В этой весне нет тепла.

pov Yeonjun       Женщина положила трубку и дала волю слезам, которых накопилось уж очень много для двухминутного диалога. Во мне это вызвало лишь волну раздражения, плакать из-за такой мелкой ерунды — чуждо для меня, так всегда было и навсегда останется. Всего-лишь звонок сынишке в психушку, какая жалость.       — Я выполнила свою часть сделки, теперь ты отпустишь его?       Я усмехнулся, заливаясь почти истерическим смехом, до того забавной была наивность этой дамочки, что аж жаль разочаровывать. Как две капли воды, всё в ней напоминало о Бомгю, та же мимика, то же простодушие, те же презренные слёзы. Желание стрельнуть ей в голову прямо сейчас было так велико, так тяжко сдержать порывы своих эмоций и тёмных потаённых желаний. Ах, а как же красиво разлетелась бы её кровь по стенам и мебели, моей одежде и может даже лицу. Услада для глаз, произведение искусства и не менее того. Только вот окончательная цель выше и важнее минутного азарта, а шанс дан всего один, так глупо упустить его у меня нет никакого права.       — Нет, милая, — я подошёл ближе, склонившись к самому её лицу, заглянул глубоко в глаза, словно видел её насквозь — отчасти так и было, — Это не всё, что ты обещала сделать? Или старческая память не позволяет запоминать всех данных обещаний. Встреча.       Она отвернулась, скрывая явную неприязнь, но мне это даже нравилось. Да, ненавидь меня так же как твой никчёмный мальчишка, которого ты вырастила тряпкой, ничуть не лучше самой себя. Ненависть всегда казалась мне превыше восхищений, нравилось вызывать в людях страх к своей персоне, нравилось заслуживать этим способом уважения. Даже не верилось, что однажды я позволил себе стать столь же слабым, как вся его семейка, стать таким же паршивым бесхребетным ради него самого. Ради него я был готов положить мир, но сколько же счастья и удовлетворения во мне вызывало избавление от этой примерзкой привязанности, ведь теперь и его семью, и его самого, и весь мир, положу ради своей цели. Обществом движет ненависть — это неизменный факт. Любовь и тепло — собачья чушь, привязанность — сильнейшее проявление слабости. Один раз мне удалось в этом убедиться, но повторять ошибок больше себе не позволю.       — Завтра мы поедем навестить твою горячо обожаемую тряпочку.       — Не смей говорить так о моём сыне, — она меня перебила. Я хмыкнул, не медля влепил ей смачную пощёчину, так что звук от неё эхом отразился от стен полупустого кабинета, на щеке образовался ярко-красный след, чётко повторяющий форму моей ладони.       — Я буду говорить так о твоём сыне, я имею на это право. Уж я то слишком хорошо знаю какой он на самом деле. Хочешь расскажу как блядски он стонал, как прогибался подо мной в постели, умолял быть с ним грубым и ни за что не останавливаться? — она исподлобья оглядела меня, видимо надеясь создать устрашающий вид, но, по праве говоря, больше напомнила маленькую злую собачку, — В общем, не будем о грустном. Завтра поедем, проведаем, так уж и быть, дам вам время побыть вдвоём, но потом ты оставишь нас. Можешь быть свободна, сбежать даже не надейся, я всё равно найду тебя. Но учти, что если попробуешь спрятаться или свяжешься с полицией, я застрелю тебя собственным нажатием на курок, прямо на том же месте, где найду.       Она кивнула и покинула кабинет, даже не удосужевшись одарить меня словами прощания. После этого разговора в очередной раз я убедился, что до идеального правильно выстроил план своих действий. Бояться, что она попробует обратиться хоть куда-то за помощью, не приходилось — эта дамочка слишком труслива для этого, за сохранность здоровья своей семьи печётся явно больше, чем за собственную. Хотя на деле, в моих руках не так много власти, но вызывать в других людях страх и уважение — один из главных талантов, которыми я наделён, уж спасибо за это папочке. flashback       Я плакал, настолько сильно, что задыхался и заикался. Слёзы давным давно закончились, глаза уже высохли, но эмоции били ключём и никак не прекращались, сколько бы стараний не было мною приложено, остановить всё это не получалось. Отец долго и терпеливо просто смотрел на меня и мою истерику, пока, видимо, ему просто не надоело это