Как тебя покорить?...

Пьяные люди. Не выносит он их, и сейчас, сидя в такси с этой кудрявой тушкой, Ваня был недоволен всем. Нахер поехал с ним? Нахер не остался дома? Нахер сидел и ждал его в клубе? Нахер это все? Такси ехало, а сердце Вани всё никак не могло успокоиться. Потому что на его коленках мило посапывал Серёжа, обняв ноги. Его кудряшки распластались, и Ваня тихо поглаживал их, пытаясь успокоиться. Ночь. За окном пролетали витрины магазинов, и уже точно было за полночь, если не больше. Как только они доехали до квартиры Серёжи, то быстро расплатившись, он поплелся в подъезд. — Ваня… Я хочу обратно… Тусить! Юхуу! — заорал на всю улицу, и чуть не упал, но Ваня ловко перехватил его. — Так блять! Успокойся! Иначе выкину тебя здесь! Вот же кучерявая… Зашли в лифт, и Серёжа тихо прикрыл глаза. — Ну и зачем забрал меня? Я мог сам добраться… — сонный голос в районе груди, и двери лифта открываются. — Конечно. А потом мне бы пришлось вытаскивать тебя из какой-то задницы… Ключи доставай давай, — обратился он к нему, и тот послушно открыл дверь. Как только они зашли, то Серёжа отлип от парня и сел на пол, прямо возле двери. — И что? Не надо тебе за мной таскаться, — пьяно надул губы и скрестил руки на груди. Как только Ваня снял обувь, то сел напротив него. Этот парень удивляет его постоянно. Что творится у него в голове? О чем он постоянно думает, что каждый раз выдает такое? — Бросить тебя? Чтобы тебя потом избили где-нибудь? — он смотрел на него, а тот с опущенной головой даже не шевельнулся. — Да похуй, — шепот слетел с губ, а Ваня расширил глаза. Как это. Похуй? Чего?! — Даже если меня изобьют! Это не касается тебя! Если избили, значит заслуженно! Значит так надо! Значит я не достоин просто находиться здесь! Внезапно Сережа поднял голову, и глаза были наполнены прозрачной водой, которая стала тихо стекать по щекам. Лицо исказилось в гримасе боли и отвращения. И это отвращение к себе. — Что?.. — Ваня смотрит, на то, как тот начинает рыдать, и от веселого Пешкова не осталось и следа. — Я урод. Ты вообще видишь какой я противный? Видишь, как все меня ненавидят? Как всем я противен? Разве ты не хочешь сейчас послать меня? Не хочешь ударить?! — он кричал в лицо, пытаясь что-то донести, а Ваня в шоке. Истерика началась так быстро, что к ней не был готов никто. Да и кто может быть к такому готов… — Я просто ничтожество… Если бы ты знал, как я себя ненавижу, как не могу смотреть в отражение зеркала… Именно поэтому у меня нет друзей. Это я виноват. С таким, как я, никто и никогда не захочет общаться… Только пить со мной можно, и всё… — он ревел, и всхлипы были такие громкие, что казалось, Ваня оглохнет. Ваня не знает, что делать. Он не сталкивался с истериками. Он не сталкивался с людьми, а тут Серёжа с явной проблемой. Проблемой принятия себя… — Почему ты возишься со мной?! Скажи! Зачем вот тебе надо было за мной идти! Я же… Я же не просил! Ты был единственный, кто по-настоящему заставил меня ощутить, что такое радость и любовь… Но я вдруг вспомнил, что не достоин тебя… — он рыдал. Рыдал так, что держался руками за волосы и рвал их, пока Ваня решительно не схватил их, и, сжав ладони, заставил отпустить кудри. — Не жалей меня… Не целуй, если не хочешь, я не заставляю, я прекрасно пойму, если после всего этого ты больше не захочешь общаться со мной… — всхлипы стали тише, но он дрожал, обмякая в руках Вани. Тот держал руки и постепенно опускал вниз, чтоб тот не стал что-то ещё драть. — Серёж, ты сейчас серьезно?! Ты на серьезных щах мне говоришь, что не достоин дружбы?! Блять! — теперь Ваня хотел кричать, чтобы тот услышал всё. Всё, что он скажет, чистая правда. И всё, что он скажет, это то, что Серёжа достоин самого лучшего. — Ты! Кучерявая мразота! Из-за которой у меня была паническая атака, а потом я перестал бояться! Ты избавил меня от этого! Я перестал глупо бояться остальных, думая, что каждый человек это очередной долбаёб, который хочет меня убить, а ты просто взял и вычеркнул его! — он подсел ближе, хватая лицо ладонями, заставляя заплаканные глаза смотреть на него — Ты, сам того не замечая, снял с меня маску! Я перестал в ней ходить