Обещанное дитя

За тринадцать лет Эрвин Смит, сын учителя, ни разу не болел, раны и ушибы, неизбежные для мальчишек, заживали на нем так быстро, что он почти их не замечал. Некоторые говорили, что мальчик заговоренный, что его покойная мать — она умерла, когда мальчику минуло пять — была ведьма. Однако только его отец мог догадываться о причинах настолько крепкого здоровья Эрвина. Иногда, возвращаясь вечером домой, — особенно в зимнее время, когда темнеет рано, — Эбенезер Смит видел вдали знакомую фигуру, и мороз пробегал по его позвоночнику, страх сжимал его горло. Ночью он смотрел на спящего сына и думал: как он мог допустить, что придется отдать его нечистому? Жена его умерла от лихорадки, и он долго и искренне оплакивал ее; жениться снова он так и не решился, и они жили вдвоем с сыном. Эрвин рос смышленым и веселым. Больше всего он любил вместе с другими мальчишками плескаться в речке вблизи леса. Когда жара спадала, они посвящали свое время играм на берегу. Зимой строили там же снежные крепости и устраивали самые настоящие битвы не на живот, а на смерть. Эбенезера несколько беспокоила близость леса, он даже пытался запретить сыну уходить так далеко от дома, но все увещевания и наказания были напрасны: Эрвин всегда находил способ убежать от отца. В день своего тринадцатилетия Эрвин, по обыкновению, играл с деревенскими мальчишками на берегу реки. Отец подарил ему настоящий кожаный мяч на день рождения, и теперь требовалось срочно его испытать на прочность. Правила игры менялись на ходу, в зависимости от прихотей всех участников. Крики мальчишек разносились далеко над долиной. Эрвин много смеялся и был очень доволен и собой, и подарком, и чудесной погодой. Вдруг один из его товарищей так сильно ударил ногой по мячу, что тот поднялся в небо, как птица, и приземлился где-то за деревьями. Двое или трое мальчишек было кинулись бежать вместе с Эрвином за мячом, как вдруг сильный порыв ветра остановил их. Деревья пригнулись к земле, вода на реке пошла рябью. Где-то далеко прокатился гром, сверкнула вдали молния. Мальчишки разбежались, спеша укрыться от непогоды под родной крышей. Эрвин же подумал, что глупо будет вот так потерять новый мяч, и двинулся к лесу, отчаянно сопротивляясь ветру. Вода хлестала в лицо, мокрые ветки цеплялись за руки, волосы и одежду. Мяч, однако, он легко отыскал в траве. Эрвин уже дотянулся до него, уже почувствовал пальцами его кожу, как вдруг чьи-то сильные руки зажали ему рот и потащили куда-то — в лесную темноту. Проснулся Эрвин в незнакомой хижине. По стенам горели светильники. Пахло землей и чем-то еще, будто тухлым яйцом. Эрвин лежал на шкурах, ему было тепло и мягко, но липкий страх не давал этому теплу разлиться по телу. Сев, он внимательно огляделся. Большая комната не имела окон; в двух или трех шагах от лежанки стоял большой обеденный стол, на котором Эрвин увидел посуду — наверное, накрывали к ужину. Подумав об этом, он понял, что ужасно голоден. Он не ел с самого утра, во время игры было не до того… И даже праздничный ужин уже не ждал его. Откуда-то тянулся приятный запах мяса и каких-то душистых трав. В комнату вошла женщина. Она несла большой поднос. Поставив его на стол, она посмотрела на Эрвина. У нее были черные вьющиеся волосы, мягко падавшие на плечи. Подол платья украшала вышивка. На голове у нее Эрвин заметил маленькие рожки. Он зябко поежился при мысли о том, к кому попал в дом, и женщина вдруг мягко ему улыбнулась. — Не бойся нас, малыш, — сказала она и подошла к нему, села рядом на лежанку. — Мы тебе ничего не сделаем. Ты, наверное, голоден? Сейчас сядем вечерять. Эрвин прохрипел в ответ что-то и только кивнул. Ласка незнакомой женщины с рожками на голове напугала его сильнее, чем гнев или жестокость ведьмы из детских сказок. Он не знал, что ему теперь делать: бежать, кричать или смириться со своей участью? Женщина, видя его необщительность, снова улыбнулась ему и осторожно убрала с его лба растрепавшиеся волосы. — Ты не думай, — сказала она, — мы тебя не обидим… Ее прервал грубый мужской голос: — Кушель! Хватит сюсюкать с этим кутенком! Жрать давай! Только теперь Эрвин заметил, что в комнате была еще одна дверь. Ее прикрывала занавеска — по цвету точь-в-точь стена. Из-за нее вышел высокий мужчина, на вид одних лет с его отцом. Он был худым, длинноволосым, во рту его сверкал серебряный зуб. В руке он держал длинную трубку с позолоченным чубуком. На голове у него Эрвин тоже увидел небольшие рожки. — Тс! Раскомандовался. Я тебе говорила: хватит таскать сюда детей. Одна возня с ними. — Все, все! Жрать неси. — На столе все. Где