Обещанное дитя

Постепенно Эрвин привык к своей новой жизни. Осень была теплая, и почти до середины ноября они с Леви целые дни, а иногда и ночи, проводили в лесной глуши. С Леви скучать не приходилось. Он знал, где в лесу живет семья воронов, где растут самые вкусные грибы и какими тропами ходить, чтобы посмотреть на оленей. Эрвин, хоть и вырос рядом с лесом, мало что знал о нем. Отец — теперь-то Эрвин понимал — боялся даже водить сына в лес, а за прогулку в одиночестве мог и нагоняй дать. Дальше опушки Эрвин никогда не заходил. Теперь они с Леви обошли, казалось, все интересное, и многое еще оставалось неизведанным. Леви научил его различать голоса птиц, звериные следы и выбирать из диких ягод те, которые безопасны для людей. Иногда Кушель просила помочь по дому, и Леви соглашался — Эрвина никто не спрашивал. Как-то они сидели вдвоем во дворе и чистили песком котлы. Был уже конец ноября, и стало холодать. У Эрвина не было одежды, кроме той, в которой его похитили, и Кушель сшила ему что-то вроде куртки из волчьей шкуры. У Леви была точно такая же, и Эрвину это ужасно нравилось. Чтобы курточка не запачкалась, Эрвин осторожно повесил ее на ветку дерева во дворе. Леви напевал что-то, пока тер дно котла песком, Эрвин молчал. Он неохотно разговаривал с чертями: отчасти боялся, что ляпнет что-нибудь не то (и окажется в котле, вон они какие большие), отчасти не знал еще, как относиться к этим… чертям. Работать молча, однако, ему надоело, и он спросил то, что давно хотел узнать: — Слушай, Леви, а как так вышло, что отец пообещал меня Кенни? И… Зачем? Леви поднял голову, шумно выдохнул, чтобы сбросить челку с лица и ответил: — Так надо. За помощь плата полагается. Твоей отец заплутал, Кенни его на тракт вывел. В оплату взял то, чего твой отец дома не знал. Кто ж виноват, что это ты оказался. — Но… А зачем вам дети? Леви потер пальцем рог на голове. — Не знаю. Понимаешь, оплату нельзя прямо называть. Мать вот хитрая: просит что-нибудь блестящее. Хуже сороки. Полный сундук побрякушек. А Кенни — по старинке. У нас ведь как: все по обычаю должно быть, иначе бяда. — Беда, — автоматически поправил Эрвин. — Училкин сын! — Но так правильно… — Тс! А то в жабу превращу! — А ты можешь?! — удивился Эрвин. Он давно заметил, что Леви немного колдует. Тогда, в первую ночь, он приказал погаснуть лампе и высушил слезы Эрвина, наслал на него сон. Поначалу Эрвин думал, что ему так только кажется. Он никогда не видел, чтобы Кушель или Кенни колдовали. Впрочем, они с Леви обычно возвращались в дом только поесть, так что старших Эрвин и не видел почти. Леви вдруг широко улыбнулся. Как и у Кенни, во рту у него блестел серебряный зуб. — Ну, минуты на две получится. — Не надо, — поежился Эрвин. — А вы все колдовать умеете? — Не, это через поколение передается. Дед и бабка умели. А Кенни с мамкой нет. Я еще вон чо могу! Гля! Он вдруг поднялся, отряхнул руки, сунул два пальца в рот и громко свистнул. У Эрвина глаза на лоб полезли: оба котла, которые они только что очистили, вдруг зашевелились, один сложился в другой — открылась дверь, и оба котла исчезли за ней. Эрвин стоял, открыв рот, пока Леви не щелкнул пальцами и челюсти не стукнулись друг о друга. — Вот это да! А ты не мог их так же почистить? — Не, мамка ругается, когда я от работы лытаю. Эрвин, привыкнув к своей новой жизни, все реже вспоминал об отце, о родном доме и друзьях. Он не следил за временем, и ему казалось, что он провел в чертовом доме всего несколько дней, хотя это, конечно, не могло быть так. Когда по утрам трава и листья на деревьях стали покрываться инеем, а потом выпал