калейдоскоп потерянных и убитых

ты — моя последняя причина, когда я стою на краю обрыва.

      Кружащиеся в полёте снежинки напоминают спускающихся с неба крылатых нимф. Ножками плавно опускаются на землю, взмахивают тоненькими ручками и призывают непроглядную пургу. Пыльца быстро распространяется вокруг, превращая мир в сплошь белую картину. Кожа становится синей и холодной. Планета становится синей и холодной.       Время на мгновение замирает. Вместе с остальными звуками природы.       Внимание приковывает ночное небо над больной головой.       Звёзды, в виде перерожденных душ сломавшихся и утопившихся людей, блестят, как ни в чем не бывало. Маленькие, беззащитные и одинокие, они мысленно просят прощения у тех, кто остался внизу и наблюдает за ними, роняя горячие слезы. Они питаются тихими лесными разговорами затерявшихся путников. Зачаровывают красотой, уносят далеко-далеко, не думая и возвращать обратно.       Луна, как ведьма с кристальным посохом и длинной прозрачной мантией, не забывает присматривать за собственными детьми и оберегать их от возможной опасности. Вечно блюдит за каждым действием и не стесняется подглядывать в чужие незапертые окна. Зелья не варит и колдовством не занимается. Посох лишь в крайнем случае использует и мантию снимает, когда солнце восходит.       Но быть самой прекрасной на ночном небосводе не перестает.       Морозный ветер продолжает гулять сквозь голые деревья и пустые дома. Кусает, цепляется, не отпускает за открывшийся участок. Слипшиеся, будто клеем ресницы, заторможено моргают, забывая о заложенной в мозг функции. Кровь ощутимо разгоняется по суставам, пытаясь восстановить жизненную энергию внутри давно омертвевшего тела. Новые галактические гематомы, фиалковые синяки, рубиновые незажившие раны и шрамы отдают ноющей неприятной болью, к которой успели привыкнуть за двадцать с лишним лет. Рядом со сломанными легкими гудит паровоз-сердце, отдающий невыполнимые, неуслышанные кем или чем-либо приказы. Приказы эти глушат и закапывают на глубине сознания вместе с бесполезными эмоциями. Вытаскивают и пробуждают только в момент настоящего отчаяния и нетерпения. Только в момент, когда лезвие касается очередного нетронутого места и слезы-бриллианты бегут по щекам.       Замерзшее небольшое озеро, окруженное лесом, отражает свет луны и мерцание звезд. Нет, совсем не так. Отражает мерцание неспасенных душ и свет старой колдуньи. О нем можно узнать по одной единственной причине: тысяча самоубийств, тысяча «случайно» погибших подростков, тысяча не достигших совершеннолетия и не закончивших старшую школу. Тысяча выкопанных ямок и установленных деревянных крестов.       Достаточно символичное убежище для того, кто с жизнью каждую секунду играется и не решается, в конце-концов, покончить с ней. Кто о нормах этикета и морали давно забыл, переключившись на воспевание песен Сатане и поклонение его предубеждениям.       Если бы перед Чонгуком встал выбор: мир живых или мир мертвых, он бы, пожалуй, не колеблясь выбрал второй вариант. С призраками найти общий язык проще, чем с людьми. Хотя бы потому, что те всегда молчаливы и грустны. Для них больше не существует домашнего тепла, приятных впечатлений, ярких и восторженных улыбок, любимого занятия или радостных встреч. Так же, как и для Чонгука. Ничего, кроме туманного прошлого и бессмысленного времяпровождения. Ничего, кроме утраченной способности находиться в рамках реальности и медленного гниения бестелесного духа.       Да, такое случается на самом деле.       Ты вроде бы здесь. Весь такой здоровый и настоящий. С вздымающейся грудью, с растрепанными волосами, стучащими от холода зубами, засохшей кровью на губах, дрожащими пальцами и стеклянным взглядом, блуждающим в совершенно другом пространстве.       Но это только кажется. Со стороны неопытного и невнимательного.       Присмотрись, и увидишь нечто более пугающее: человека, чье тело продолжает жить, организм функционировать, а запертая невидимая душа умирает. Все внутри сознания умирает и отказывается всплывать на поверхность. То, что похоронено не вернуть обратно.       Такое случается, да.       — Что вы здесь делаете? — голос похож на шелест осенних листьев: тихий, бесцветный, мягкий. Хочется записать его на плеер и прокручивать перед сном. Или, когда дождь барабанит по стеклам и свет вырубают в квартире. Под такой голос быстро засыпают. Идеально для страдающих от бессонницы. Идеально для Чон Чонгука.       Хрустит снег под чужими ботинками. Приближается невысокая тень. Мерцание звезд тускнеет, колдунья прячется за серым облаком. Тело пробивает волна дрожи.       