a love like ours turns even the darkest coldest realm into the happiest of homes

Прелесть мифов в том, что это истории, передающиеся из поколения в поколение, от одного человека к другому, пока не одна, а многие семьи не услышат о них и не получат удовольствие от слов, образов, персонажей. Есть кое-что, что можно сказать о долговечности историй. Они переживут всех нас. Но и Вечные тоже. И, как и все остальные, они тоже семья.

──────── • ✤ • ────────

Друиг и Маккари узнали, что они Аид и Персефона, задолго до всех остальных членов их семьи. Друиг был известен как повелитель мертвых. Они вместе выяснили, почему Маккари называют богиней весны. Поэтому не было ничего удивительного в том, что однажды Маккари бросилась к нему, держа в руках потрепанный свиток на древнегреческом языке, написанный поэтом, имя которого затерялось во времени. Это мы. Взволнованно сказала она ему, даже не дожидаясь его вопроса. Друиг осторожно взял предложенное сокровище, стараясь не повредить его. Он искренне надеялся, что у поэта есть ещё один экземпляр, потому что блеск в глазах Маккари говорил о том, что она не собирается возвращать этот в ближайшее время, если вообще собирается. Свиток исписан чернильными иллюстрациями. Вдоль страницы нацарапаны письмена, но больше всего его внимание привлекли рисунки. Поэт предпочел красные и черные цвета. Не редкие цвета для того времени. Черный и красный были самыми легкодоступными пигментами для чернил. Но в этом документе цвета использовались целенаправленно. Цветы и гранаты, лопающиеся от семян, написанные алыми чернилами, удерживались вместе извилистыми черными лозами, охраняемыми мертвецами. Внизу страницы, где заканчивалось стихотворение, стояли две фигуры. Каждая цивилизация имела свой собственный художественный стиль. Особый эстетический отпечаток, оставивший свой след в мире, который невозможно спутать ни с каким другим. Люди были особенно распространенным мотивом, демонстрирующим эти различия, и Вечные видели портреты их подобия в каждой цивилизации, но искаженные до неузнаваемости. У греков, как и у всех остальных, был свой особый художественный стиль, но, тем не менее, сходство с изображенными на портрете было совершенно четким. Мужчина высок, одет в черное, с волосами цвета угля. Он улыбался женщине, несмотря на суровые линии, использованные для построения его лица, а она улыбалась в ответ. Её волосы заплетены в косы, уложены на голове и украшены венком из цветов. Между героями происходил обмен. Мужчина протягивал женщине гранат, а она вставляла цветок в его волосы. Для любого другого человека эти лица могли бы быть прихотью воображения художника. Но для Друига картина была ясна. Изображения грубая карикатура на их реальную внешность, но он не мог винить поэта, который все равно никогда их не видел. Он посмотрел на Маккари, которая подпрыгивала на своих ногах, ожидая его реакции на свою находку. — Это мы, — согласился он, с нежностью вглядываясь в шрифт, с обожанием созданный трудолюбивыми руками. Волосы женщины явно принадлежали Маккари, как и оттенок, которым была окрашена её кожа. Улыбающиеся глаза также были поразительно похожи. Бледное телосложение мужчины принадлежало Друигу, как светлые холодные глаза и стиснутая челюсть. Картинки изображали их лишь в общих чертах, но те, кто знал их, могли заметить сходство. Друиг почувствовал, как его сердце наполняется любовью к этому художнику, который не знал ни его, ни Маккари, но все равно так кропотливо создал для них что-то. Наспех стертые пятна и случайное неправильное расположение линий только усиливали характер произведения. Маккари любила искусство, созданное людьми, а Друиг всегда любил людей, которые его создавали. — Ты ведь не собираешься отдавать это обратно? — спросил он её, и озорная ухмылка Маккари единственный ответ, который ему нужен. Он пожалел художника. Но он ни мог сказать, что не почувствовал облегчение. Он тоже не хотел