными из звёздного света, чёрные глаза выцвели — и лишь тогда Наташа впервые покинула Валлах IX, материнскую планету Ордена, чтобы отправиться в уготованное паломничество.       Ей уже открылось виденье: прошлого и настоящего, но будущее оставалось туманным, и Наташа бродила по мирам, ища неизвестное, манящее. Она не возвращалась в Императорский Дворец — потому как давно, не обнаружив совершенно честолюбия, отказалась от служения трону и титула, но Ирулан Коррино сама нашла её тогда тем случаем, какой можно назвать судьбоносным.       Ирулан так же проходила обучение Бенне Гессерит — но тайно, ведомая в том матерью. Редко когда принцесса бывала в храмах, а к посещению материнской планеты не допускалась вовсе до вхождения в сокрытый чин. После же помазанья и принятия сестринского имени её приветствовали на Валлахе IX, как сестру и будущую Императрицу, и было это в тот год, когда Дом Атрейдосов переселился на Арракис по приказу отца её, Императора Шаадама IV, а после по императорскому же слову был уничтожен среди песков Дюны Домом Харконненов — вплоть до герцога Атрейдоса, наложницы и незаконнорожденного их сына, Пола. Слабые умирали под дланью сильнейших: на гербе Дома Коррино с незапамятных времен широко открывал пасть золотой салусанский тигр…       Наташа, пребывая ещё в паломничестве, прибыла в то время в Библиотеки материнской планеты, откликнувшись на зов Наставницы Мелины. Бенне Гессерит роптали на потерю Пола, которого старшие сёстры считали Предсказанным, избранным для Провиденья — но который вновь, подобно Наташе, был скрыт своей матерью, Джессикой, и оттого оказался упущен. Но Дом Харконненов имел лишь тело герцога Лето Атрейдоса. Потому решено было снарядить на Арракис миссию от Ордена: разыскать мальчика живым — или подтвердить его действительную смерть.       Ирулан не могла отправится на Арракис, как Принцесса, но могла отправиться, как младшая сестра Бенне Гессерит, как Елена и послушница Наставницы Мелины; так она и была представлена Наташе: с покрытыми волосами и лбом, без единого украшения Дома Коррино, без оружия, со сложенными под одеждами на животе руками. Ничего от девочки, которую знала когда-то Наташа. Впрочем, верно, тоже могла сказать о Наташе и сама Ирулан. Глаза её, желтые, блеснули на секунду в узнавании и любопытстве — прежде, чем скрыться за длинными чёрными ресницами, подобно глазам зверя, скрывающимся в тенистых зарослях речной травы.       Затем и совершилось их путешествие на Арракис: мёртвую древнюю планету, рождающую Пряность в своих безбрежных жестоких песках. Планету, ставшую однажды домом такому же, как она, народу — фрименам; изгнанники, кочевники, с предками которых бродили по Вселенной и предки Наташи — так давно, что то обратилось сказанием, слышанным Наташей от матери наравне со сказками.       Семь Бенне Гессерит прибыло на Арракис в год, когда погиб, излившись в жадные пески кровью, как водой, Дом Атрейдосов. Лишь четверо сестёр вернулось на Валлах IX много лун спустя. Осталась в вечных песках Наставница Мелина, ослепнув от агонии Пряности и принеся себя в добровольную жертву ради жизней прочих, следовавших за ней — достойная смерть для истиной Бенне Гессерит; другая старшая сестра потеряла рассудок, заплутав в пустыне: верно, и теперь бродит её призрак там среди прочих, таких же, рождая ночь. Не отпустил Арракис и Наташу.       Сто восходов солнца встретили Наташа и Елена, коюю ни разу не назвали на Арракисе Ирулан Коррино, бок о бок, деля драгоценную воду, пищу, сказки и сны в пустынных днях и ночах — и между тем полюбили одна другую, как суждено же полюбить друг-друга цветку и пчеле. Любовь эта — нежная любовь к одной единственной женщине, к её глазам, улыбке, рукам и звуку голоса, любовь, от какой берутся дети — была доселе незнакома Наташе. Елена казалась прекраснейшей из всех, кого она знала, Елена манила её, Наташа, краснея и бледнея, не смела коснуться и краешка одежд Елены, когда Елена, ясно понимая всю свою чудесную власть, ласково дразнила Наташу за неловкость… Но Елена не была жестока — не с Наташей; в ночь, когда не вернулась из песков Наставница Мелина, когда ветер пронёс под звёздами лишь равнодушный шёпот песка вместо человеческого голоса, когда впервые за много-много лет Наташа вспомнила о скорби и отринула обычный покой души — в ту ночь Елена обнимала и целовала Наташу с любовью, какой до того не знала в себе: любовью, готовой отдать всё, любовью, не желающей ничего взамен…       Мальчика Атрейдосов так и не нашли. Сёстры были в изнемождении, потери угнетали их сердца, а Арракис всё вздымался вокруг песками, миражами и громадными песчаными червями: смертельные ловушки для разума и тела. Одна лишь Наташа, казалось, чувствовала себя вполне сносно; она не употребляла Пряности, но будто иное горело в ней, светилось в глазах — и даже любовь к Елене не могла заглушить этого безликого пугающего огня, влекущего и влекущего.       В сто первый раз взошло солнце Арракиса — громадная горячая звезда — и Елена не нашла Наташу подле себя, как находила каждое утро. Не осталось и следа на песках вокруг, будто Наташа отрастила крылья и взмыла в небо. Три старшие Бенне Гессерит тогда связали Елену, подобно зверю — так она металась, обезумев от боли, ярости и страха. — Дюна забрала её, как своё, как плату за то, что будет даровано, — сказали они, а после спешно покинули Арракис, более не упоминая имён ни Пола, ни Наташи — и Елена последовала за ними, потому как была лишь младшей сестрой, а не Принцессой Ирулан Корррино, и не могла приказывать Дому Харконненов, имеющему силы для поиска, не обнаружив себя и путешествия своего перед жестоким отцом.       И так долго горевала в одиночестве Елена, дав на Валлахе IX обед молчания, что всякая любовь обратилась в ней пеплом; впрочем, горячее сердце пылало, до времени тайно храня искры великого испытанного чувства.       К матери своей и отцу-Императору Принцесса Ирулан вернулась с головой, покрытой убором из той же стали, из какой мастерят иглы для яда гом джаббар, как Бенне Гессерит, взявшая старший сокрытый чин - и не снимала она его ни перед кем, даже перед наречённым женихом своим, Полом Атрейдосом, пока Наташа не вернулась к ней.