первый снег, Леви вдруг объявил, что весь день они будут спать, а ночью пойдут на дело. Он так и не рассказал, на какое дело они идут, и Эрвин мучился от любопытства. Поужинав и получив от Кушель несколько наставлений и кусок пирога в дорогу, мальчики вышли во двор и двинулись по едва заметной тропе. Долго брели они по ночному лесу и вышли к деревне — не той, где жил Эрвин. — Пойдем лошадям косы заплетать, — радостно сообщил Леви. — Мне же нельзя из лесу выходить… — Со мной можно. Да и это… Домой тебе нельзя, а здесь же не твой дом. Пошли. — А зачем косы лошадям заплетать? — спросил Эрвин. — Это весело. Пошли, грю! И он подтолкнул Эрвина в спину. Они прошли по опушке леса и оказались у околицы незнакомой деревни. Леви повел Эрвина к стоявшему в стороне от дороги дому, рядом с которым чернели в темноте хозяйственные строения. Тихо проскользнули они во двор и направились к конюшне. Леви шел так уверенно, будто уже бывал здесь. Задавать вопросов, однако, Эрвин не стал. Вокруг стояла такая торжественная тишина зимней ночи, что нарушать ее не хотелось. В небе светила полная луна, едва закрываемая облаками, которые в темноте казались темно-синими. Эрвин слышал, как зафыркали лошади, когда они подошли к двери конюшни. Леви легко приоткрыл дверь и поманил Эрвина за собой. В конюшне было темно, пахло теплом, сеном, лошадьми. Некстати вспомнился родной дом: единственная лошадь, которую держал отец, сам отец, тяжелое седло, стук копыт по дороге, когда они вместе ездили в город… — Ну, чего встал. Смотри, не дергай только за гриву, а то шуметь начнут. — Я ничего не вижу, — шепнул Эрвин. — А, чтоб тебя. Леви щелкнул пальцами, и висевшая под притолокой на гвоздике керосиновая лампа загорелась. Эрвин посмотрел на лошадей. Они были красивые: одна была вороная, а три другие — соловые; их умные морды повернулись к мальчикам и будто кивали. Эрвин не удержался и погладил одну из них. Она тут же потянулась к нему губами, мазнула мордой по его волосам. Эрвин невольно хихикнул. Леви зло цыкнул на него и велел не шуметь. Сам он уже забрался на спину вороной лошади и принялся старательно распутывать ей гриву. Эрвин тоже стал проводить пальцами по гриве. Он старался разглядеть, что делает Леви, и повторял за ним. Поначалу было странно и непривычно: Эрвин в жизни не заплетал никому кос; пальцы не слушались, получалось плохо. Густой лошадиный волос казался толстым и жестким. Пока Эрвин возился с одной лошадью, Леви заплел в косы трех других. — Чего так медленно? — зло прошипел Леви. — Я не умею… Я же не девчонка, чтобы косы плести! — В жабу превращу, — погрозил Леви, хотя эта угроза на Эрвина уже не действовала. — Ладно, харе возиться, пора ноги делать. Собаки проснулись — брехать начнут. И действительно, где-то во дворе послышался собачий лай. Эрвин быстро доплел несчастную косичку, погладил лошадь по шее и выскочил из конюшни вслед за чертенком. Собака залаяла громче и чуть не схватила Эрвина за его новые сапожки, тоже сшитые из шкур. — Да чтоб тебя! Леви взял его за руку, и они побежали. Эрвин не сразу понял, что бегут они вверх. Собаки — их было уже три — заливались лаем и норовили допрыгнуть до беглецов, но Леви поднимался вместе с ошалевшим Эрвином все выше и выше. Эрвин слышал, как во дворе заговорили люди, но слов уже не разбирал. Они уселись на толстой ветви сосны, растущей на опушке, и только тогда Эрвин снова смог нормально дышать. — Я уже принюхался и забыл, как ты воняешь, — говорил Леви ворчливо. — Эх! Ничего. В другой раз проворнее будешь. — Я-а б-больше н-не п-пойду. — Эрвин стучал зубами не то от пережитого страха, не то от