калейдоскоп потерянных и убитых

быть безумным в безумном мире — это не безумие, это нормальность.

      Ким Тэхён часто думал о смерти. В свои семнадцать с хвостиком лет он мог трижды за день подумать о том, как, и при каких обстоятельствах его костлявая и жалкая душа покинет тело. Ему хотелось верить, что в один прекрасный солнечный день он столкнется в поединке с оборотнем и не сможет победить, пав смертью героя. Либо это могла быть встреча с древним проснувшимся спустя сто лет вампиром, который, разумеется, сильно проголодается и нападет на него из-за глупого любопытства пойти и прогуляться в лесу среди ночи. Похищение инопланетянами тоже может послужить для него причиной неожиданного ухода в царство мертвых. Подобные мысли разгоняли бесконечную скуку и пробуждали в нем неистовое желание поскорее уехать из города и отправиться на поиски безумных и опасных приключений. Тэхён знал, что смерть, уготованная ему судьбой, не окажется простой и быстрой.       Он был рожден для другой миссии.       Он совсем не похож на тех покоренных белоснежных ангелов, утонувших под толстой коркой льда. Красные пятна от крыльев до сих пор виднеются при дневном свете, а светящиеся овальные нимбы затеряны где-то под высокими сугробами.       Он не собирается самовольно лишать себя жизни. На это у него просто недостаточно силы воли. Единственный раз, когда хватило храбрости поднять канцелярский ножик и провести лезвием по выпирающей ключице, произошел только потому, что на телефон пришло уведомление о новом очередном самоубийстве на проклятом озере.       Два слова — одно имя.       Восемь букв — восемь несильных порезов.       В голове гудел звенящий, словно маленький колокольчик голос: «Завтра мне восемнадцать, Тэ-Тэ! Завтра я стану, наконец, старше и ты сможешь звать меня хеном! Только подожди до утра, пожалуйста!»       Подождал. Торт приготовил — любимый его, с фисташковой начинкой. Свечки дурацкие. Шампанское детское, чтоб потом получить по башке от недовольства. И ту куртку серебристую, о которой он не переставал без умолку болтать.       Да, такое случается, на самом деле.       Тебе кажется, словно мир вокруг тебя защищен непробиваемой каменной стеной, и плохим людям обойти её не получится. Ты дорожишь мимолетным счастьем, улыбками родных, искренне наслаждаешься дарами земли.       Но присмотрись, и поймешь важную деталь: пока все вокруг сохраняют нормальность и обыкновенность, ты постепенно сходишь с ума и прощаешься с трезвым рассудком. Твои взгляды не принимают всерьез, тебя перестают слушать и пытаться понять.       Где эта грань между реальным и поддельным безумством?       Где эта грань между реальным и поддельным миром?       Реален ли тот, что у нас в голове или тот, что окружает?       Вернемся к началу: тема смерти. Чтобы познакомиться с Ким Тэхёном и влиться в его близкий круг общения, вам необходимо запомнить несколько вещей:       он часто рассуждает вслух о своих похоронах.       не любит детей и черно-белые телевизионные программы.       закупается коробками мангового чокопая и часто прогуливает уроки в школьном мед. кабинете на первом этаже.       нелегально продает лекарства и дядину травку.       обожает girl in red и имеет тайную симпатию к Эндрю Гарфилду.       ненавидит одинаковые носки и свой натуральный цвет волос.       записывает цитаты из дорам в мамину телефонную книжечку и никогда не моет посуду — запах моющего средства его отталкивает.       Родители Тэхёна всегда называли его: мальчиком солнечной системы. Они вместе с сыном любили думать о том, что он — не такой как остальные. Отдельная планета. Отдельная галактика.       И эта отдельная галактика, прямо сейчас, с открытом ртом застывает на пороге неосвещенного школьного мед. кабинета. На часах: пол седьмого. Никто так рано не приходит в школу. Даже грозный директор Мин.       Никто кроме Тэхёна и… вот этого непонятного безобразия посреди просторной комнатки с закрытыми шторками и еле мигающей настольной лампы в углу.       — Блять, за что я так не понравился Богу? — выходит плевком с вымученной ухмылкой. Глаза — две глубокие морские бездны — блестят. Рот кривится от боли. Учащенное сердцебиение слышно за километр. — Второй раз подряд не могу покончить с этим.       Тэхён задумчиво хмурит брови, заходит внутрь и снимает шапку с курткой. Первое, что приходит на ум: действительно, чем ты ему не понравился? Второе: идиот, надо было прийти раньше. Третье: придётся мыть полы.       — Не поможешь найти бинт с баночкой хлоргексидина? — щеки страшно бледнеют с синими губами. На пиджаке недешевого покроя поблескивают алые пятна. Кровь сочится из раны, судя по всему, недолго. Надрез — не смертельный и удивительно аккуратный. Делали не дрогнув мускулом. Точно выбирали предмет и место.       Четвертое, что приходит на ум: лучше бы утопился тогда в озере.       Тэхён молча кивает и достает обязательные для обрабатывания надрезов препараты. Приходится подтолкнуть этого недоумка к кушетке, посадить его нерасторопную тушу на нее и присесть на корточки, чтобы было удобнее бинтовать руку.       — Ты школьный врач? — прилетает слегка пораженным тоном, а за ним негромкое шипение от боли.       — Мне семнадцать, забыли?       — Тогда, как…       — Мой отец здесь работает. Я иногда прихожу сюда перед уроками. Стаскиваю парочку «супер Марио», «мабсутона», «мастулона», ну вы поняли, и потом продаю уличным наркошам, — не стоило рассказывать. Совсем. Тэхён жалеет сразу же, но старается отогнать тревогу. Почему-то он уверен, что этому сумасшедшему мазохисту можно доверять.       Перевязка заканчивается. Тэхён поднимается и недовольно осматривает пол. В помещение уже светло, горят две лампочки и утренние лучи пробиваются сквозь шторы. Фиолетовая толстовка, спортивные серые штаны, растрепанные после шапки синие волосы. Тэхён вспоминает о припрятанном коньяке в кабинете геометрии. Поможет согреться.       — Думаешь, меня примут на работу после такого? — морские волны вспыхивают в зрачках напротив.       — Директор Мин Юнги в прошлом месяце чуть не повесился в собственном кабинете. Его спас мой отец и Ким Сокджин — учитель географии. Тут каждый рано или поздно не выдерживает и выпадает из своей орбиты. Ничего нового вы ему не покажете, — садится рядом, откидываясь спиной на мягкую поверхность. Не получается долго смотреть в эти глаза. — Что за работа?       — Новый учитель истории.       Пятая мысль: тебе бы больше подошел ловец ночных сновидений или укротитель страшных морских чудовищ.       — Отстойно, — пальцы лениво перебирают пряди, — её же никто не любит.       — Я люблю.       — Конечно. Вы же оттуда, — подбородком кивает в потолок, намекая на бескрайнее небо за ним, — у меня есть теория касательно вашего появления. Послушаете?       Положительный кивок и разворот в пол оборота для лучшего вида.       — Вам стало скучно находиться среди звёзд и вы спустились к нам. Застали, правда, не самый лучший период: массовые самоубийства, таинственный город на краю планеты, незнакомый вам человеческий язык и традиции. Пришлось как-то абстрагироваться к местности. Вот вы и решили стать одним из нас, — скребет ногтями сухую кожу под толстовкой и невинно улыбается. А что? Похоже на чистую правду. — Хотите коньяка принесу? — хлоп, хлоп пушистыми ресницами с нерастаявшими снежинками на концах.       — Первое правило: не пить с учениками, — в ответ что-то неразборчиво бурчат. — Мне понравилась твоя теория и спасибо за помощь.       — Обращайтесь.       — До кабинета не проводишь?       — Уверен, сами разберётесь.       — Ладненько, — пиджак снимают и осторожно вешают на изгиб локтя. Угольные волосы собраны на затылке в милый хвостик. — Встретимся тогда на третьем или четвертом уроке. Гудбай.       Тэхён провожает взглядом, слезает на пол и обнимает плечи.       Он забыл попросить перчатку.       И сказать о том, что у незнакомца невероятные глаза тоже.