***

      Арракис действительно забрал Наташу. Даже более - Наташа добровольно ушла в его пески, ведомая Провиденьем, и бродила там долго, беспамятная, не чувствуя ни жажды, ни иссушающей жары, не замеченная никем. Фримены, сами пустынные призраки, верно, видали её бредущую фигуру - но мало ли миражей ходит среди песков... Пол Атрейдос выжил в резне и уже был между ними, как Избранный, и фримены готовились к величайшему во временах джихаду от его имени: ещё не словами, но кровью, что гневно бурлила в них. Прочее уже будто не касалось фрименов, нацеленных, точно копьё.       Будущее открылось Наташе, когда тело её умирало, вконец иссушенное нещадной звездой, унечтожевшей когда-то целую планету океанов и садов. И видела Наташа тысячи и тысячи лет, что грядут, и прожила тысячи и тысячи жизней, что лишь будут, но всё это не длилось и мгновения для песков Арракиса. Наташа упала в них, как в мягкую постель - а пески согласно легли поверх, как покрывала. Скрыли, казалось, навсегда, и не осталось под звёздами, лунами и солнцем Арракиса более ни мысли её человеческой, ни слова, ни дыхания.       Уже много позже Наташу обнаружили при добыче Пряности. Случилось это после взятия фрименами с Полом Атрейдосом, носившим теперь имя Муад'диб, крепости Арракин, что на севере Дюны, после низложения Дома Харконненов, после смерти Владимира Харконнена, барона Дома, и племянника его. Леди Джессика, старшая сокрытая Бенне Гессерит и мать Пола, выжившая с ним среди фрименов, узнала в высохшей добела мумии, ещё, впрочем, имеющей отголосок жизни, подобную себе.       Так Наташа была отправлена с Арракиса на материнскую планету, в Храмы Исцеления, так вновь нашла она человеческую мысль, слово, дыхание, но никогда уже не обнаружила в себе памяти того, что узрела. Остались сущие крохи. Виденье и тайные знания Бенне Гессерит покинули её, как многое собственное: долго не помнила она ни матери, ни детства, ни Наставницы Мелины, не помнила и клятв Принцессе Ирулан, которую звала в любви тайным именем, как звала бы жену.       Нет, Бенне Гессерит не изгоняли Наташу - Наташа ушла сама. Душа её, теперь напоминающая будто лишь тень прежней души, находила исцеление в отречении, тишине и долгих снах, мешающихся с явью: в них Наташа более не видела прошлого, настоящего или будущего, но будто видела великий конец всего, Последнюю Ночь, и та манила, обещая вечный покой. Бенне Гессерит прозвали её Смотрящей За Звёзды, признавая тем, что не осталось места Наташе во Вселенной человека, в которую она пришла не по своей воле, а как краденое семечко из иных садов, недоступных и невозможных - но по воле своей могла покинуть.       С тем Наташа и явилась в Императорский Дворец, с тем пришла к трону Императора Шаадама IV Коррино: потеряв всё, однако ничего не желая.

VI

      Если ранее Наташа скрывалась от преследующей Елены, боясь и не понимая того, что трепыхалось в груди, то теперь, когда Елена пришла и объяснилась с ней, когда предложила быть женой, не осталось у Наташи никакой возможности унять это трепыхание - а вместе с ним и невозможное желание ежесекундно наблюдать Елену. Будто вместо сердца у неё заводится маленькая подвижная птичка, расправляющая крылышки каждый раз, когда помыслы Наташи обращаются не к обычному спокойному размышлению, рождённому спокойным же созерцанием мира, а к вопросам, никогда ранее не берущимся во внимание: вопросам брачных ухаживаний, предложения, брачного ритуала и последующего за ним таинства, а следом - дальнейшей жизни с такой прекрасной женой, как Елена, жизни, полной лишь радостей; и прочего, прочего, прочего очень приятного, приходящего в голову всякому влюблённому.       У Наташи нет представления о том, чем следует ответить Елене на ятаган и клыки - и ждёт ли Елена ответа вообще. Не имея Дома, Наташа не имеет и человеческих богатств, приличествовавших случаю: ни золота, ни белых, зелёных, красных камней, ни оружия, ни охотничьих трофеев. Не знает она ни песен, ни танцев, какие могла бы спеть и станцевать для невесты своей; рассказы матери о брачных ритуалах позабыты - мало интересовали подобные разговоры дикого зверёныша, не знавшего ни одного сверстника. В книгах же Великих Домов всё одно: кладите избранника вашего на одну чашу весов, а золота прикажите рабам ссыпать на другую чашу столько, чтобы встали чаши ровно; принесите избраннику вашему шкуру пещерного льва; подарите избраннику рабов, лошадей и жемчуга; убейте всех прочих претендентов копьём, копьё сие преподнесите избраннику.       Наташа может быть и хотела бы совершить нечто подобное - особенно во снах, приходящих теперь к ней каждую ночь и представляющих собой круговорот ярких образов, повязанных на Елене. Сны - продолжение и следствие мыслей дневных. Вот снится Наташе, что поженились они ещё на Арракисе, остались там или отправились служить с Орденом; а то вдруг - что приходит она к Императрице Ирулан как адмирал тысяч и тысяч кораблей кочевников и пиратов и дерзко просит руки Императрицы, и Ирулан благосклонна к ней; или что вовсе они и не они сами - а иные они, одновременно схожие и отличные с настоящими, но всё так же тянущиеся друг к другу. Снится многое - всего и не упомнить. Наставница Мелина приходит в этих снах и строго говорит о том, что до брака влюблённым не стоит спать в одной постели - но если уж и приходится, то следует им положить между собой обнажённый острейший клинок.       И не этот клинок ли принесла Елена, говоря тем без слов: я люблю тебя, потому даю столько времени, сколько будет нужно, и всё же поспеши назвать меня наконец своей женой и убрать оружие с нашего брачного ложа, потому как не оружию, а любви место на нём.