холода. — А то я тебя спрашивать буду. Ладно, не дрожи. На вот, сожри пирожка. К удивлению Эрвина, пирог еще был теплым. Он с удовольствием прожевал свой кусок и почувствовал себя гораздо лучше. — А… А зачем косы лошадям плести? Ты сказал, это весело, но я веселья не чувствую… — Много ты понимаешь! Сам все испортил, а теперь ноешь! — Так я и идти не хотел! Леви посмотрел на него и вдруг без всяких предупреждений двинул Эрвину в ухо. Эрвин не стал медлить с ответом. Усидеть на ветке им, конечно, не удалось, и оба, рефлекторно схватившись друг за друга, рухнули в мягкую хвою. Эрвин больно ушибся, но не показал виду. Он готов был бы помириться с Леви, но тот явно был не в настроении и съездил Эрвину в другое ухо. Эрвин кинулся на него. Они покатились по земле. Во рту появился вкус крови, из носа текло, один глаз заплыл, но Эрвин и не думал сдаваться. Леви был меньше его, но оказался невероятно сильным, будто в него бес вселился. Эрвин невольно хихикнул при этой мысли. Леви принял это на свой счет, и бока Эрвина получили новую порцию тумаков. В долгу, впрочем, оставаться тот не собирался и двинул Леви в живот. Неизвестно, кто победил бы в этом поединке, если бы их не заставил замереть знакомый голос: — А ну, мелкота, харе бузить! Встать говорю! Леви! Мамку твою через колено! Ты мне уже второго пацана калечишь, совесть поимей. Да прекратите, сказал! Ша! Он крепко держал обоих мальчишек за шкирки и вдруг с неожиданной легкостью поднял обоих, будто котят. — Домой пошли, мелкота. Эрвина охватило жгучее чувство стыда. Краска залила его лицо, боль от тумаков и царапин отступила на второй план. Отец всегда говорил, что драка — последнее дело, что силу надо применять в самых крайних случаях, и Эрвин был с ним согласен, и теперь думал, что сделал что-то ужасное. Леви же, казалось, никаких угрызений совести не чувствовал: он дергался в сильной руке Кенни, ругался, орал и пытался пнуть его ногой. — Угомонись, грю! — гаркнул наконец Кенни и так встряхнул племянника, что тот ойкнул. — Сколько раз говорено: не ходи по дворам. Давно на вилы не насаживали?! Как папашка кончить хочешь?! — Эрвину показалось, что Леви всхлипнул. — Будь моя воля, я бы тебе все рога обломал. С этого спросу нет, его ругать не за что, а ты у меня три недели за печкой просидишь! В сопровождении таких речей они вернулись в логово. Кенни швырнул обоих к очагу поближе и крикнул сестре, чтобы согрела чаю. Кушель оглядела сына и его невольного сообщника и только вздохнула. Потом она напоила их чаем, дала по куску пирога и велела помыться и ложиться спать. Неохотно оба поплелись в баню. Сопя и отфыркиваясь от воды, Леви пробурчал: — Ты это, извини. Я собак до смерти боюсь. Как они брешут, у меня сердце в пятки. Мне-то они ниче не сделают, а страшно. Эрвин, вытиравший лицо, замер. Такого признания он не ожидал. Леви казался ему бесстрашным и почти всесильным. Помолчав немного, Эрвин ответил: — Ты тоже извини. Он хотел еще что-то сказать, но Леви перебил его: — Спать пошли. Леви за драку Кушель наказывать не стала, а Кенни поворчал еще для виду и успокоился. Несколько дней спустя Леви решил повторить вылазку. На этот раз обошлось без приключений: Леви усыпил собак, Эрвин делал все быстрее, чем в прошлый раз, и они ушли незамеченными. В этот раз Эрвину даже показалось, что это и вправду весело. Наступила зима, самая настоящая: с метелями, сугробами, короткими днями и длинными ночами. Почти все время они теперь сидели дома. Черти спали и вставали только поесть. Эрвин так дрыхнуть не мог и шатался по дому, не имея никакого занятия. Кушель заметила, что он скучает, и стала