расставаться с этим произведением. В руках Маккари оно будет в полной безопасности. Впервые в истории получилось в какой-то степени правильно. Подписала она, прежде чем нахмуриться. Друиг усмехнулся, вспомнив, что случилось с Гомером. Маккари разыскала его, когда до неё дошли слухи, что в одной из глав его эпоса изображены богиня весны и бог мертвых. Она была в восторге от того, что знаменитый поэт изобразил их в одном произведении искусства, но когда она прочитала поэму, то пришла в ярость. Это ужасно! Говорила она, её руки тряслись от ярости. Кем этот человек себя возомнил! Она бегала слишком быстро, чтобы Друиг успел выхватить бумагу, из-за текста которой она так обиделась. Но он не смог удержать хмурое выражение лица, когда, наконец, выхватил у неё бумагу, чтобы прочитать Гимн Деметре. Маккари заметила печаль за его хмурым взглядом и выхватила бумагу обратно. Всё это огромная ложь! Сказала она ему. Ему показалось, что она скорее обиделась за него, чем на само описание. В каждом новом месте, куда они переезжали, было много отвратительных неправдивых мифов, распространяемых людьми. Это первый раз, когда они нашли такой, который действительно задел достаточно глубоко, чтобы причинить боль. — Люди этого не знают, — подавленно сказал Друиг. Мысль о том, что люди могут увидеть, что он делает что-то настолько мерзкое, настолько отвратительное, действительно тяготила его. Остальные посмеялись над этим. Легко предположить, что люди делают так, чтобы компенсировать свои собственные недостатки. Если их божества совершали зверские поступки, то легко оправдать самих себя. Другие Вечные никогда не позволяли этому беспокоить их, и до сих пор Друиг тоже не позволял. Но он не мог игнорировать это. В каком-то смысле его силы были насилием. Они лишали людей их запретов и перекладывали их выбор на него. Иногда Друиг ненавидел то, что ему приходилось делать, но он не жалел об этом, когда действовал во благо. Когда нужно было спасти людей от Девиантов, или от человеческого насилия. Друиг не мог контролировать Вечных. Но что-то пробрало его до глубины души, когда он узнал, что его способности описаны так жестоко, особенно по отношению к Маккари. Может ли он и в самом деле однажды навредить ей своими способностями? Люди, похоже, думали именно так. Его упадочное настроение из-за такого описания только ещё больше разозлило Маккари. Она бросилась к Друигу, целуя его, сильно и быстро, в каждый дюйм и в беспамятство, чтобы отвлечь его от боли. Много позже, когда они наконец расстались, губы болели и кровоточили, Друиг не смог сдержать смеха, когда понял, что она сделала, а Маккари лишь ухмыльнулась в ответ, довольная собой. Не делай вид, что тебе не понравилось. Она надула щеки. Друиг притянул её к себе и крепко обнял, его сердце радовалось. Он так любил Маккари за то, что она заботилась о нем, когда ей не нужно было этого делать. Конечно, потом они все обсудили, и Маккари помогла ему справиться с чувством вины за его впечатляющие способности. Она так и не смогла его понять, её собственные способности слишком другие, но она пыталась, и это больше, чем Друиг мог бы сказать о ком-либо другом. В тот вечер она оставила на столе поэта обгоревшие страницы. Это не помешало ему стать знаменитым, он был чрезвычайно талантливым рассказчиком, несмотря на свою явную ложь. Но Маккари принесло некоторое удовлетворение, то, что она заставила его переписывать ужасное описание с нуля. Вторая версия никогда не бывает так хороша, как первая, говорили некоторые. Маккари считала, что это не имеет никакого значения. По её мнению, обе версии не стоили того, чтобы их читать. Произведение искусства, которое она принесла на этот раз, было другим. Поэт явно понимал источник вдохновения лучше, чем Гомер, даже если он никогда не станет знаменитым благодаря этому. Я же говорила, что разумные люди не видят в тебе ничего плохого. Сказала ему Маккари, наблюдая, как он с