Перед глазами возникают синие, небрежно уложенные под красной вязаной шапкой волосы. Пухлые щеки горят от зимнего румянца. Черные зрачки равнодушно оглядывают одежду и возвращаются к неестественно-бледному лицу.       — Жду, — раздается хрипло в ответ. Поза не меняется: руки и ноги растопырены, спина прижата ко льду. Голый затылок от отморожения спасает колючий бордовый шарф.       — И чего? — шелест листьев не прекращается. Сдвигается, правда, немного в другое направление. Незнакомец оказывается уже сбоку, позволяя и дальше любоваться небом. Руки спрятаны в карманах серебристой куртки. Прямо-таки маленький диско-шар.       — Момента.       — Чтобы? — явно неугомонный диско-шар.       — Провалиться на дно и утонуть.       — Знаете, это же не так работает, — тон становится серьезнее, принимает заинтересованные нотки. Из кармана вытаскивают недоеденный манговый чокопай. Шуршит обёртка, чавкают пересохшие от ветра губы. Стряхивают снег с ботинок. — Во-первых, вы нарушаете многовековую традицию, — чавк, чавк, диско-шар с красной шапочкой опускается рядом, возле ног, — все самоубийства совершаются ровно в полночь, примерно в двенадцатых-тринадцатых числах любого месяца. Во-вторых, — зеленая порванная обёртка летит куда-то назад, — лёд разбить очень сложно. Нужно брать собой топор или еще что-нибудь. Да и… разве вы не стары для подобного? — тактичности — ноль. Здравомыслия и инстинкта самосохранения тоже.       — Возможно, — пар клубком выходит из еле шевелившегося рта. Начинает покалывать поясница. В штанах спрятана предсмертная пачка яблочных сигарет.       — Сколько вам? — нос прячется в воротник куртки. Синяя челка спадает на полуоткрытые глаза, цвет которых до сих пор неразличим.       — Слишком много для этого города.       — Скажите.       — Двадцать один.       — Мне семнадцать, — апатично вздыхают, — и да, действительно слишком много. Вас не примет оно, — указательный палец тычет в озеро под ногами. — Лучше просто спейтесь или поезжайте в другой город.       Чонгук не слушает. Его начинает потихоньку угнетать этот затянувшийся диалог. Он все-таки приподнимается скрестив ноги и достает помятую пачку Роузмэнс Роялс. В современном обществе можно найти кучу способов для незаметного самоповреждения. Чонгук выбор сделал еще на свое совершеннолетие. Первая затяжка, первое головокружение, яблочный привкус на языке и долгожданная расслабленность после праздничной рутины. Тот день забыть невозможно. Это был шаг в новую побитую жизнь.       С ним делятся перчаткой с дырками у большого и среднего пальца. Он молча принимает ее, ибо руки окоченели настолько, что еле сигарету держат. Перчатка, что неудивительно, мала, но если постараться, — Чонгук очень старается — можно натянуть до самого запястья.       Щелк зажигалки, приятная горечь оседающая на обветренных губах и довольная полуулыбка.       Двадцать один год. Неужели он и впрямь опоздал? На что было потрачено это время? Куда делись остальные дни и недели?       — Вы не похожи на типичного суицидника, — скрипит куртка, парень натягивает капюшон на шапку и внимательно щурит глаза.       Чонгук до сих пор не поворачивает к нему голову. Боится ослепнуть то ли от куртки, то ли от ядерных волос.       — Я и не пытаюсь им казаться, — плечи дергаются в попытке согреться. Он соврал, сказав что пришел утопиться. Не выдержал бы температуру воды, постарался бы выбраться или найти иной способ.       Ах да. Иной способ он ищет уже на протяжении трех месяцев. Результаты пока оставляют желать лучшего. В принципе, как и сам его вид. Ходячий мертвец — не иначе.       — Значит, вы просто пришли полежать на озере? Проклятом озере, о котором все знают? — любопытно, а выключатель от этого шара имеется?       — Пришел, полежал, посмотрел на звезды, пообщался с Йети, выпил последнюю банку вишневой фанты и встретил Коралину Джонс. Неплохое ночное путешествие вышло, да?       — Коралина… та, которая из страны кошмаров? Со страшной мамой с пуговками вместо глаз? — бла, бла, бла. Как много слов. Чонгук тушит сигарету и скорее встает, посильнее укутываясь в потертое серое пальто. Мимо пролетает белая сова. Ветер завывает на заднем фоне.       — Да. Вот прям сейчас стоит передо мной и болтает, — собеседник вдруг затихает, недовольно фыркнув. — Вы похожи, даже слишком.       — Не понимаю чем.       — Пересмотри мультик и поймешь.       — Скажите ваше имя, — перед тем, как совсем исчезнуть из вида, слышит позади Чонгук. Приходится собраться с мыслями и прочистить горло.       — Вайборн Ловат.       — Понятно, — снова этот грустный вздох, — я Тэхён. Не забудьте потом вернуть перчатку. Она мамина.       — Обязательно.