Леви? Эрвин прислушивался к разговору и гадал, когда они перейдут к главному: как его, Эрвина, приготовить и съесть? Почему-то он не сомневался, что его собираются пустить на жаркое или суп. Черти — он узнал их по рожкам — сели за стол. Женщина снова спросила, где Леви, а потом вдруг повернулась к Эрвину: — Что ты, малыш? — сказала она ласково. — Садись за стол. Ты же голодный, по глазам вижу. Эрвин, мысленно прощаясь с жизнью, подошел к столу и сел на свободный стул, оказавшись напротив обоих чертей. Женщина навалила ему в тарелку мяса, каши и положила сверху большой ломоть хлеба. Эрвин опасливо потрогал мясо ножом. «Это мясо ребенка, — подумал он. — Она же сказала, что этот таскает детей…» Голод, однако, был такой сильный, а аромат из тарелки шел такой приятный, что Эрвин не в силах был сдерживаться. Он осторожно откусил кусок хлеба и зачерпнул ложкой кашу. Едва он прожевал, в комнате появился еще один черт. — А! Он очухался! — рядом с Эрвином уселся мальчишка примерно его возраста. Он удивительно был похож на Кушель. — Жри, не боись! Это коровятина. — Говядина, — автоматически поправил Эрвин. — Коровятина. Из коровы же. — Нет, правильно говорить… — Заткнитесь оба! — гаркнул мужчина. — Я говорю. Ты, Эрвин Смит, будешь теперь жить с нами, покуда ты обещанное дитя. Так уж получилось. Заплутал твой папаша в лесу, а я его вывел. Ты, значит, плата за помощь. Выйти из леса без моего разрешения ты не сможешь, так что даже не рыпайся. — Он помолчал немного, в упор глядя на Эрвина. Голос у него был торжественный. — Я, значит, Кенни. Это — Кушель, моя сестрица, а это мелочь — ейный сын, Леви. Тебя в работу приспособлю… — Не! — вдруг перебил дядю Леви. — Ты мне его подарить обещал! Забыл?! Кенни усмехнулся, сунул в рот трубку и махнул рукой. — Жри, — сказал Леви Эрвину. — А то кишки подведет. Эрвин только кивнул. В глазах стояли слезы, но он не решался показать чертям, что расстроен. Он насадил кусок мяса на нож, как это делал Леви, и откусил немного. Определенно, это была говядина. Да еще такая нежная, какой Эрвин в жизни не ел. Он проглотил все содержимое миски, почти не жуя, и Кушель положила ему еще. Еда была невероятно вкусной, хоть и простой. Когда еда исчезла, Кушель поставила на стол чайник и чашки. Потом она вернулась в кухню и принесла оттуда полный поднос сладких пирогов. Эрвина разморило от сытости и горячего чая. Хотя его еще терзало неожиданное горе, он немного успокоился и просто прислушивался к разговору за столом. Из этого разговора он ничего не понимал, но опасными черти уже не казались. После ужина Леви вдруг взял его за руку и потащил куда-то. Вместе они прошли через кухню и оказались во дворе. — Сортир, — сообщил Леви, указывая на деревянную пристройку к дому. — Ну и мыться там же. Пошли! Внутри оказалось уютно и тепло. На печи стоял чан с теплой водой. Уборная была похожа на ту, что у Эрвина дома. Мыться же пришлось в тазу, наполнив его водой из чана. Эрвин чувствовал себя ужасно уставшим. Ему хотелось спать, и думать он мог только об этом. Когда Леви снова провел его в дом, в комнате с большим столом никого не было. Рядом с кроватью тускло горела керосиновая лампа. Леви забрался на кучу шкур и скомандовал: — Заваливайся! — Прямо в одежде? — спросил Эрвин. — Ну да. Тут тебе не королевская конюшня. — Спальня, — поправил Эрвин. — Ты хотел сказать «спальня». — Да заткнись и спи уже! Эрвин забрался на шкуры и улегся рядом с Леви. Было тепло и немного душно. Чертенок сказал что-то, и лампа погасла, оставляя их обоих в кромешной темноте. Эрвину хотелось спросить, где Кушель и Кенни, но он не решился. Вместо этого он прикрыл глаза. Ему вспомнился отец: как он улыбается, поправляет очки и мягко говорит: «Нет, Эрви, если так писать, никто не разберет твой почерк. Попробуй еще раз». «Отец, наверное, понял, что я пропал, и ищет меня теперь, — думал Эрвин, до боли жмуря глаза, чтобы не расплакаться. — Тогда, года три назад, пропал мальчик у Доуков, и его искали всей деревней. Он, правда, утонул, а не заблудился… Но он меня ищет. И найдет. Надо только подождать. Кенни сказал, я не могу уйти… Но что отец не может прийти за мной, он не говорил…» И Эрвин вдруг разревелся. Слезы хлынули из глаз, несмотря на все его усилия, бешеным потоком. Бедный мальчик лежал в темноте и громко всхлипывал. Леви заворочался. — Че ревешь? — спросил он. — Я… Отец… Я… — Тс! И чего вас так всех домой тянет каждый раз? Успокойся! Он вдруг положил ладонь на мокрую от слез щеку Эрвина и что-то проговорил. Слезы высохли, из горла вырвался последний едва слышный всхлип, и Эрвин провалился в глубокий сон.