нескрываемым весельем и благоговением рассматривает пергамент. Этот понял всё правильно! Он правильно нас понял. Наверное, ты была права, моя прекрасная Маккари. И он тоже улыбнулся. Да, этот человек определенно правильно их понял. В любом случае, попадание в человеческую историю в качестве богов всегда было странным опытом. Разбор того, что было реальным, а что нет, и как это получилось, всегда было забавой, которой Вечные занимались после каждого перемещения на новое место. Несмотря на все рассказы Спрайт и участие Серси в жизни людей, никто из остальных так и не узнал, кто же на самом деле породил миф о возлюбленных. По иронии судьбы, в их семье эта тема вызывала много споров. Таинственность мифа гарантировала, что он неоднократно поднимался в попытке понять не только то, откуда он взялся, но и истинную версию событий. Серси убежденная поклонница версии, в которой Персефона по собственной воле последовала за Аидом в подземный мир. Она безнадежный романтик, и, на удивление, Спрайт с ней согласна, хотя и по совершенно другим причинам. — Естественно Персефона хочет повзрослеть! — Спрайт нахмурилась, когда Кинго поддразнил её, — Я бы тоже не хотела застрять в роли Коры и всю жизнь быть ребенком рядом с мамой! — Но! — воскликнул Кинго, — Не думал, что тебе понравится романтическая версия. — Если она найдет мужчину, который полюбит её и позволит ей расти даже с юным поведением, это значит, что он заботится о ней больше, чем Деметра, — хмыкнула Спрайт, — Это просто более интересная версия, вот и всё. Икарис, к всеобщему удивлению, верил в версию, где Аид похитил Персефону. — Он бог мертвых. Смерть забирает всё. Нет ничего неожиданного в том, что он заберет себе Персефону. Услышав это, Друиг нахмурился. Так типично. Икарис даже не знал, что Аид это Друиг, и все равно думал о нем самое плохое. Он хотел бы огрызнуться в ответ, но Маккари всегда выбирала нужный момент, чтобы в шутку подтолкнуть его или перевести разговор на что-то другое. Он благодарен ей, хотя горькие чувства в груди так и не покидали кипящего котла. У Тены не было стабильного мнения, поскольку это был глупый смертный миф, а люди никогда особо её не интересовали. Но она была поклонницей того, что богиня весны сменила имя Кора и стала Персефоной, каждый год приходя в полную силу как предвестница смерти. Более бытовые аспекты жизни Аида и Персефоны в подземном мире, в одиночестве и без вмешательства остальных членов их хаотичной семьи, стали со временем привлекать её, и её собственные отношения с Гильгамешем углубились. Аяк всегда сочувствовала Деметре, только когда спор поднимался и становился жарким. Часто она спорила со Спрайт о роли матери. — Ни одна мать не хочет видеть, как вырастает её ребенок! — говорила она угрюмой Вечной, которая на самом деле вела себя скорее, как подросток. — И ни один ребенок не хочет остаться ребенком навсегда! — презрительно ответила Спрайт. — Не могу сказать, что я не согласен, — добавил Друиг. Какая-то его часть хотела только подлить масла в огонь, а какая-то искренне соглашалась с тем, что Спрайт была на стороне Аида в том мифе, о котором они спорили, — Все вырастают. Так и Персефона. Она не согласилась со своей матерью и выбрала свой собственный путь. Деметра просто не смогла с этим справиться. Аяк выглядела так, словно ей с трудом удавалось удержать язык за зубами. Взгляд Друига, казалось, побуждал спор перерасти в нечто большее, но Фастос вмешался прежде, чем ситуация из дружеского спора переросла в словесную войну, где Друиг неизбежно бы удрал, испортив всем настроение. Вопреки его убеждениям, никому из них на самом деле не нравилось видеть его напряженным или несчастным. — Это хорошо и всё такое, — перебил Фастос, — но всё же. Похищение? Эта часть должна иметь какой-то вес. — Да, например, зачем красивой весенней богине жить в унылом подземном мире, — добавил Кинго с презрительным фырканьем, — По словам греков, там нет