Тридцать минут заката.

Тридцать минут. Вы их видели и, готова с уверенностью сказать, каждый хоть однажды чувствовал, что это закатное время течёт немножко по-другому. Стрелка, замершая у вечера, прошедшего дня, спокойствия, умиротворения, какого-то своеобразного величия. Закаты красивы, они живут в сердцах и в галереях, и, в принципе, остаются там навечно. В это время — легко, так, словно в детстве, словно эта синева-краснота спасает от чего-то очень-очень страшного, неизведанного… своего, любимого. Она — как горькая свобода. Правда, которую ты не хотел знать. Но люди не берут красивое с собой. Они уходят, забывая, стирают воспоминания и оставляют позади лишь пепел. Тридцать минут заката. Это — вся моя жизнь. Всё, что у меня есть. Я не очень уверена, что существовала до перерождения, и не очень уверена, что жила и была нормальным человеком, и у меня были родители, семья, друзья, фильмы, зима и планы на следующее лето. Всё то, что есть в жизни обычных людских — не мое и не знаю, было ли моим. Я застряла в этих тридцати минутах заката навечно. Навечно. Навечно. Словно в дне сурка — от минуты, когда горизонт только-только начинает алеть, до самого последнего потухшего лучика, секунды, в которую солнце умирает, и я меркну вместе с ним. Жизнь умещается в полчаса и происходит сначала. Наверняка за моё прибывание здесь прошло уже больше миллиарда лет, и если я когда-то всё-таки существовала — давно была забыта и стёрта с лица земли. Но даже великая эрозия не достигает петли времени, и я не рассыпаюсь, как и должна, словно песок, но подавно уже и забыла, кто я и за что боролась. Я не помню ни своего имени, ни фамилии, ни откуда мой род. Не помню ни в каком я мире, ни что здесь делаю, ни как тут оказалась. Я помню лето. День, в котором я живу — вечный август, вечный розовый закат. Каждый интервал я пыталась посмотреть на него со всех сторон: из церкви и снаружи, из садика, около пруда и на вершине многоэтажек. Мои соратники — мои ноги и тёплые душные вечера. Мои слова — попутный ветер, опустошающий голову. Я иду, пока у меня есть куда идти, а когда направления заканчиваются — я иду в никуда. Меня не существует. Даже если я смогу пнуть того затерявшегося человека — для него я всё ещё прохожая, чужая, непонятная. Я заглядываю в лица людям и смотрю за их повадками. Я заглядываю в их квартиры и слушаю разговоры. Я видела, как люди бывают жестокими. Я видела ребёнка, ненавидящего свою семью, видела, как с размаху пинали в стену животных, видела жену, кричащую от побоев и видела, как выпустили кишки человеку в подворотне. Я видела, как люди бывают отчаянными: отца, сидящего на полу, потерявшего свою дочь. Видела и девочку, свернувшуюся на подоконнике в подъезде под звук криков, ей хочется домой, и еще она очень сильная. Я видела, как ребёнок в больнице улыбался медсестре, и руки у той тряслись. Я видела, как люди бывают одинокими, как в истерике истошно кричала крохотная девочка пяти дней от роду, но никто не подошёл — привыкнет же к рукам, а кому её брать, брошенную. Как умирала сморщенная бабушка, сидя в кресле, а на столе — телефон, ни одного звонка от сына, и так уже как года два. Я видела женщину, курящую в забытье. Она повесилась через две минуты, не борясь. Кровь капала с её рук. Не удивляйтесь, что смерть может быть кристально чистой. Я видела, как люди бывают странными. Однажды мне встретились сестры, танцующие под что-то не очень красивое с большими улыбками на лицах. Они не умели ни танцевать, ни улыбаться. Запомнился пятилетний мальчик, играющий совершенно один. Он болтал с воображаемыми друзьями и назвал красного призрака в углу комнаты «Безымянная О.», и с тех пор я думала, как может быть безымянным человек по имени О. Я видела очень многое. Жизнь, если можно так назвать. Людей и их поступки, я ходила от каждого к каждому и пропускала их мимо. С момента моего существования, наверное, прошло миллион лет, и за этот миллион я смогла увидеть целую вечность, выложенную в линейку. Я была с ними, и я жила жизнями этих судеб, и я была этими людьми. Но за это длительное время у меня ни разу не возникло зависти. Я не хотела жить, как человек. Я хотела расстворяться в закате — моей панацее, моём величии, чтобы соратники — это ноги и бесконечное лето тёплых возможностей. У меня нет цели, а значит и нет препятствий. Возможно, именно это и причина, почему я всё ещё не вырвалась из этой петли времени. Быть может, я — и есть петля времени, или же я — та, кто её создал. Это была моя свобода воли. Не существовать. Меня никогда не было. Тридцать минут заката — на самом деле, это все, что у меня есть. Лица людей, лето и куча мыслей, а после — обрыв, куда я рассыпаюсь. Тридцать минут заката. Тридцать минут красоты, которую люди не берут собой. За эти тридцать минут, на самом деле, Мир смог бы поменяться до неузнаваемости. Но люди не делают это уже как миллионы лет. Не меняют ни счастье, ни жестокость в своих душах. Не меняют ни закат, ни смысл жизни. И всё же у меня остается лишь один неизменный вопрос к обществу, спустя столько прожитых лет. Так почему же, в конце концов, из всех прошедших мною людей, только маленькие дети становились откупом от декапитации? И почему Безымянный О.?