Бесконечная печаль

Истина, которую я познал — это истина личностного понимания. Осознать себя как человека, отдельного от других. Осознать себя как принца, не принадлежащего народу. Осознать себя как личность, ни от кого не зависящую. Тебе лишь предстояло осознать это, Сяньлэ. Я не раздумывал ни секунды над исправительным уроком. Ты и подумать не мог, что этот достопочтенный был твоей надеждой и погибелью, ведь так? Бессмертное нестареющее тело… И всё ради этого. Атмосфера в том храме была мне знакома и в какой-то степени комфортна. Все эти крики и переживания, которыми полнился воздух — все они были благоприятным признаком. Благоприятным признаком того, что твоё сознание, дорогой Сяньлэ, было готово перевернуться с ног на голову, надломиться и упасть, подобно неустойчивому мосту. Ты всегда был хорошим принцем, но совершенно никудышным оратором. И это верно, ведь действительно великие люди не способны объяснить своё сердце. Твои слова не значили ничего, мои же — напоминали гром среди ясного неба. — От поветрия ликов можно излечиться. Спросите Его Высочество наследного принца. В тот момент я ощутил, как человек под моей рукой словно уменьшился в размере. Ты испугался правды, Сяньлэ, ведь она была такой неприятной, верно?! Ты так боялся за жизни совершенно посторонних людей или не желал видеть это зверское представление? Но твой страх ничего не менял. Люди по своей природе достаточно чувствительны, и стоило лишь ткнуть их лицом в то, о чём они подумали давно, как их желание выжить любой ценой вылезло наружу. Неважно, ценой ли жизни других, собственного достоинства или чего-то ещё. Ты был готов умереть за свой народ, Сяньлэ, но они ради тебя — нет! И это правда. Ты никому не нужен, никто тебя не любит, никто не захочет видеть, как ты барахтаешься во мраке собственной печали! У тебя не было ответов, мой дорогой принц, но разве это не смешно? Раз уж ты был готов умереть за свой народ, то что плохого в страданиях? Я был готов к этому с самого начала. Я представлял, что веду тебя по тонкой полоске света, а затем сталкиваю в непроглядную бездну боли. Ты отчаянно пытался схватиться хоть за что-то, а я держал тебя за лицо с навязчивым желанием свернуть шею. Из этой бездны доносилось столько разнообразных голосов, от стариков до детей, и каждый пытался выгородить себя, оправдать тот факт, что они пронзают твое хрупкое юношеское сердце. — Не давайте ему кричать, поторапливайтесь! — Вонзите ещё раз для уверенности! — Удары должны быть смертельные! Я мог только держать тебя за волосы, не давая позорно рухнуть с постамента. Плевать на твои крики, на твои мольбы и стоны! Так яростно, словно стая диких шакалов вокруг белого оленя! Тебя рвало на части, а я отчаянно представлял, что вся эта сотня рук принадлежала мне; они проникали в каждую клетку твоего естества, поливали тебя отборной грязью, наказывали за глупость, гнали прочь из мира живых, но ты не умирал, не умирал! Ты никому не нужен на тропе перерождения! Даже когда всё закончилось, я никак не мог обуздать это страшное возбуждение. Я желал омыться дождём, насладиться чёрным и густым небом, знаменующим рождение нового существа. Но тебе было не обязательно видеть это. Ты ушёл, оставив этого достопочтенного позади, — новый, пустой и совершенно прекрасный. Я лишь мог пожелать тебе великих свершений, мой дорогой Сяньлэ.