ничего, кроме жутких мертвецов. Не с кем поговорить! Некому ей поклоняться! Не все хотят, чтобы им поклонялись без причины, Кинго. Фыркнула Маккари. В любом случае, женитьба на Аиде делает Персефону царицей. Внизу ей поклоняются больше, чем наверху. — Элизиум тоже находится внизу, — заметил Гил, — Рай кажется прекрасным местом, где можно гулять и быть правителем. — Да, но исключительно жуткие призраки в качестве компании? Кому это нужно! —настаивал Кинго. — Когда ты с тем, кого любишь, тебе не нужен больше никто, — усмехнулся Гил. Он подтолкнул Тену, которая лишь едва заметно улыбнулась на его поддразнивание. — Это романтическая история, — закончила обсуждение Серси, — Аид единственный, кто, по мнению греков, был верен своей жене. Я не могу поверить, что он похитил Персефону, если она ему так дорога. — Разве Спрайт не должна знать? Она же эксперт истории. Спрайт нахмурилась. — Я уже вам говорила. Это не моя история. Люди придумали её сами, — она пожала плечами, — Я расспрашивала, когда всё только начиналось, но так и не смогла узнать, откуда она взялась. На самом деле я очень завидую, — призналась она, — Это одна из лучших историй, которые я когда-либо слышала. Думаешь, это кто-то из нас? Спросила Маккари, заметив, что разговор затихает. Друиг подтолкнул её сзади, они оба сдерживали смех. — Этого не может быть, — твердо сказала Спрайт, — Мы все другие божества в греческом пантеоне. — Друиг достаточно угрюм для роли Аида, — заметил Кинго. — А разве он не Дионис? — возразил Фастос, — Кроме того, ничего из того, что делает Друиг, не связано со смертью. — Он и раньше был известен как божество смерти, — заметила Тена. — Нет, это все из-за меня, — на этот раз на лице Спрайт появилась ехидная ухмылка, — Я хотела немного встряхнуться, когда мы добрались до Греции. Безумие в любом случае подходит к его набору навыков больше, чем смерть. Друиг закатил глаза, но ничего не сказал. Он почувствовал, как Маккари отступила назад и прижалась к нему в молчаливом веселье, и его губы дернулись. Их семья была так близка, но в то же время слишком далека в своих умозаключениях. Это уже пятый случай, когда их пребывание в Древней Греции становилось предметом обсуждения, и всё ещё никто не знал, кто они такие. — Думаю, мы все можем признать, что в Древней Греции я был самым крутым, — проворчал Кинго. Случайным образом его объявили Аполлоном, и с тех пор он никому не давал об этом забыть. Все пришли к выводу, что этот титул достался Кинго из-за его пристрастия к блестящим доспехам, отражающим солнечный свет, и езде на колесницах. Он также провел большую часть времени в Греции, изучая музыкальные инструменты и заставляя всех оглохнуть от своего ужасного пения, так что связь очевидна. Они все вздохнули с облегчением, когда он решил попробовать себя в роли актера. — Едва ли! — пропыхтел Фастос, — В Греции ты был только помехой. Разве ты привел к крупным реформам и инновациям, как я? Фастос был Гефестом по очевидным причинам. Спрайт была объявлена Артемидой, богиней-ребенком, возглавляющей охоту на молодых женщин-воинов, прежде чем она сама смогла взять в руки свое собственное повествование. Серси получила ярлык Афродиты, не считая весьма неудачных обстоятельств, которые привели к тому, что её изобразили как страшную колдунью по имени Цирцея. Ей до сих пор горько от этого, и никто не вспоминал об этом, так как это единственная вещь, из-за которой их обычно мягкая Серси обижалась. Аяк давали разные имена. Гестией её называли те, кого она исцеляла, а Герой те, кто видел, как она ведет за собой остальных Вечных. Несмотря на это, она завоевала много любви и уважения за те годы, а её материнская привязанность сделала людей преданными ей. Тена и Гил были Афиной и Аресом. Оба были богами-покровителями войны, причем она была мозгом, а он мускулами. Маккари была Гермесом, а Друиг стал Дионисом благодаря своим способностям, связанным с разумом. Ему также