VII

      Императрица одним плавным движением вытягивает тяжёлое золотое копьё вдоль руки, следует затем всем телом будто за ним, невообразимо взлетая над песком арены - и трое противостоящих ей паладинов падают, как подкошенные. Их, оглушённых, оттаскивают - и на арену тогда по кивку Императрицы выходит следующая тройка: на них лёгкие доспехи, в руках их - щиты и вибролезвия. Императрица же стоит против в одном матерчатом трико, какое обычно надевают под доспех; только голова Императрицы по затылку защищена пластинкой из кости черепа салусанского тигра - ей же и убитого когда-то... - Бой! - бросает Императрица соперникам, и копьё завораживающе оживает.       Императрица Ирулан не имеет большого роста, но подвижная и свирепая сила сосредоточена в ней, сжата комком. Наташа наблюдает из тени за ареной, замерев там, не стараясь и не желая в этот миг стать участником разворачивающегося события, но наслаждаясь ролью наблюдателя.       Наташа знает оружие, хоть и не носит теперь ничего, кроме обычного ножа. Ранее же парные вибролезвия или посох всегда сопутствовали ей в паломничествах; Елена на Арракисе тоже носила посох Бенне Гессерит, не имея оружия Дома Коррино - и они сражались, точно возящиеся щенки, потому как были влюблены, а Елене не было и двадцати лет. Влюблённая молодость и в самые тёмные времена способна на чудесную беззаботность.       Память о подобном возвращается к Наташе медленно, отрывками, как бы смиряя с тем, что полностью Наташа никогда не будет уже обладать этой ранее дарованной драгоценностью, но всё же показывая многое. Ничего не осталось от припоминающейся былой беззаботности в настоящей Императрице Ирулан, орудующей смертоносным копьём посреди арены с лёгкостью, какая достигается лишь в упорном труде - только если беззаботность, с какой она смотрит на противников. Но то есть беззаботность силы человеческой жизни, крепко держащей смерть в руках и нагревающей ту, холодную, своим теплом - или пролитой кровью... Наташа не думает, что выстоит против Ирулан и минуты, но впрочем она и не желает бросать вызов. Ей дана иная сила - как прохладной тенистой реке, к которой после жаркой битвы придёт напиться и отдохнуть желтоглазый тигр.       Трое паладинов, растеряв щиты и шлемы, падают на песок один за другим. Императрица замирает над ними. Один из поверженных было пытается встать, но остриё копья тут же упирается ему в грудь с некоторым намёком, и он послушно опускается обратно. - На сегодня всё, - объявляет Императрица и три раза стучит концом копья о лежащий у её ног расколотый щит; паладины отзываются стройными ударами о собственные щиты.       Наташа хочет выйти из тени, но вдруг цепь паладинов по другую сторону арены расступается, и на песок являются скрывавшиеся до того фримены, а за ними - Пол Атрейдос, одетый, как Муад'Диб, и наложница и военноначальница его, Чани. Крис-ножи Чани на этот раз совершенно не скрыты.       Выход их понятен. Чани желает вызова и лишь разум сдерживает её. Императрица разумна не менее: она только что два часа боролась с войнами своей свиты; и хоть нельзя заметить в ней усталости, спиной она напряжённо тверда. Впрочем, это не помешает Ирулан поддаться гневу гордой крови, если Чани обнажит против крис-ножи...       Рука Наташи без её воли сжимает под одеждами рукоять собственного ножа, но в следующий миг отпускает, и Наташа, приняв нарочито спокойное выражение и сложив у живота руки, так же ступает на арену. Появление это неожиданно для всех, кроме Императрицы, уже давно, конечно, чувствующей присутствие. Ирулан не оборачивается. Наташа встаёт за её спиной - и только после кланяется Полу.       Запах Елены - разогретого сражением сильного женского тела - касается обоняния Наташи, и Наташа от него чувствует посреди головы странное горячее давление. Она сама себе в секунду кажется незнакомой, тяжелеющей, наполняющейся красным, и понимает, что это же смотрит её глазами на фрименов. Она делает ещё один маленький шажок вперёд - и тогда встаёт к Елене вплотную, почти касаясь мысами обуви пяток. Бенне Гессерит учат владению оружием, но больше - иному; многие могут умертвить человека шепотом, а некоторые сильнейшие - и мыслью... Никогда Наташа не использовала подобные знания, потому как никогда не чувствовала всепоглощающей потребности к защите единственной признанной для себя драгоценности.       Впрочем, главной силой Наташи всегда была мудрость - мудрость правит и теперь, хоть и ворочается рядом с ней большой сильный зверь. - Императрица Ирулан, - мягко говорит Наташа, склоняясь к уху Елены и не глядя больше на фрименов, - вы закончили здесь, а потому позвольте покорнейше сопровождать вас и услужать вам далее в этом дне...       Елена не двигает и мускулом, но и копьё остается недвижимым в её руке, ткнутым в песок без малейшего вызова, когда она произносит, верно, не спуская глаз с Пола: - Я действительно закончила. Уступим арену.       Один раз поднимается и опускается копьё с глухим стуком, как объявляя о неоспоримости произнесённого. Паладины вновь троекратно ударяют в щиты. Елена без страха ровно поворачивается к фрименам спиной и, не взглянув на Наташу, уходит. Наташа видит лишь росчерк жёлтых глаз, а потом остаётся один на один с фрименами и стоит так, прямая, всё ещё покойно сложив руки на животе, пока не затихают шаги последнего паладина. - Ты всё ещё тут, названная Смотрящей За Звёзды, - говорит Пол. Лицо Пола спокойно, но зверь смотрит из его глаз, не побеждённый мудростью; Наташе на мгновение видится: Полу придётся ослепнуть для того, чтобы укротить зверя... - Это наша последняя встреча, назвавшийся Муад'Дибом. Корабль мой готов, и не позднее следующей недели я покину Дворец, а за ним - и Известную Вселенную. - Куда же ты направишься? - Простирающиеся пространства велики, пути их бесчисленны. Жаль, что человек, порабощённый вначале собственными машинами, а теперь - пряностью, отринул в рабстве том единственное высшее стремление - стремление к свободе, к познанию во имя любви, красоты, справедливости. - Тени за моей спиной всё шепчутся, будто я желаю стать богом, однако о тебе молчат, хоть и ты, как вижу я, желаешь того же. Только облекаешь словами в иной вид... - Нет. Я рождена была не более чем человеком человеческой моей матерью. Человеком я и желаю остаться. Тени же вечно ищут богов, потому как не знают собственного света. Но не богом обратят они избранного, а своим подобием. Проверить то легко. Коли бог - так возьми в руки глину или сталь, из какой делают клинки, и пусть обратятся те жизнью: певчей птицей или цветком, полным мёда. Если подобное не удастся - не бог ты, а позабытая тень бога, потому как богу не желанна власть над смертью, но дано великое желание к созиданию.       На том разговор кончается. Наташа вновь коротко кланяется; Пол, кивающий в ответ, на мгновение кажется ей собственным отражением - но далёким, теряющимся во тьме, как если бы в пустыне заглянула она в глубочайший колодец, в котором и при ярком дневном свете отражается ночное небо: всегда чёрное, имеющее на всём безбрежии лишь две неясные звезды - прямо напротив глаз смотрящего... И как в пустыне поспешила бы Наташа отпрянуть от нечаянного мрачного призрака, будто глядящего в ответ из далёкого неведомого мира в мир настоящий - так отворачивается она и от Пола Атрейдоса.       Это последняя их встреча во времени этом - и временах грядущих или временах иных.

