Фургон с оркестром

Йоэнсу. Финляндия. Уже два месяца Покровский не видел ничего кроме адского мороза, грязного окопа и белоснежного бескрайнего леса из которого каждый день прилетала какая-нибудь «шальная» пуля, которая всегда приносила кому-то вечный покой. Солдаты травили анекдоты, что нельзя наугад выстрелить в этот лес, чтобы не попасть в финского снайпера. Особо страдал в данной ситуации командный состав. Три пехотных полка остались практически без командования. Не помогала даже солдатская форма, эти гады умудрялись узнавать командиров даже без петлиц. Последняя атака финнов обернулась для них неудачей, и с тех пор они сидели как крысы в лесах и ничего не предпринимали, так как от снайперов гибло в 10 раз больше советских солдат, чем от массированной танковой атаки. Рано, часа в 4 утра, Покровский проснулся от взрывов. Земля словно переворачивалась вверх ногами, стремясь сбросить с себя столь надоевших ей людишек. Столбы земли, брёвен и металла взмывали вверх на десятки метров. Расположение советской армии было похоже на муравейник. Повсюду сновали солдаты, не обращая внимание на весь этот хаос – артобстрелы уже успели стать надоевшей рутиной, после которой приходилось хоронить своих менее удачливых товарищей, с которыми ты ещё пять минут назад травил анекдоты. Покровский выбежал из блиндажа, на ходу застёгивая ремень. Осмотрев в бинокль линию фронта, он заметил большую группу финских пехотинцев, не меньше полка, подкреплённую немалым количеством танков и бронеавтомобилей, часть из которых явно была некогда советская. - Связного ко мне! - Товарищ комиссар, переоденьтесь. Снайперы они такие. - Потом. Где связной? Через пару минут подбежал молодой паренёк, по лицу которого было сразу видно, что 18, а может быть и 17, ему не было. Эта незаметная деталь сильно бросалась в Владимиру в глаза, возможно потому, что он когда-то сам был таким же. Несмотря на то, всё его лицо было в грязи, на висках явно прослеживалась ранняя седина. - Я здесь, товарищ комиссар. - Слушай, братец. В той землянке, во второй линии окопов, находится комдив. Предупреди его, что финны готовят новое наступление, и это не банальный обстрел, чтоб держать нас в тонусе…. В ушах загудело так, что в этот момент Покровский с удовольствием бы их себе отрезал. Он поспешил заткнуть уши руками, но гул от этого не прекращался, а голова раскалывалась словно по ней лупили кувалдой. На пальцах осталась кровь. Первое, что увидел Покровский, придя в себя, было разорванное на куски тело связного, которого почти невозможно было опознать. К горлу подкатил ком – как бы часто человек не видел бы смерть, он никогда не сможет к ней полностью привыкнуть. Смерть никогда не станет нормой. Вдалеке на снегу показались цепи лыжников в маскхалатах, за ними, увязая в снегу почти по самую башню, шли танки. Некоторые танки некогда были советскими. Артиллерия продолжала молотить позиции РККА, не давая высунуться из окопа не на секунду. Рядом с Покровским уже строчил пулемётчик. От длительной стрельбы на морозе, металл практически в морозился в голые руки стрелка. - Товарищ комиссар, вы целы? - Как обстановка? И дайте мне винтовку – Наганом много не навоюёшь. - Винтовок много, товарищ комиссар. Патронов безумно не хватает. И раненых много. Здесь мы их не удержим. - Берите раненых и отходите. Предупредите вторую линию о начале наступления в сторону Петрозаводска. Если они прорвутся дальше, они перережут единственную дорогу, ведущую в Мурманск, и тогда они смогут занять всю Карелию. Пять человек может остаться со мной, оружие с боеприпасами оставить здесь. Мы их задержим, насколько нас хватит. Покровский даже не догадывался о масштабах проблемы. На весь взвод осталось только 4 винтовки с боезапасом. У пулемёта оставался последний диск, а о гранатах уже не осталось даже упоминаний. Какого чёрта интендант отправляет на передовую части, в которых практически нет боезапаса?! Чтоб хоть как-то продлить сопротивление своей кучки добровольцев, Покровский немедленно отдал приказ прекратить огонь и стрелять только по команде. Артиллерия замолкла. Не встречая никакого сопротивления, финны медленно подбирались вплотную к пустым окопам. Чтобы