приглянулась греческая медовуха, и ассоциация с алкоголем пришла сама собой. Икарис, конечно же, получил роль Зевса, помимо истории о мальчике, который подлетел слишком близко к солнцу. Это не помогало Друигу считать Икариса менее напыщенным ослом, и манипулятору разумом доставляло огромное удовольствие знать, что люди думают так же. Люди сходились во мнении о короле греческого пантеона: он был высокомерным мудаком и всегда добивался своего, невзирая на чувства других. По мнению Друига, это подходящее представление. Тем не менее, Друиг не упустил иронии, о которой Икарис даже не знал. Друиг был Аидом. Забытым братом. Братом, которого боятся. Икарис был Зевсом. Золотым братом, за которым все шли, несмотря на его сомнительную мораль. Неважно, все они были семьей, как сказала бы Аяк. Куда бы они ни пошли, кем бы они ни были. И именно выбор Аяк в итоге приводит к тому, что их семья распадается. Друиг уходит первым. Затем остальные. За время долгой разлуки Друиг встречается только с Теной и Гилем, не считая Маккари. Именно Гил посылает приглашение. Просит Друига выйти на связь. Гильгамеш и Тена готовы отправиться к Друигу, если он не в состоянии совершить путешествие, но им нужна его помощь. Гил хочет взять отпуск, а Тена недостаточно здорова для путешествия. Она считает, что он в любом случае заслуживает некоторого времени, свободного от ответственности за неё. Им нужен кто-то, кто усыпит её и присмотрит за ней в течение двух месяцев. Друиг решает поехать. Прошло много времени с тех пор, как он покидал общину в последний раз, и сейчас она в таком положении, что он может оставить её ненадолго. Приятно снова увидеть их. И Тена, и Гил принимают его с распростертыми объятиями. Гил всегда поддерживал его пристрастие к еде, а у Тены всегда был такой же торжественный, но озорной нрав. Она благодарит его за то, что он отстоял её воспоминания в тот день. Она бы позволила Аяк стереть их. Но Друиг, уходя, позаботился о том, чтобы они разделились, и этого не случилось. Он выступил против, и Аяк отпустила их всех. Гильгамеш выполнил свое обещание присматривать за ней, чтобы она не причинила вреда ни себе, ни другим. Но она должна помнить, кто она. Кто её семья. Она бесконечно благодарна Друигу за его позицию. — Ты заслужила право оставить их у себя, — пожимает плечами Друиг, — Это также причина, по которой я здесь, чтобы помочь. — И все же, — мягко говорит Тена. Она кладет свою руку на его, чтобы подчеркнуть свою точку зрения, — Забыть свою жизнь, тех, кого я люблю, Гильгамеша. Ты уберег меня от этой боли. Я не смогла отблагодарить тебя тогда, Друиг. Надеюсь, твоя собственная боль облегчилась на пути, который ты выбрал для себя. — Я бы тоже не хотел забыть Маккари, — шепчет он в ответ, благодарный за отсутствие осуждения. Это единственная причина, по которой он согласился прийти и помочь. — Она навещает тебя? — спрашивает Гил, ставя перед ним тарелки со всеми любимыми блюдами Друига. — Она навещает тебя? — отвечает Друиг. — Мы не все для неё такие особенные, как ты, — Гил смеется. — Она скучает по тебе, — уверяет Друиг. — Не так сильно, как по тебе, — отвечает за Гила Тена, — Мы понимаем. — Нам всем потребовалось время, — усмехается Гил, — Долгое время мы не знали. Какими же забывчивыми идиотами мы все были. — А теперь знаете? — скептически спрашивает Друиг. — Люди увидели первыми, — признает Тена, — Они наблюдательные существа даже при их короткой жизни. Они сказали, что ты неправильно понят, и, похоже, решили, что только она на твоей стороне, — Тена выглядит печальной, — Мне жаль, что мы заставили тебя так себя чувствовать. Должно быть, было довольно изолированно, если на смертных это произвело такое впечатление. Друиг моргает, неуверенно и неожиданно неловко воспринимая извинения Тены. — Так ты знаешь? — Что ты вдохновитель тех мифов об Аиде и Персефоне, о которых мы все спорили? — Гил усмехается, — Нетрудно было сложить два и