***

      В купальнях харема тихо, лишь слышно ласковое журчание горячих источников; воды стремятся из-под земли, собираются в ручейки, бассейны, перекатываются водопадами: сумрачное царство, полное жемчужного пара и запахов всегда цветущих водных растений. Наташа ступает осторожно, двигаясь из одной залы в другую подобно виденью, пока не находит наконец Елену. Та, будто уснув, сидит на скамье у одной из купален, и занавесь тёплой воды мягко струится на её опущенную голову, плечи и спину с низкого потолка, похожего на свод пещеры. Ком одежды лежит у ног, отринутый, как шкура змеи, рядом с ним - тускло поблескивающее копьё, теперь совсем не обладающее силой и жизнью без направляющей его человеческой руки.       Сняв верхнее одеяние и обувь, Наташа проходит к Елене. Она поднимает мокрое трико, берется было и за копьё, но то неожиданно оказывается такой тяжести, что Наташа, имеющая крепкое тело, едва может сдвинуть его... - Оружие Коррино подвластно лишь крови Коррино, - произносит тогда Елена, не поднимая головы, - оставь, пустое. Оно не дастся тебе, если я не дарую, как даровала ятаган. Да и пусть остаётся. Лучше, прошу, принеси простыню и оботри меня, раз обещалась услужать при самом Муад'Дибе. Я отчего-то устала так, как не устала бы и на охоте без сна и отдыха...       Наташа слушается и отходит за простынёй. Когда она возвращается, Елена уже встаёт к ней на встречу. В нагом её теле нет соблазнительности зрелой сильной самки, какой она с весельем и хитростью обычно играет перед неискушенностью Наташи в древнем, как мир, праве любовного обольщения. Теперь Елена подаётся рукам, кутающим с головой в мягкую ткань, доверчиво и тихо - тёплая, тяжёлая, пахнущая пресной карбонатной водой. Не смея коснуться кожи Елены без простыни, Наташа и через ткань чувствует, как ходят, подрагивая и расслабляясь, мышцы, когда Елена, давя всем телом, будто ложится ей на грудь... Наташе остаётся лишь обхватить Елену поперек туловища, прижать к себе. - Я бы смогла победить его, смогла бы, смогла... - бормочет Елена. - Смогла бы убить. Он пришёл к трону моих предков - и, будь у меня брат, или будь я, Наследница, мужчиной... Посмел бы он? Нет. Но у трона Коррино были лишь старик и пятеро его дочерей... - Елена... - Выслушай, прошу. Я так гневна - и с каждым днём, что остаюсь тут, гнева внутри всё больше. Теперь отец мой мёртв, сёстры изгнаны на Салусу Секундус, я же - Императрица. А он - мальчишка - ходит и смотрит на меня, будто я рабыня ему, будто я согласилась стать женой из слабости, из страха... Я согласилась стать женой Пола Атрейдоса в надежде на мудрость его крови, но он более дикий Муад'Диб, чем герцог Великого Дома, некогда присягнувшего Дому Коррино, и понимает, верно, одно - силу и ярость оружия. Потому... Ответь. Смогла бы я победить его? - Смогла бы. - Ты говоришь твёрдо, без капли сомнения. - Я не сомневаюсь, что оружие Дома Коррино принадлежит величайшим войнам и охотникам. Я не сомневаюсь и в Императрице Ирулан Коррино. - Что же, ты так просто позволила бы Императрице Ирулан Коррино, тайной невесте своей, совершить подобное безумство? - Она вольна поступать так, как велит ей сердце. - Ты её сердце. - Я всего лишь выбор, который делает оно.       Елена молчит; руки, выбравшись из простыни, ползут по спине Наташи, пока не сцепляются там в замок. - На Арракисе я полюбила тебя, - произносит Елена ровно и тихо, - а сердце твоё выбрало иное, однако нет в том его вины: ты следовала пути, что пророчили. Я не смогла пойти вслед. То было моё решение, но я была молода, связана званием Наследницы Коррино и не знала многого. Теперь бы я осталась. Осталась с тобой, любовь моя, и посреди пустыни, зная, что впереди ждёт лишь смерть... Потому, повинуясь я крови своей и убей теперь Муада в честном поединке у Трона Золотого Льва, ты бы осталась так же со мной, стала бы моей женой, стала бы Императрицей? - Да. - И вновь ты отвечаешь твёрдо, без капли сомнения - и, верно, не звание Императрицы влечёт тебя. - Подобное всегда будет мне безразлично. - Право, право... Мудрецов не очаровывает власть: её обман и её голод. Но, наделённая властью не по своей воле, ты будешь вечно томиться здесь, точно птица в клетке, наблюдая за тем, кем я становлюсь... Кем я стану, если убью Избранного, Мессию? - Верно, им же. - Великое проклятье. Я стану тем, что было противно мне всегда - по своей воле, повинуясь гневу, гордости, жажде мести. Обреку на мучения и тебя, ничем не повинную... Нет, Наташа, так не должно быть, не должно! Я не могу...       