поручать ему работу: начистить картошки, нарезать мяса, разжечь огонь в печи… Это нравилось Эрвину меньше, чем болтаться с Леви, но деваться было некуда. Кушель садилась на табуретку и смотрела, как Эрвин возится с дровами и посудой, курила такую же, как у брата, трубку и рассказывала что-нибудь или пела. — Зимой, — говорила она, — нам делать нечего, и мы спим. Звери спят, люди в лес почти не ходят, и мы отдыхаем. Дай-ка нож, сама дорежу. Подмети пока. Веник в углу стоит. Иногда она пела, но слов Эрвин не мог разобрать; мелодия, однако, была знакомая: Леви иногда напевал себе под нос. Зима тянулась долго-долго, и Эрвину уже казалось, что ничего, кроме зимы, и не было никогда — только снег, ранняя темень и жар от печи в кухне, сопящий на шкурах Леви, запах табака от двух трубок. Весной, когда послышалось птичье пение, снег начал таять — спячка кончилась. Леви потащил Эрвина снова к деревне. Там они поймали кошку и притащили ее в логово. Кушель поворчала, Кенни посмеялся. Кошка Леви нужна была для игры, а когда она ему надоела, они с Эрвином отнесли ее обратно. Когда стало совсем тепло, Эрвина одолела тоска по дому. Бегать по лесу и разорять птичьи гнезда, пугать случайных прохожих и любоваться на оленей весело, конечно, но там, дома, мальчишки начинают плескаться в реке, с уроками уже никто не пристает, а у соседей в саду можно набрать ягод… И отец разрешает иногда проехаться верхом. Эрвин тогда ведет лошадь к реке, заводит в воду, пока ей не будет по грудь, и они медленно плывут вдоль берега… Домой хотелось ужасно. Заговорить об этом с Кенни Эрвин не решался, да и с Леви тоже. Но хоть бы одним глазком увидеть отца… Как-то они оказались у лесного ручья. Леви, стоя в воде, ловил руками рыбу, а Эрвин сидел на берегу и думал. С каждым днем тоска делалась сильнее, он уже не знал, куда деться от нее. Леви видел его кислое лицо и пытался развеселить, но Эрвин ни на что не реагировал. Вот и в этот раз Эрвин сидел, положив голову на колени, и смотрел перед собой. В глазах стояли слезы. — О, гля, какой! Леви держал за хвост рыбу и вид имел торжествующий. Эрвин вяло кивнул. — Э, ты чего? — Леви грубовато толкнул его в плечо. — Че сырость разводишь? — Я… Домой… Папу… Хоть глазком… Кенни же не разрешит? — Не разрешит, это да. — Леви швырнул рыбу обратно в ручей и сел рядом с Эрвином. — А ты спрашивал? — Нет. Я его боюсь. — Нашел кого бояться. Он только орет громко. Ладно, пошли. Спрошу у него. Кенни выслушал племянника, потом Эрвина. Он долго курил, щурился и в конце концов сказал: — Ладно, сходи домой. Все равно сам вернешься. Леви, проводи его, чтоб не заблудился. Эрвин так обрадовался свободе, что даже не стал прощаться. Он так стремительно выбежал на двор и дальше — по лесной тропе, что Леви пришлось окликнуть его несколько раз. — Куда бежишь? — проворчал он, нагнав Эрвина. — Без меня дороги все равно не найдешь. — Я… Домой очень хочется. — Чем тебе у нас плохо? Жрешь от пуза, спишь до обеда… Даже вырос… Чего у вас такого есть, чего у нас нет? Эрвин задумался. — Папа, — сказал он после молчания. — Друзья. — А! Так я тебе не друг?! Тс! Ладно, пошевеливайся! Охота была с тобой таскаться! Эрвину показалось, что в голосе Леви звучит обида, и он осторожно погладил его по плечу. Леви раздраженно цыкнул и пошел вперед, не оглядываясь на Эрвина. Они шли не очень долго, солнце не успело сместиться, но Эрвин чувствовал себя таким уставшим, что уже с трудом переставлял ноги. — Вот твоя деревня, — махнул рукой Леви. Они стояли на опушке леса — в том самом месте, где Эрвин нашел злополучный мяч. Блестела на солнце река, небо над головой