два, даже если нам потребовалось некоторое время, чтобы понять, что мифы говорили именно о вас. — Мы не должны были удивляться, не после Египта. Там вы тоже поженились, — Тена хмыкает Друиг улыбается этому воспоминанию. С Древним Египтом у него и Маккари связаны хорошие воспоминания. Быть Аидом и Персефоной было более неожиданно, чем быть Тотом и Маат. Но для них обоих это было поводом для самодовольного ликования, что люди думали, что они работали вместе не один, а два раза. — Все в порядке, — говорит он Тене, — Ты не была виновата с самого начала. Те, кто был виноват, вряд ли когда-нибудь признают, поэтому… что было, то прошло. Тена выглядит спокойной. А вот Гил хмурится. — Для таких наблюдательных существ они иногда сочиняют самые невероятные истории об остальных. Тена фыркает в свой напиток и трясется от смеха. Друигу очевидно, что возмущение Гильгамеша не ново, и что она уже слышала, как он разглагольствовал об этом раньше. Друигу остается подождать всего секунду, прежде чем Гил выскажет то, что его расстраивает. — Я, Серси и Фастос! — говорит Гил, выглядя одновременно забавляющимся из-за смеха Тены и испытывающим отвращение, — Зачем люди это придумали! Друиг сначала улыбается, а потом тоже разражается смехом. Идея о том, что Гил, Серси и Фастос находятся в таком же положении, как в мифе об Аресе, Афродите и Гефесте, просто ужасна. Ему придется напомнить Маккари, что на самом деле им очень повезло даже с обвинениями в похищении в их собственном мифе. Они не поднимают эту тему до того момента, как происходит Появление. Икарис никогда не узнает, что его младшим братом был Аид. Так и не узнает, что так же, как Зевс избегал Аида, Икарис делал то же самое с Друигом до самого конца, не зная и не заботясь о том, как его действия выглядят со стороны. Они так и не узнали, знала ли Аяк. Возможно, она узнала, когда они были в разлуке, как Тена и Гил, но ни Маккари, ни Друиг не навещали её, чтобы узнать. Маккари видела Аяк всего два раза после их разлуки, и каждый раз не более чем на несколько часов. Друиг вообще отказался с ней видеться. Возможно, она узнала. Возможно, то, что люди увидели в её юных детях, стало одной из причин, по которой она изменила свое мнение о Появлении. Почему она изменила свое мнение о людях. Если это так, то они никогда этого не узнают. Друиг не может сказать, что он сильно расстроен. Есть много других вещей, которые он хотел бы сказать Аяк, прежде чем концепция увековечивания его и Маккари в качестве короля и королевы подземного мира попадет в список. Вместо этого он оплакивает её. Он знает, что она сделала все, что могла. Сейчас он находится в том состоянии, когда может принять это. Возможно, однажды он даже простит её. Тот самый свиток Маккари причина, по которой остальные, как ни смешно, узнают об этом. Она хранила его все эти годы, читая и перечитывая снова и снова каждый раз, когда скучала по Друигу, но не хотела его навещать. В конце концов, она должна держать его в напряжении, как и он её своим флиртом. Фастос заявляет, что они должны очистить Домо, если хотят вылететь в космос. Маккари решительно отказывается, считая, что он говорит это только для того, чтобы она очистила его лабораторию. Он категорически не согласен, но в конце концов они договариваются, что она разрешает им всем очистить его лабораторию и выбросить артефакты, которые были разбиты, когда Икарис отправил Домо падать на Землю во время Появления. Они делают комнату святилища её новым хранилищем. Не похоже, что у кого-то из них осталось хоть какое-то уважение к Аришему. Всё в порядке, пока остается свободный путь к станциям с доспехами. Итак, внушительная фигура Аришема украшена, как безумная рождественская елка, вокруг неё развешаны и приколоты гобелены и ткани, собранные Маккари. Книги, украшения и прочие безделушки образуют кольцо вокруг статуи на полках с дополнительными отделениями, созданными специально для поддержания