Елена ворчит и с силой упирается лбом Наташе в плечо, стараясь заглушить яростно и болезненно роящиеся мысли. Они стоят так, в тишине, нарушаемой лишь шёпотами вод, словно бы целую вечность. - Забери меня отсюда, - наконец хрипло говорит Елена. Она выпутывается из рук Наташи - и Наташа наконец прямо перед собой видит живые глаза, посеревшие от слёз. - Если я невеста тебе - укради меня, забери. Люби, люби, люби - и ничего я более не хочу, кроме как быть тебе женой, любить в ответ. Прочее пусто, но иногда... Иногда я наполняюсь чем-то великим, похожим на ночное небо, с которого пропали все до одной звёзды. И оно понимает - оно знает - Муад'Диба. Не Пола, не мальчика, а то, чем он стал, когда вознесли его. Это уже не человек, но и никогда не бог - нечто среднее без начала и без конца, нечто равнодушное к жизни, обречённой на смерть: не мышь, прячущая семена, а песок, иссушающий их...

VIII

      Елена приходит на корабль ещё несколько раз; Наташа понимает - то такие посещения, какие совершает разумная невеста перед окончательным переездом в новый свой дом. Она приносит и оставляет оружие, украшения, одежды, инструменты, семена, припасы, а потом помогает Наташе с жилыми каютами - уже приняв в них стеснённое будущее, желая сделать его комфортным.       Самое скромное существование Елены относилось ко временам служения Бенне Гессерит, но и тогда она, как Принцесса, имела многое. Теперь же всё тщательно отобранное собственное должно было стать общим, чтобы обеспечить жизнь на корабле - возможно, такую, при какой никогда более не удастся сойти на планетарную твердь. Подобный исход, конечно, считался крайним. Когда путешествие Наташи обрело цель, противоположную от побега, всё чаще думалось ей о тысячах неизведанных планет вокруг прекрасных голубых звёзд; миры эти откроются за пределами того пространства, что зовётся Известной Вселенной, но в действительности представляет собой лишь одну из многих-многих галактик - и в том будет дано главное: свобода найти мир собственный.       В последнее же своё посещение Елена говорит так: - Более не спущусь я к тебе, но закончи с кораблём, спрячь его в горах за старыми садами и сама явись на третью ночь. Я буду ждать в покоях своих. Там же, если ты будешь согласна, я стану тебе женой. До рассвета мы должны покинуть Дворец - и более никогда не вернуться, потому как навсегда отрекаюсь я от Трона Золотого Льва. Но Пол Атрейдос не узнает того. Кровь Коррино сильна, тысячи лет правили мы Известной Вселенной... Четыре изгнанные сестры сядут на Трон вместо меня, приняв к своим обличьям мою маску. Оставлю я Румиль, всегда второй, но отныне первой, императорский пояс; Чалис, лучшая из нас воительница, получит копье, за которым по первому зову следуют войны Салусы Секундус; Венсиция, искусительница и врачевательница, возьмёт себе всех наложников и рабов - они услужливы, верны и знают многое, потому как не могут болтать попусту: нет у них языков; Джосифе, самой юной из нас и не помнящей матери, готовящейся быть в послушании в Храмах Бенне Гессерит, а не восседать во Дворце, достанутся знания: всё, что поведала мне, первенцу, наша мать, а за ней - Наставница Мелина и Преподобная Мать Елена, имя которой я ношу, и ты, Смотрящая За Звёзды... Муад'Диб пришёл и перебил хребет старому больному льву. Что же, пусть. Он думал, что разделил нас, однако никогда Дом Коррино ещё не был так яростен и сплочён. Я не выбираю путь предводительства, но выбирают его мои сёстры, молодые сильные львицы, и я благословляю их, как благословляют и они меня в выборе иного не менее славного пути - с тобой, любовь моя.