зрелище. Он медленно подошёл ко мне и присел на корточки, чтобы наши лица были на одном уровне. Его мудрые глаза изучали меня и моё лицо около минуты, как вдруг его ладонь приземлилась мне на щёку, да с такой силой, что в ушах зазвенело и совсем ничего не было слышно. Спустя несколько мгновений после этого, когда первичное впечатление от пощёчины прошло, место удара словно вспыхнуло, как от ожога кипятком. Можно было бы сказать, что за всю свою семилетнюю жизнь, я не ощущал ничего более болезненного и буду помнить именно эту оплеуху до самой своей смерти. Вот только далеко не первый раз это было, и если сравнивать, то в моей памяти отложились наказания и похуже. Скоро звон в ушал постепенно затих, отец схватил меня за лицо, грубо давя своими пальцами на скулы, и строго глянул в мои глаза. В такие моменты хочешь или нет не важно, ты всё равно успокоишься и замолчишь, то-ли от страха, то-ли от внезапности действия.       — Я не потерплю в своём доме бесхарактерных людей. Впредь, прежде, чем показать своё безволие, — намекнул на слёзы, — вспоминай свою фамилию, вспоминай, что за каждую слабость приходится расплачиваться. И чем сильнее ты позволил себе обмягчать, тем дороже придётся платить. Ты понял меня?       Я ответил согласием и он отпустил меня. Убежав к себе в спальню, я с головой укутался одеялом и расплакался ещё сильнее, но теперь абсолютно беззвучно, лишний раз даже не хлюпая носом. С тумбочки возле кровати на меня смотрели отец и мачеха, они величаво называли это "семейным фото", заставляли меня держать её в комнате, с усердием создавая видимость того, что мы такая же обычная семья, как и все другие вокруг. Но почему тогда только я один замечаю, что все мы ненавидим друг друга, словно злейшие враги, которых заставили сосуществовать вместе в одном пространстве? Почему отец изменил мачехе, если он её любит, зачем он забрал меня от мамы и не даёт мне с ней связаться? Мы все были бы счастливее, не будь меня в этом доме, он сам так сказал, однажды, когда рассказал про маму.

***

      — Отец, почему вы не любите меня? — спросил я однажды за завтраком. В этот момент брови мачехи подлетели до самого космоса, а глаза заполнились таким великим гневом, что казалось её голова вот-вот взорвётся. Отец же, напротив, сохранял своё спокойствие и холодность рассудка, никогда я не видел, чтобы он поддавался каким-либо эмоциям, ведь даже если поднимал на меня руку, всегда сохранял одно и тоже выражение лица и спокойный голос.       — Скажи, Ёнджун, чем ты заслужил родительскую любовь?       — Но... разве родители не должны любить своих детей безусловно? Просто за то, что они есть, ведь в них течёт их кровь?       — Ты прав, — он кивнул, немного улыбнувшись одними только глазами, — родных детей, возможно, — отец выдержал паузу, рассматривая в этот момент моё лицо, то как на нём быстро сменялись эмоции от нейтральной, до огромного смущения и непонимания, в моей мимике читалось много немых вопросов, — а ты всего-лишь сын шлюхи, я забрал тебя к нам, чтобы дать путь в жизнь и воспитать достойного человека, чтобы ты ни в чем не нуждался и рос в полной, обеспеченой семье. Ты выражаешь благодарность такими вопросами?       Я не сразу поверил в сказанное, замолчал и до конца дня больше так и не заговорил ни с кем из семьи, переваривая полученную информацию, смиряясь с ней и принимая её. Вообще-то, было очень интересно узнать подробности, но отец ни за что не рассказал бы всё целиком, нашёл кучу причин почему, но не сказал бы. И единственная надежда, которая мне остаётся — мачеха, хотя тогда я ещё называл её мамой. Тёплых чувств никогда у меня не было к ней, я не боялся её, но часто испытывал раздражение, порой сам не понимал почему. Но, кажется, у нас это было взаимно, она точно ненавидела меня, но зато сейчас мне была известна причина и это, действительно, многое объясняло.       Я тихонько постучался в чужую спальню, к счастью, мачеха ещё не спала. Она сидела у своего туалетного столика и приводила себя в порядок перед сном, будто что-то могло помочь исправить эту рожу.       — Не спишь ещё? Что тебе нужно?       — Можно зайти? — после разрешения, я прошёл вперёд и присел на свободный стул, — Расскажи о моей родной маме.       — Я твоя родная мама, глупый, — лицо этой женщины украсила мерзкая лживая улыбка, будто она действительно относится ко мне хорошо, — Может и не мною ты был рождён, но я всю твою жизнь растила тебя как своего родного сына. Так ведь?       Я осмотрел её, оценивая уровень умения врать и, как выяснилось, он был на нуле, либо специально строила из себя плохую актрису, надеясь, что мне будет больно или хотя бы неприятно от её поведения. Проигнорировав глупое высказывание, я лишь повторил просьбу, из-за чего лицо мачехи помрачнело, она сжала ладони в кулаки до побеления костяшек и тут же расжала, пытаясь успокоиться.       — Ладно. Если коротко, то твой отец однажды подцепил в клубе какую-то малолетку. Хотелось ему, значит, расслабиться и отдохнуть после тяжёлого рабочего дня, пф, — мачеха до сих пор не отпустила эту ситуацию, до сих пор держала обиду на отца, что было очевидно по всем проявлениям её мимики, жестикуляции и голосу, — Да так эта шалава запала ему в душу, что ещё пару лет он бегал к ней у меня за спиной. Пока она ему не заявила, что беременна и аборт делать ни за что не станет. Тут уже пришлось поделиться всем со мной и решение забрать ребёнка себе было обоюдным. Пришлось конечно помотаться по судам, чтобы доказать, что она не сможет растить ребёнка сама. Но и не очень то он ей нужен был, раз она до сих пор ни разу не соизволила придти к тебе.       — Почему ты называешь её так?       — Шалавой? А кто она тогда, если не шалава и шлюха, повелась на богатенького и отдалась ему, даже не позаботившись о предохранении. Мерзкая, маленькая давалка, — хмыкнув и осмотрев меня, мачеха отвернулась к своему зеркалу, чтобы нанести на лицо какой-то крем, — А ты не лучше, я всегда это замечала. Не просто же так говорят, что ребёнку интеллект от матери передаётся. Поэтому ты такой же отвратительный человек, как и она, такой же мелочный и безответственный. Как бы мы не старались с отцом, сделать нормального человека из тебя у нас не выйдет, пока в твоих венах будет течь кровь той малолетки.       — Закрой свой рот, — ни я, ни она не ожидали того, что я позволю себе подобную выходку, но общаясь с ней, невозможно не взорваться, будто она специально старается вывести на эмоции, чтобы потом прикинуться невинной овечкой и заставить меня отдуваться перед отцом, — Заткнись, замолчи. Не говори так о моей маме, тебе просто завидно, что отец полюбил её, а к тебе давно ничего не чувствует, просто ему привычно жить с тобой, а он ни за что не поменяет свой расклад жизни, ты ему удобна. Ты никогда не растила меня как своего родного сына, ты ненавидела меня, ненавидишь и будешь ненавидеть, потому что ты бесчувственная и лживая, ты не заслуживаешь любви отца.       Мачеха кинула в меня первое, что попалось ей в руку — массажную расческу и, пользуясь тем, что я на секунду опешил, пряча руками голову, встала и начала бить меня ладонями куда только могла попасть, это были: плечи, спина, ноги. По сравнению с отцом, она не обладала большой физической силой, но всё же её удары отзывались вспышкой разных неприятных ощущений. Я молчал, свернувшись, лишь бы эти замахи не попали по лицу, но моё бездействие лишь рязвязывало ей руки, она продолжала бить и почти кричать о том, что я всего-лишь сын шлюхи, что ненавидит меня и её, что я не имею права разговаривать с ней в таком тоне. Думаю, если бы она меньше открывала рот, то никто и не узнал бы об этом происшествии, но на её визг прибежал отец и оттащил её от меня, негромко возмущаясь о том, что мы никогда не перестанем мешать ему работать.       — Он позволил себе поднять на меня голос, видите ли ему не понравилось, как я высказалась о его матери, — мачеха тараторила, не давая отцу вставить ни слова, — Я всего-лишь хотела немного поучить его хорошим манерам.       — Ох, дорогая, — она сразу успокаивалась, стоило отцу лишь чуть снизить тон и сделать доброжелательный вид, — Давай я сам разберусь с его воспитанием, тебе уже пора спать. А теперь, — он перевёл на меня свой тёмный, каменный взгляд, — Бегом к себе в комнату, я приду и сам поговорю с тобой о твоей родной матери.       