порядка в коллекции Маккари. Остальное, что не поместилось в комнате, хранится в комнате Спрайт, которой она больше не нужна, и в комнате Икариса, которую Маккари без угрызений совести заняла и заполнила вещами существ, которых Икарис собирался убить. Остальное осталось в комнате Маккари. Где же ты собираешься спать, красавица? Поддразнивает Друиг, когда видит состояние её комнаты. Она уже хранила в своей комнате многие из своих самых ранних вещей, но теперь, когда лаборатория Фастоса занята, её комната полностью превратилась в кладовку, где занимают место самые любимые вещи. Как ты думаешь, где? Поддразнивает она в ответ, придвигаясь к нему боком, чтобы занять его личное пространство. Он видит, как она смотрит на его губы, и его сердце учащенно бьется. Его охватывает головокружение при мысли о том, что он будет с ней все время. Их пути наконец-то снова соединились после долгого параллельного путешествия, хотя ему грустно оставлять свою семью в общине, он знает, что пришло время им научиться жить самостоятельно, руководствуясь только историями. В конце концов, они могут быть очень сильными. Он уверен, что с ними все будет в порядке, пока он не вернется из своей миссии, чтобы навестить их. Он наклоняется, чтобы поцеловать её, когда Спрайт ругается из другой комнаты достаточно громко, чтобы испортить настроение. В следующее мгновение она оказывается рядом с ними, готовая потребовать ответа, и Друигу приходится напомнить себе, что он не должен бить её за то, что она прервала его, потому что она теперь человек, и он действительно может убить её. — Что это? — она требовательно протягивает заветный свиток. Маккари хмурится и меньше, чем через секунду снова оказывается рядом с Друигом, держа драгоценность под защитой. Спрайт выглядит оскорбленной, но Маккари опережает её. Ты собиралась повредить его! Ругает она подростка. — Здесь все достаточно старое, чтобы быть поврежденным, Маккари. Это особенное! — И я хочу знать почему! — настаивает Спрайт. — Этот свиток об Аиде и Персефоне. Почему на нем ваши лица? Суматоха привлекает Серси, Кинго и Фастоса. Тена тоже следует за ними, а Маккари, надувается, но все равно передает им свое драгоценное сокровище, зная, что не получит покоя, пока их любопытная семья не узнает, что она прячет. — Осторожнее с ним, — предупреждает Друиг. Маккари надулась, хотя её внимательные глаза готовы выхватить свиток обратно, если она увидит хоть намек на его повреждение. Спрайт выжидательно ждет, пока Серси прочитает свиток, а Кинго и Фастос сканируют его из-за её плеча. Тена мельком взглядывает на него, затем фыркает и качает головой. Она делает шаг назад, уже зная его содержание. — Я не понимаю, — наконец говорит Серси. Она поднимает взгляд от свитка, чувствуя лишь дуновение ветерка, когда Маккари выхватывает его обратно, сворачивает и аккуратно убирает в карман куртки. — Вы — Аид и Персефона? — недоверчиво спрашивает Кинго. —Значит, между вами что-то было? — спрашивает Фастос. —Последние 6000 лет, — качает головой Друиг, закатывая глаза. — Спасибо, что заметили. — Как ЛЮДИ заметили? — шипит Спрайт. — Я расспрашивала об этом мифе. Я бы знала, что это вы двое! Миф исходил не от одного человека. Объясняет Маккари. — Он передавался из поколения в поколение, смешиваясь с множеством других, — добавляет Друиг. С той лишь разницей, что вдохновителями каждый раз были мы. Заканчивает Маккари. Люди каждый раз случайно связывали наши истории с нами. — Значит… Персефона точно не была похищена, — спрашивает Кинго, просто чтобы убедиться. Маккари закатывает глаза. Очевидно, нет. Серси задыхается, когда осознание заполняет её взгляд. — Давным-давно, — спрашивает она, изо всех сил пытаясь вспомнить этот случай, — Когда мы были в Китае? Да, я думаю, это был Китай! Я случайно превратила поля в пепел. Так вот откуда взялась эта история? Неужели я Деметра? Друиг почти смеется над расстроенным лицом Серси, из-за осознания