IX

      Наташа, пробравшись сквозь росистые кусты роз в собственный рост, замирает на секунду в ночной черноте, задрав голову к мерцающим розоватым свечением окнам покоев, а затем цепляется за толстые разросшиеся лианы плюща - и ловко взбирается по ним. Посреди стены на маленьком карнизике ей приходится застыть тенью, пропуская одинокого садового стражника, но, стоит тому скрыться, она преодолевает оставшийся отвесный свой путь с завидной и ящерице прытью. Уже у широкого каменного подоконника Наташу подхватывают вдруг высунувшиеся из-за шёлковых занавесей руки - и тащат к себе... - Ты так фыркаешь, пока лезешь, - смеётся Елена, и лицо её оказывается нос к носу с лицом Наташи, отчего Наташа видит только один большой жёлтый глаз и одну же бровь над ним, - точно лезет какой-то зверь.       Наташа действительно чувствует в себе что-то звериное - но мягкое, сладкое - когда Елена, обнимая, притягивая к себе за плечи, крепко прижимается к ней горячим гибким телом. Мышцы Елены развитые и твёрдые, как у воительницы и охотницы, но маленькая грудь мягка, и Наташе в порыве незнакомой ласковой силы, рождённой, верно, ночью и ожиданием грядущего счастья, хочется исцеловать всё, до чего она только сможет дотянуться; ей думается, что Елена, сдавшись без боя, позволит найти еще некоторые свои мягкие места.       Впрочем, Наташа разрешает зверю внутри лишь крошечный поцелуй в самый уголок губ напротив, не более - но Елена, верно, не сильно сдерживает зверя собственного. Рот её, почувствовав рот Наташи, прижимается с поцелуем, подобным всей Елене же - жадным и раскалённым. Это мокро. Наташа чувствует язык Елены между своих губ, а с ним и вкус сладкого апельсинового вина. Ей кажется, что она опьянеет лишь от вкуса...       Сбоку вдруг раздаются смешки, и женский голос - голос Елены же - говорит: - Венсиция, прекрати. Ирулан убьёт тебя за такое.       Наташа застывает столбом, и тёплые мокрые губы тут же соскальзывают с её губ. Маленькие руки упираются в грудь, а потом толкают. Ошеломлённая, Наташа путается ногами в шкурах, коими всюду устелены покои; понимая, что падение неизбежно, она всё таки хватается за шёлк занавесей. Тот предательски скользит из рук.       Шлёпнувшись навзничь, Наташа долго не открывает крепко зажмуренных глаз, но вокруг - тишина, только слышно, как стучит собственное сердце, и любопытство наконец пересиливает стыд и некоторый страх.       Четверо Ирулан Коррино с ответным любопытством и даже сочувствием склоняются из розоватого мрака, похожего на мрак пещеры. Все они простоволосы и одеты в белые легкие одежды, так что Наташа может видеть шеи, плечи, очертания грудей и бёдер - и всё это действительно будто знакомо, но в тоже время странно, маняще и пугающе, подобно миражам в пустыне. - Понравился тебе поцелуй? - говорит стоящая посередине Ирулан, а потом смеётся. - Неужели я так схожа с невестой твоей - или то просто оттого, что никогда не знала ты других женщин? О, тогда собери все свои знания для брачной ночи. Моя сестра, пока не была помазана Бенне Гессерит, убивала наложников только за то, что они не умели танцевать или подать вина... - Оставь, - твёрдо прерывает одна из крайних Ирулан; Наташа, впрочем, вдруг с ясностью понимает - Румиль: живот её под одеждами перехвачен золотым императорским поясом.       Чувствуя, как краснеют щёки, Наташа медленно поднимается. Спасительной ночной прохладой веет от окна за спиной. Там же, в черноте, ворчит в горах за дворцовыми садами далёкий гром. Принцессы всё так же стоят перед ней белыми видениями: желтоглазые, с высокими упрямыми лбами, нежными маленькими улыбками на губах, и каждая - будто идеальное отражение настоящей сокрытой Ирулан. Впрочем, каждая из них имеет что-то особенное, как имеет всякое отражение: в зеркале ли, в зрачках напротив - врага или друга, в глади воды... - Восславляю я Императрицу Известной Вселенной и всех Пределов, отныне и до смерти главу Дома Коррино, Ирулан Коррино, - низко склоняется Наташа, а когда вновь поднимает глаза, стоят перед ней хорошо знакомые молодые женщины: Румиль, вторая во всём, но отныне во всём же первая, искусная воительница Чалис, Венсиция - прекрасная и ядовитая, как змея, юная Джозифа, предпочитающая книги и знания Бенне Гессерит всем прочим радостям. - Что же, Смотрящая За Звёзды, прости наше небольшое представление - и прости сестру мою, Венсицию, она готова охотиться не из голода или любви, а чтобы потешиться, - говорит Румиль, и прочие женщины - и Венсиция, хоть и тонко улыбающаяся - почтительно кланяются. - Однако невеста уже обрядилась и ждёт. Поспешим. Если ты согласна и пришла за этим, мы сейчас же проведём тебя к ней и запечатлим ваш союз.       Чувствуя посреди груди своё грохочущее, как гром, сердце, Наташа поспешно кивает: - Я согласна.       Тогда сёстры отводят Наташу вглубь тёмных покоев, завешанных шёлком и коврами. Там подают ей чистое белое одеяние: состоит оно лишь из длинного отреза мягкой материи, в какое искусно следует облечь тело. Затем Джозиф приносит тёплую розовую воду - и Наташа умывает лицо, руки, босые ноги; утираться не положено в брачном омовении, и она стоит так, чувствуя, как ссыхают со щёк и подбородка, подобно слезам, капли воды.       После её оставляют одну. Наташа пытается вслушаться в тишину, но в ней нет ни шороха. Лишь вновь ворчит далёкая гроза, и рычание это напоминает Наташе полузабытый гул бурь Арракиса: прекрасных в своём диком неподвластном величии и ужасных в своём безумстве и ненависти ко всему живому.       Скоро - совсем скоро - покинут они с Еленой, уже женой, Известную Вселенную, где всё обитание человек построил вокруг песков Арракиса, вокруг Пряности, и то поглотило и поработило его, как до того поглотили и поработили разумные машины. Песку не дать жизни; лишь человеку же подвластно превратить Арракис в тот прекрасный сад, каким он был - но решится ли человек пойти на этот раз против себя же, против собственного яда?.. Более нет врага осязаемого, но каждый всё же старается найти его - в любой тени. Тени же обманчивы, такова их суть с самого начала времён. Загляни ли в прошлое, внимательно посмотри на настоящее - всё одно, всё повторялось, повторяется и повторится, кончено, ещё, покуда человек будет следовать за тенями, воображая себе врага там, где его нет, но не замечая в погоне простого: ему и стать однажды этой тенью. Такое будущее всегда предрешено, иное же будущее, построенное по единственным действительным законам - свободы, любви, красоты - требует усилий. Но не одного Избранного, которому всё в той же человеческой погоне за тенью - потому как Избранный прежде всего человек - предрешено обратиться в конце-концов большим ужасом и обманом: песком, в равнодушии поглощающим прекрасные сады. Требуются усилия человека в самом великом смысле - миллиардов и миллиардов я, осознающих себя и отринувших в этом осознании влекущий обман теней...       Так думает Наташа, пока ждёт невесту свою; мысли Наташи подобны спокойной речной воде. Но после, когда Елена наконец является к ней из-за дымки шёлковых занавесей в золотом одеянии - прекрасном и богатом, какого Наташа никогда ещё не видела ни на одной женщине - мысли совершенно покидают её мудрую голову.       Но мы простим ей то.       Многая и многая лета пройдут, прежде чем станет Наташа мудрее стократно, потому как высшая мудрость рождается лишь в любви, а любовь не терпит спешки и пренебрежения. Любовь желает быть рассмотренной со всех сторон, как драгоценность. В каждой грани её кроятся чудесные тайны.       Дадим же благодушно Наташе насладиться первыми из этих тайн сполна в их с Еленой брачной сокровенности, а мудрость оставим утру.