И я ушёл, как послушный пёс, которому лишь строго сказали: "место" и он побежал, прижав хвост, покорно показывая свою преданность хозяину. Всегда, стоило отцу лишь строго глянуть, я делал то, что было сказано, или правильнее будет приказано. Наверное, я боялся его, может быть уважал, ненавидел в какой-то мере, много двояких эмоций он вызывал у меня, сам не всегда понимал каких именно. Почему-то конкретно в этот момент, моя спальня предательски показалась мне самым не уютным, не безопасным и холодным местом в этом мире, потому что сейчас я понимал, что даже она не сможет спасти меня и спрятать, ни одна из этих стен, ни даже одеяло, ничего, я словно совсем один, абсолютно голый, посреди бескрайней ледяной пустыни. Никто не придёт помочь мне, если я сам не смогу этого сделать.       Отец как часы, пришёл ровно через 5 минут, закрыл за собой дверь и повернулся ко мне. В его руке блеснул его любимый кожаный ремень, который был мне уж очень близко знаком. Я недвижимо сидел на своей кровати и сверлил взглядом пол, не имя ровным счётом никакого желания говорить с отцом и смотреть на него.       — Вставай, — продолжал сидеть, изо всех сил игнорируя его, — Будь мужчиной, учись отвечать за свои поступки.       Машинально, я поднялся со своего места и встал перед ним во весь свой небольшой, на тот момент, рост, составляющий всего лишь 145 см. Отец замахнулся ремнём, попав больше по бедру, нежели по заднице, куда целился изначально, я же почти не шелохнулся, лишь сильнее стиснув челюсть до скрежета в зубах. Это не значит, что никаких острых ощущений не было, напротив, боль громыхнула по всему пространству, которое было задето, разливаясь жгучим пламенем ещё сантиметров на пятнадцать вокруг. Он подошёл ближе для своего удобства, осыпая мою нижнюю часть тела ещё несколькими сильными ударами, так что теперь горело всё от поясницы до колен, ведь куда-то конкретно он не старался целиться в порыве ярости, хотя лицо его всё так же украшало лишь безразличие. Разве, что в глубине зрачков можно было бы разглядеть его злость на меня, если бы мои глаза не застелило пеленой слёз, выступивших инстинктивно от ощущения горячей боли. Но это всё ещё было привычно, ведь почти каждый день заканчивался одним и тем же, и терпеть — единственное, что мне оставалось. Я просто молча ждал, пока закончится эта пытка, он наконец успокоиться и уйдёт так и оставив суть конфликта не решённой, как он очень любил делать.       — Всё ещё хочешь узнать о своей матери? Я столько труда и денег вложил в твоё счастье и комфорт и этим ты платишь мне? Глупыми распросами о женщине, которая даже имени твоего, наверняка, не помнит?       — Я всего-лишь хочу узнать о моём происхождении, я ничего не говорил против тебя и мамы. Почему так сложно прости рассказать мне? Почему? — я снова сорвался на крик, вновь дав волю своим слезам, позволив себе ослабнуть, даже зная, что и за это придётся расплатиться физическим наказанием. я ненавидел себя за это, но не знал как себя контролировать в таком состоянии.       — Твоё происхождение — шлюхин сын, доволен? Я жалею, что позволил своему великодушию взять надо мной верх. Жалею, что забрал тебя в семью, — впервые в жизни, мне показались настоящие эмоции отца, без его маски абсолютного холода, — Посмотри сколько проблем из-за твоего появления, из-за того, что ты просто родился. Тебе должно быть стыдно за это. Не будь тебя здесь, мы были бы обычной счастливой семьёй.       — Ну и не нужно было этого делать. Избавьтесь от меня теперь. Я вас ненавижу.       — Это взаимно, — он сказал это и показательно хлопнул за собой дверью, покинув спальню, оставляя меня на едине с моими болью и слабостью.       В ту ночь, я пытался задушить мачеху подушкой. После этого, она стала опасаться и избегать меня, уговорила отца, чтобы все мои приёмы пищи тоже проходили отдельно, лишь бы не пересекаться со мной. Но мне нравилось это, нравилось заставлять её бояться, так что кто тут кого ещё поучил хорошим манерам. Было ещё несколько неудачных попыток навредить ей, но они намеренно не получали успеха, ведь мне просто нравилось так играть с ней. А на следующий учебный год меня закрыли в школе-пансионате для богатеньких маменькиных сынков и дочек, так что больше я никогда её не видел. end flashback end pov Yeonjun