было синее-синее. Эрвин задохнулся от восторга и счастья. Он подпрыгнул на одной ноге, крепко обнял Леви за шею и побежал вперед. С этого места не было видно его дома, и он, радостный и свободный, бежал вперед. Вот сейчас он увидит знакомую зеленую крышу, услышит лай Джека — их пса. Сейчас… Эрвин замер, не донеся ногу до земли. Дома не было. Вместо него, вместо всех домов он увидел высокие, в пять этажей, кирпичные здания. Тянулись от их дверей черноватые тропинки, сливаясь в одну большую дорогу, по которой ехали странные безлошадные повозки. Пахло чем-то незнакомым, противным, сладковато-терпким. От запаха Эрвина замутило. Он не мог понять, что произошло. Места были знакомые, он не мог ошибиться, но все было другим, неправильным и странным. Во дворе махины, где когда-то стоял дом Смитов, сидела на скамейке женщина, и Эрвин нерешительно подошел к ней. Она была уже старая, но смотрела ясно и держалась прямо. Вид Эрвина, видимо, удивил ее, потому что она приподняла брови и будто бы собралась спросить, откуда взялся этот странный мальчик, но Эрвин ее опередил: — Простите, госпожа, — вежливо сказал он, чувствуя, как сухой язык царапает нёбо. — Вы не можете сказать мне… Тут раньше жил Эбенезер Смит, учитель. Вы не знаете, где он теперь? Она недоуменно посмотрела на него. — Ты откуда такой взялся? — спросила она и тут же махнула рукой, будто перебив саму себя. — Нет, Смитов тут отродясь не было. Ты что-то перепутал, мальчик. Я тут всю жизнь живу, никаких Смитов не было. Эрвин понял, что сейчас разревется, но быстро взял себя в руки. — Тут когда-то был дом… Одноэтажный… Женщина вдруг рассмеялась. Смех у нее был неприятный. — По истории доклад задали? Одноэтажные дома сто лет назад посносили, кто же теперь вспомнит, кто там жил… — Сто лет? — переспросил Эрвин. — Ну, не сто. Может, восемьдесят. Я точно не знаю. Странный ты какой-то… Иди-ка отсюда, пока полицию не позвала. Бродяжка. Эрвин не стал спорить. Он прошел метров двести и остановился, задумался: куда теперь? Леви нигде не видно было, а сам вернуться в логово он не мог. Здесь же… Подумав еще немного, он двинулся в северную часть деревни — туда, где была церковь и кладбище. Кладбище не изменилось. В детстве Эрвин с друзьями ходил сюда собирать землянику. Слаще ягод нигде не было. Теперь он тоже не удержался и сорвал ягодку, но вкуса не почувствовал. На могилу матери отец водил его каждый год, и Эрвин отыскал ее среди покрывшихся мхом и заросших травой плит. Рядом он нашел еще плиту: «Здесь лежит Эбенезер Смит» — и годы жизни. Эрвин сел прямо на траву и зарыдал. Уже темнело, становилось прохладно. Он не знал, что теперь делать, куда идти и к кому обращаться за помощью… — Опять сырость разводишь, — послышался вдруг знакомый голос. — На, ягодок поешь. Легче будет. Леви сел рядом с ним, и Эрвин машинально проглотил предложенные ягоды. — С-скажи, — спросил Эрвин, все еще плача, — ты знал? Что так будет? Что отца больше нет, что все пропало? — Ну… — Леви потер рог. — Точно не знал. По-разному бывает. Раз обратно не пускает, значит тебя похоронили. — Так я мертвый? — Ну, для твоей деревни, да. Был Эрвин, нет Эрвина. — Лицо у Леви было совершенно взрослое и серьезное. — Они, наверное, решили, что тебя грозой убило или еще что… И похоронили. Он вдруг подобрал с земли ветку и указал на плиту рядом с отцовской. Эрвин с трудом разобрал надпись: «Эрвин Смит». — Но… — начал он и осекся. Леви встал и потянул его за ворот. — Пойдем домой. Мать баурсаков обещала наделать. Пошли. Эрвин вытер слезы, глубоко вздохнул и поднялся на ноги. Когда они подошли к лесу, было уже совсем темно.