***

      На прощание Елена целует каждую из сестёр в лоб, а потом что-то шепчет на непонятном языке: верно, их собственном. Наташа отходит к окну.       Гроза ближе и ближе, и будто наступает со всех сторон - белые и голубые зарницы вспыхивают по всей черноте непроглядного горизонта, высвечивают там нечто громадное и грозное. Не понять - горы или рождённые горами пики, цепи и перевалы туч. Из садов привычно тянет влажным настоявшимся запахом трав и цветов, но ночь слишком тиха: только пищит маленькая сова и трепыхаются в пятнах света мотыльки. Всё, верно, замерло в ожидании грядущей великой бури.       Елена в своём золотом одеянии кажется теперь чуть ли не прекрасной грёзой, хоть Наташа и назвала её женой всего будто бы мгновение назад. Наташа думает, что запомнит навсегда глаза Елены, глядящие на неё во время слов клятвы, читаемой сёстрами, потому как более от волнения и восторга она не понимает ничего вокруг, даже вкуса поднесённого вина, однако после разум её от созерцания ночи, мягких перешёптываний за спиной и ощущения собственного великого счастья погружается в непривычную безмолвную тишину - и вот от всего недавнего остаётся перед ней лишь золотой и сияющий образ любимой женщины, не имеющий теперь и черт, но излучающий ответное великое же счастье... - Пора, - говорит голос Елены на ухо, и Наташа отворачивается от окна, чтобы тут же оказаться пойманной осторожным поцелуем; тёплые руки ложатся ей на шею. - Я так люблю тебя, жена моя. - И я люблю тебя очень сильно, - шепчет в ответ Наташа, но не понимает звучания произнесённых слов: будто говорит она это не языком, а сердцем.       Жёлтые глаза вспыхивают искрами - карта далёких безымянных покуда звёзд. Вместе с этой вспышкой прокатывается в ночи долгий раскат грома. - Пора, пора, пора, пора... - смеются вокруг птичьи голоса сестёр. - Бегите, бегите! Лошади ждут вас. Буря и ночь спрячут следы.       Первый порыв ветра - влажный и упругий - вздувает занавеси парусами, и Елена, блеснув какой-то новой улыбкой, манящей, беспечной и весёлой, исчезает из рук Наташи, чтобы возникнуть уже на подоконнике - а потом тенью нырнуть вниз.       Последовать за ней у Наташи не занимает много времени.       Она лишь на секунду оборачивается - и четверо Ирулан Коррино вновь видятся в розоватой тьме лабиринта шёлковых занавесей, верно, и до сей поры ни раз скрывавших в себе тайны. Впрочем, тайны сегодняшней ночи останутся величайшими. - Найдите звёзды за звёздами, - говорят Ирулан. - Обратите пески садами, - отвечает им Наташа.