того, что она пресловутый антагонист её любимой древне-греческой истории. Мы точно не знаем, когда возник каждый аспект этой истории. Отвечает Маккари, пожимая плечами. Она передавалась веками, прежде чем мы узнали о ней. Я нашла свиток в Греции. Это первый письменный рассказ об этой истории. Друиг усмехается над её мелочным исключением Гомера. Но люди рассказывали её задолго до этого. — Вполне возможно, что ты Деметра, — говорит Друиг Серси, — но мы не можем быть уверены, — утешает он, —Так бывает, когда истории разрастаются. Мы не знаем, где и когда они начинаются, особенно когда они о нас. — Я не могу поверить, что у вас, ребята, были отношения так долго, — покачивает головой Фастос. —Я не могу поверить, что люди действительно сделали вас Аидом и Персефоной! Вы, ребята, стали двумя греческими божествами? — хнычет Кинго — Неважно. Я все равно круче всех. Маккари показывает язык. Фастос прикладывает ладонь ко лбу. — Итак, величайшая история любви, когда-либо рассказанная, — медленно произносит Спрайт. — Была рассказана самими людьми, — заканчивает за неё Тена. — По крайней мере это говорит о том, что мы сделали правильный выбор, спасая их. — Истории делают нас бессмертными, даже когда нас не видят, — говорит Спрайт, — Именно поэтому я рассказывала им наши истории. — Люди сами решили сделать вас двоих бессмертными, — понимает Серси с благоговейной улыбкой. Она смотрит на парочку, — В этом есть смысл. Вы оба всегда были самыми человечными среди всех нас. Серси любит людей. Не зря Аяк сделала её своей преемницей. Но она не может отрицать, что Маккари и особенно Друиг обладают страстью, которая делает их самыми человечными. Серси любит преподавать раздел «Аид и Персефона» ученикам в музее. Теперь, когда она знает, что речь идет о её друзьях, становится ещё лучше. Впереди их ждет много интересного. Они отправляются на задание, чтобы сообщить другим Вечным правду, сражаться против Аришема, который похищает и держит в заложниках большинство из них. Все будет в порядке, будем мы жить или умрем. Говорит Друиг Маккари когда они путешествуют по космосу в поисках своих друзей. Тена тренируется, а Эроса они бросили, потому что с ним иногда слишком много возни. Маккари вновь возится со свитком, стараясь не обращать внимания на беспокойство, которое возникает, когда она думает о своих друзьях, не имея большого пространства, где можно было бы прогнать эти чувства. Неважно, кем мы были, я люблю тебя. И кем бы мы ни были, наша любовь известна. Они прожили долгую жизнь вместе, и неважно, машины они или нет. Если они умрут, они уйдут, защищая своих друзей, сражаясь за то, во что верят, бок о бок, вот как они оба решили бы уйти. Они не боги, которыми их сделали люди. Но вместе они пара, бросившая вызов логике того самого существа, которое создало их. Земля должна умереть, но тогда земля возвращается к жизни, и солнце просто продолжает вставать.Подписывает Маккари, улыбаясь впервые за этот день. Друиг понимает, что она имеет в виду. Если есть что-то, чего люди никогда не делают, так это сдаются. Их положение безрадостно, но они должны найти свою семью и спасти, несмотря ни на что. В этот момент он вспоминает Онофре и Ренату. Как Онофре бросил вызов самому сильному известному ему существу, ради девушки, которую он любил. Как Рената жила ради любви своего народа и умерла ради любви к Онофре. Их положение тоже было мрачным. Но эти два человека сделали свой выбор и ни о чем не жалеют. Теперь оставшиеся Вечные делают выбор противостоять Аришему, бросить ему вызов, ради любви к своей семье, к людям, друг к другу. Друиг целует висок Маккари, когда она с довольным гулом прижимается к его груди. Ему кажется, неважно, что будет дальше. Какую угрозу представляет Аришем. Они прожили долгую жизнь. Их история не будет забыта. Если они выживут, будет время решить, что будет потом. Но пока остается только одно. Королевство падет за песню. Говорит он.