только из-за тебя! Ведь это мой щит, и от него отказаться было труднее, но из-за тебя весь мой страх испарился! — его глаза бегали, и он стал дышать чаще, чтобы говорить чётче. — Какое ничтожество?! Кто тебе такое сказал?! Ты, блять, помог мне! Ты вылечил меня! И думаешь, что не достоин дружбы?! Блять, нет! Я стал твоим другом и буду им! Хочешь ты того или нет, ведь я благодарен тебе, очень сильно! — он стал стирать большим пальцем слезы со щек, смотря, как тот завороженно следит, за движением его губ. — Прекрати, пожалуйста, думать так. Ты самый замечательный человек в моей жизни. Ты правда не видишь этого?.. Значит я сделаю так, чтобы ты увидел это, — он сбавил тон и тихо дышал, пытаясь отдышаться. Эмоции лились изо всех щелей. Он не знал куда деть руки, куда смотреть, но смотрел в шоколадки, которые не моргали. Которые впитывали всё. — Вань… Вань, прости меня! — он снова разрыдался, прильнул к его груди. Содрогался в каждом вздохе, хватаясь за худи парня, а тот подвинулся ближе и заключил в объятия. Гладил по спине, ни о чем не думал, ведь перед ним кудряшка плачет. — Поплачь и вылей всю дурь с головы… Так и сидели они в прихожей, оба с больными головами, оба со слезами, оба с открытыми дверями, из которых вываливались скелеты. Но сейчас стало так легко. Так легко потому, что шкафы были опустошены. Теперь их можно было выкинуть и не скрывать что-то друг от друга. Теперь они будто голые. Будто так и должно быть. Сережа успокоился, но даже не думал отстраняться. Перевернувшись на спину, лег на коленки, закрывая глаза. — Не уходи, посиди ещё, — он зарылся головой в его живот, и Ваня улыбнулся, прислонившись к стене и продолжая перебирать кудряшки. — Куда я денусь? Лежи уже, кудряшка. Теперь стало тепло. Теперь хорошо. Вот так. Когда у обоих на душе стало пусто. Когда цветет сакура, мы обязательно хотим посмотреть на эти нежно-розовые лепестки, и то, как они опадают, разлетаясь на ветру… Так и сейчас, их проблемы, казалось, разлетались, как лепестки сакуры. Так же красиво и легко. *** Спина болела. Голова тоже. Тяжесть в коленках, и Ваня не помнит пока ничего. Буквально секунда, и воспоминания взрываются в голове, расщепляя мозг. — Бляя… — он хотел поднять руку, но ощутил под ней мягкость, а когда посмотрел, то умиленно улыбнулся. — Ты ж кудряшка моя… На нем спал Серёжа. А на Серёже было одеяло, которое красиво лежало на теле. Ну как красиво, достаточно просто, но при этом будто так и надо. Правильно, что Серёжа спит на его коленках, а они уже затекли, и Ваня не чувствует ног? Да. Правильно ли, что Серёжа обнимает его, мило морща лицо? Да. А что теперь делать? Как его разбудить? Сколько времени? Сегодня… Школа! Ваня понял, что сегодня они не пойдут в школу, и физрук точно даст ему пиздюлей, но проблемы медленно уходили на второй план, ведь первый план просыпался, зевая вставал с колен, сонно смотря на парня. — Доброе утро?.. — сонно задал вопрос. — Да, доброе, — Ваня наконец согнул ногу блаженно вздыхая. Серёжа, видя это, понял, что спал на нем всю ночь. — Прости! — в глазах появилась снова то самое отвращение к себе. И Ваня это заметил, быстро хватая его лицо в ладони. Настал черёд Вани спасать Пешкова, и он отлично справится с этим. По крайней мере, постарается спасти его. — Сережа! Ты не виноват! Даже не думай просить прощения, понял? — упорно смотрел в глаза, пытаясь высчитать всё, о чем думал Пешков. — Да… — выдохнул он, расслабляясь. Ваня тоже расслабился. Руки не убрал, потому что кожа показалась такой мягкой и гладкой, будто создана из лепестков орхидеи… Будто… — Вань, поцелуй меня, пожалуйста, — шепот из губ Серёжи, а у Вани что-то щёлкает. Он тихо наклоняется и прикасается губами, мягко обволакивая. Теперь тепло. Теперь стоит правда задуматься. Что ты чувствуешь, когда его губы подстраиваются под твой ритм? Что ты чувствуешь, когда его руки обхватывают твое тело, поглаживая его? Что ты чувствуешь, когда с напором прислоняешь его к стене? Ответ только один.

Цветы, которые распускаются весной. Цветы, которые одним своим видом, дают понять, что красота это временно. Красота, это то, чем ты сияешь, ведь свету свойственно угасать

.