X

      Песок, песок, песок... Наташе кажется, что он всюду - снаружи и внутри, в самом сердце, отчего сердцу трудно и больно. Тяжесть песка наваливается на грудь и живот Наташи, давит вниз. Она старается двинуть хоть рукой, чтобы освободиться, но тело уже будто неподвластно ей. Сознание собственного я сжимается до той же песчинки, остаётся разве что внутри черепа. Не поднять век, чтобы увидеть и родить от увиденного мысль, не открыть и рта, чтобы превратить мысль в слово.       "Нужно проснуться", - с отчаянием думает и не просыпается Наташа. "Нужно проснуться, нужно проснуться, проснуться..."       Она собирает остатки власти над мышцами, кровью, костями, что ещё упрямо составляют колыбель её разума, защищая тот от безжизненного всепоглощающего равнодушия песка. Сердце затихает, утомлённое этим последним порывом.       "Нам нужно проснуться", - умоляет Наташа.       Мышцам, крови, костям - человеческим и хрупким - тяжело и невыносимо проваливаться в холодную глубину.       Песок был бы подобен огню, но нечему в нём пылать. Огонь вспыхнет яростно, после - оставит золу и даст тем жизнь. Песок же лишь обратит собой.       Песок был бы подобен жизни. Не страшится песок воды, он жаждет воду, как жаждет её и жизнь, но пьёт впустую.       Наташа не боится исчезнуть, погаснуть, как искорка звезды, упавшая в пустыню, а боится она стать этой пустыней - безликой могучей силой, противопоставленной всему живому и безучастной к нему. - Пробудись, - шепчет разум сердцу. - Пробудись и живи в упрямой борьбе с бесстрастностью небытия, живи, живи, живи. Или быть нам песком, быть, быть им, быть!       Сердце в ответ ворочается, как звёрек в норе. Ему хочется спать от холода и тесноты, но шепот разума тревожит его. Сердцу, привратнику жизни, чужда и непонятна наступающая на него смерть. Оно может допустить понятие конца чего угодно, но не себя самого. - Пробудись, пробудись, пробудись...       Наташа чувствует в груди желание к движению, одновременное предвкушение и некоторый страх перед этим желанием - но вот всё в ней сильно вздрагивает и, вспомнив силу и право, срывается наконец на яростный грохот. Что-то могучее грохочет, перекатываясь рыком, тогда в ответ: великий зверь, слышащий в плену зверя малого, а затем потоки воды обрушиваются сверху, смывая с глаз и рта Наташи ненавистный песок. Наташа, чувствуя свободу, тянется вверх и вверх; нет, не песчинкой обратилось её сознание - обратилось оно семечком. И равнодушная и великая, но бессильная теперь пустыня расступается перед крошечным ростком, смело, следуя сердцу, протягивающимся из семечка. - Проснись! - громко восклицает этот росток над Наташей голосом Наташи же, и Наташа, вздрогнув всем своим будто окаменевшим телом, наконец пробуждается.       Сон ещё мерцает в голове, как марево, но в конце концов затихает и разглаживается. Тогда только Наташа открывает глаза. Она находит себя лежащей посреди синеватой черноты космического корабля, погружённого в ночной цикл, и что-то тёплое и мерно дышащее прижимается ей под бок. Наташа шарит наконец подвластной рукой и нащупывает голое женское бедро, талию, живот. - Чего... чего ты не спишь? - спросонок ворчит на неё голос Елены.       Голосу вторит будто глухой громовой раскат: звуки преодоления машиной плотных участков гиперпространства, ставшие за пять стандартных месяцев пути уже привычными. - Что-то снилось... - будто себе шепчет Наташа и пытается приподняться, но тело после сна непослушно.       Елена возится рядом, и над Наташей возникает чуть белеющий овал лица. Мягкие прядки волос падают Наташе на лоб. - Что? - Не вспомню уже. - Ну и хорошо, что не вспомнишь. Значит - просто сон. Спи...       Елена целует Наташу около носа, пытается нащупать поцелуем губы - но в нежном этом процессе проигрывает собственной дрёме и, поверженная, укладывается Наташе на грудь, глубоко вздыхает там, как человек, собирающийся крепко уснуть до самого утра. Наташа согласно обнимает её за плечи и спину, натягивает повыше одеяло.       Зелёный росток ещё склоняется над Наташей, протянувшись из её же груди, когда она закрывает глаза. Наташа думает, что непременно нужно запечатлеть в памяти этот смысловой образ. Впрочем, к утру всё совершенно исчезает: действительно лишь сон.       И о чём может подумать, открыв глаза, Наташа, когда Елена с наступлением дневного цикла будит её, как жена - так, как будит в полном праве теперь всегда, с первого утра их на корабле: ласковым и требовательным пленом своих бёдер. Пленом, избежать какого Наташа не может и не хочет, ибо плен этот - есть любовь. - Помнишь ли ты о том, как любишь? - говорит Елена, седлая Наташу: нагая, дико блестящая тигриными глазами. - Да. - Тогда покажи мне.