Фургон с оркестром

Берлин. Великая Германия Мэри несколько дней жила в квартире у Покровского и уже успела свыкнуться с рутинной жизнью обычной домохозяйки. Пришлось даже проштудировать кулинарную книгу, так как долго есть сгоревшую яичницу было уже невозможно. Казалось, что всё уже улеглось, и ей теперь ничего не угрожает. Возвращаясь домой, Владимир обнаружил у своего подъезда мерседес с двумя молниями на номерном знаке. Эти молнии ещё никого не доводили до добра. Он зашёл в телефонную будку и стал пристально наблюдать за входной дверью и автомобилем СС. Через 15 минут из дверей показался знакомый очкарик из рейхканцелярии. Вслед за Альбертом на пороге показалась и Мэри, идущая в сопровождении двоих эссесовцев. Руки девушки были убраны за спину и, скорее всего, уже были в кандалах. Владимир выскочил из будки, достав из-за пазухи свой вальтер. Дальше всё произошло слишком быстро, чтобы можно было успеть осознать всё происходящее. Прозвучало два выстрела и один конвоир свалился на землю с запёкшимся пятном на виске. Второй успел выстрелить в ответ. Руку словно обожгло огнём, пистолет стал стремительно наливаться свинцом. По этой причине из пяти судорожно выпущенных пуль, четыре ушли в молоко. Раненный фашист свалился на землю, и Покровский, перехватив пистолет левой рукой, добил его. В это время Альберт схватил Мэри и приставив к её виску свой Люгер. - Будь мы в других обстоятельствах, я бы подумал, что у тебя появился любовник. Что ж, даже если это и так, это ненадолго – у него больше нет патронов. Покровский нажал защёлку магазина, и пустая обойма со звоном упала на асфальт. - Ну вот и всё, спасибо за внимание – сейчас, наверно, буду убивать. Прозвучал выстрел. Никакой боли не было, только сильная слабость. Альберт почувствовал пронизывающий холод, перед глазами медленно поплыли круги, и не в силах больше стоять, он упал на землю, и вскоре заснул навсегда. - Я думала у тебя и в правду закончились патроны. Ты в порядке? – спросила Мэри, заметив текущую кровь из руки Покровского. - Жить буду. Благо у меня всегда есть свой козырь в рукаве. Пойдём, надо собрать кое-какие пожитки, и уезжать отсюда. Выйдем через чёрный ход. Дома Владимир в спешке покидал в чемодан какие-то бумаги, и кое-как перевязал себе рану. - Садись. Сейчас я тебе покажу зачем мне нужны были эти невидимки. - Спасибо. Я даже не знала, как глубоко роют мне могилу. Не представляю, как можно оставаться таким спокойным перед лицом смерти. Что может быть ещё хуже, чем находиться на волоске от гибели? Что может ещё случиться? - Не знаю. Даже в приюте я никогда не задумывался над тем, что плохого может со мной случиться в дальнейшем. Для меня всегда было самым главным, чтобы конкретно сейчас меня всё в этой жизни устраивало. - Ты был в приюте? - Да, был. Проворовался – вот меня туда и отправили. - А можно поподробнее? - Не крутись, и так рука отваливается. Не помню как, но в 5 лет я уже был попрошайка со стажем. Денег давали, конечно же мало – в 20-х годах только закончилась гражданская война, и страна вместе с народом была в крайне плачевном состоянии. Да и люди всегда тряслись за каждый грош в своём кошельке. Тогда я встретил на вокзале «доброго дяденьку», которого я очень заинтересовал. Он стал учить меня воровать, и вскоре я в этом деле преуспел – мог обокрасть даже милиционера, на что мой учитель так и не решался. Так продолжалось до тех пор, пока меня наконец не поймали около Покровских ворот и не отправили в приют. Там я и получил свою фамилию. Сначала даже сбежать хотел, но потом понял, что это мой шанс получить в своей жизни что-то большее, чем место в камере. - А что было потом? - Когда мне было 17, началась война в Испании, и я, приписав себе год, отправился туда добровольцем… Там, со мной ничего особенного не случилось, поэтому не буду на этом останавливаться. После Испании я поступил в высшую партийную школу, и войну в Финляндии я встретил уже в качестве комиссара. Там я и получил орден «Красной звезды», который ты нашла в той красной коробочке. Ещё немного продвижения по карьерной лестнице и вот я тут. Давай уже сменим тему. - Хорошо. Мм, а в Москве у тебя есть машина? - Нет. Я отказался. - Почему? - Ну, во-первых, в Москве есть метро, а во-вторых, я не хочу, чтобы у всего дома уходило сердце в пятки, когда я вечером возвращаюсь с работы. Замок наконец сдался и одна рука оказалась на свободе. - Накинь плащ и возьми шпильки. Позже закончу, сейчас не могу – устал. Спрячь пока руку в карман. Пойдём, скоро сюда могут наведаться, нам надо поторопиться. Утром поедем в Кённигсберг, а там сядем на корабль до Ленинграда. Всё-таки СССР более культурное место. Там, в отличие от Германии, никто не пьёт кровь младенцев, вместо утреннего молока. - Странно… Я, в свою очередь, так думала о Германии. Покровский, забрав с собой пару каких-то папок и ту красную коробочку, поджёг напоследок всё, что осталось в комнате, стремясь уничтожить все возможные улики. Они уходили, а языки пламени ещё долго махали им вслед. Белград. Великая Германия. Войцех не спеша прогуливался по узеньким улочкам лучшего на земле города, наблюдая за тем как осень, которая уже безраздельно хозяйничала в Германии постепенно завоёвывала всё новые территории. Теперь даже прогулка по родному городу казалась скучной и утратившей всякий смысл. Старые стены больше не были той неприступной крепостью, куда хотелось убежать от своих проблем и переживаний. Не получив от прогулки никакого удовлетворения, Ян возвращался домой в таком же угнетённом состоянии, в каком он на неё выходил. Старый обшарпанный дом был похож на старика, который опирается своими стенами на всё, до чего дотягивается, только бы не упасть. Почтенный «ветеран», переживший немецкие бомбёжки Белграда, стал домом для многих «недолюдей», обслуживающих немецкие предприятия ради хоть какой-то иллюзии крыши над головой. Спотыкаясь в кромешной тьме, Войцех спустился на цокольный этаж, где в конце коридора, рядом с общей уборной, он снимал небольшую комнатушку. Внутри комнаты было светлее чем в коридоре, так как под самым потолком находилось слуховое окно, через которое героически пробивались некоторые солнечные лучи. С порога сразу бросался в глаза какой-то листок бумаги, лежащий на подушке, если так можно назвать дырявый ватник кое-как засунутый в старую наволочку. На ощупь найдя спички, Ян зажёг лампу и принялся судорожно читать записку, найденную им на кровати. Содержание записки ввело его в полный ступор, а подпись добила его окончательно. На листке размашистым почерком красовалось лаконичное «Райнхардт Шрёдер»