спасти отходящие и обескровленные части, их необходимо было задержать не менее чем на час. Семь человек, должны были час удерживать не менее чем стрелковую дивизию, поддержанную танками и артиллерией! Как это сделать, имея четыре винтовки на семерых, Покровский не знал, да и не мог знать. Так же, как не мог посмотреть в глаза этим храбрецам, оставшимся с ним на верную смерть. От этого взгляда глаза сами-собой наполнялись слезами, которые лейтенант уже не мог сдержать. Ему было до глубины души стыдно перед ними. Стыдно за всё: за то, что они остались с ним, за вороватого интенданта, который оставил их без патронов перед целой армией, за лишние «квадратики» на петлицах, и за то, что ещё вчера не разрешил им выпить лишние 100 грамм, а сейчас не успеет с ними даже попрощаться. Кто-то, уставив свой взгляд в бескрайнее и чистое небо, вспоминал прогулки с любимой по Арбату, белые ночи Ленинграда и лёгкий невский туман, зелёную набережную великой Волги-матушки, или же старую покосившуюся избу и ждущую домой маму. Кто-то доставал из-за пазухи старые и пожелтевшие фотографии родных, чтобы, может быть, в последний раз посмотреть на самое дорогое в своей жизни. Как сейчас не хватало Покровскому такой фотографии! Покровский готов был отдать сейчас за неё всё, что когда-либо имел в своей жизни. Как ему хотелось, чтобы где-нибудь его тоже ждала домой старушка мать, чтобы он прогуливался вечерами по узким дворикам Москвы под ручку с доброй, красивой и любящей девушкой, а не в гордом одиночестве. Что он мог вспомнить в своей жизни? Приют? Испанию? Партийную школу? Он не мог поднять глаза и встретить смерть, прекрасно понимая, что в его жизни не было ничего, за что он был бы готов умереть. Покровский не имел в своей жизни вообще ничего – даже его имя принадлежало не ему, а дедушке Ленину. Враг подходил, но пока ещё был слишком далеко для стрельбы наверняка. Подпустив цепи метров на 10, бойцы открыли разрозненный огонь. С небольшим отставанием короткими очередями заработал и пулемёт. Наступающие, решив, что в окопах есть советские части, тут же залегли, чтобы закидать окопы гранатами. Одна из них звякнула прямо под ногами у Покровского. Почти инстинктивно, не успев даже испугаться, он отбросил гранату подальше от окопа. Раздался взрыв, и пара лыжников разлетелась в разные стороны. Пулемёт замолк, выплюнув последнюю гильзу, а через некоторое время вторая граната накрыла и самого пулемётчика. Рассредоточенные Мосинки ещё отплёвывались в сторону врага, однако их огонь затухал с каждым выстрелом. Через полчаса из семерых бойцов в живых осталось только трое. Из боеготового оружия остался только Наган Покровского. Финны запрыгнули в окопы – завязалась рукопашная. Ребром лопатки Покровский зарубил одного из нападавших, а в паре метров от него один боец проткнул штыком горло другому финну. Ещё один финн, запрыгнув в окоп, застрелил последнего добровольца и уже нацелился на самого Покровского, но тут же свалился с пробитой головой. Покровский прекрасно понимал, что остался один с шестью патронами в барабане против целой кучи врагов. В это время в окопе появились ещё трое. Один, получив свои три пули в живот, скатился вниз с ужасающей гримасой, однако двое других опередили Покровского. Одна из пуль резанула ключицу, вторая пробила насквозь ладонь, от чего комиссар выронил свой револьвер, ещё одна прострелила лёгкое. Покровского спасли петлицы и синяя фуражка – поняв, что перед ними офицер НКВД, финны решили не добивать его и взяли потерявшего сознание Покровского в плен, из которого он выйдет только в 1940 – после взятия Хельсинки и капитуляции Финляндии. *** Пейзаж заснеженной и некогда окровавленной Финской ССР быстро сменился берлинской квартирой, потолок которой закрывало испуганное лицо Мэри. - Лагерлеф, что-то случилось? Ты кричал во сне. И кричал по-русски. - Да. Никакой я не Лагерлеф. Я русский, и зовут меня Владимир Покровский. Что теперь таить – я никогда не разделял стереотипов о блондинках. Теперь ты знаешь всё. Можешь делать, что хочешь. - Ложись в постель, не стоит из-за меня спать на паре табуреток. Завтра разберёмся. - Да. На кровати, пожалуй, действительно удобнее.