Тридцать минут заката.

И вот, я просыпаюсь снова. Как будто бы мы что-то в этой жизни хотели. Утонуть? Как будто бы караси в озерах сильно ждали. На самом деле, нет, никогда, ничего и никого. Человек — шелуха-оболочка и потерянный смысл, тихий, пугающий гул планет. Настолько далеких, что никто и никогда их не слышал. Люди о чем-то мечтают только в детстве, стоит быть честным. Дети — не подобные, они — отдельная эра. Видят мир намного шире, не потому что для них не существует социальных огранок, нет — они просто видят. Жаль, жизнь их недолга. Детей, наверное, я люблю и боюсь одновременно больше всего в этой дурацкой-дурацкой петле. Они чисты душой — даже хмурые, жестокостью воспитанные, убивавшие — та самая «странность» во всем своем лучшем проявлении. Самый розовый, самый невидимый, самый воздушный и светлейший закат, мой любимый, тот девственный, к которому только «пре-» и вприпрыжку. Дети меня видели: улыбались в транспорте, задевали руки, показывали игрушки. Верующие улыбались, неверующие — пятились, другие же люди думали, что «воображаемый друг». Автобусные станции весело гудели. Не существует ничего воображаемого, они не знали: дети улыбались ангелам-потерянным, говорящим светлячкам, ветру на карнизах, и я иногда думала, есть ли еще такие же, подобные мне, если воображаемых друзей — много. Однажды я встретила один из пастельных, нарисованных, светло-светло-розовых закатов. Ноги шли к горизонту, а он бежал от меня сквозь панельки лампадных домов, что будут стоять вечно от дня до дня, сквозь них будут беспрерывно торопиться в надежду прохожие. С этой же улицы мальчишка позвал Безымянную О один и единственный раз в своей жизни, и тот был решающим. Тогда стоял душный август. Подходили к середине минуты получасья, и мне стало лениво — хорошо и лениво, как в любимую часть дня — вечер, становится людям. Закат трепетал подолы платьев, заглядывал игриво под брюки, грел сплетение в груди — и был таков. Захотелось вдруг подняться на хрущевский разбитый балкон, будто Он, играясь, приказал — и сделал их частью себя. Тихие, раскуроченные лестницы. Громкие, разбитые мальчики. Радиотрубки, скворчащие макароны, дым утюжный и сладковатая дымка от маминого лака. Редкая тюль, местами с пятнышками, зачищенные окна, деревянные створки, бельевые ленточки-сплетения, соединяющие квартиру с квартирой. Зарегистрированные, сфокусированные семьи. Одна единственная семья. — О. А ты давно тут? — сказал этот ребёнок, впервые меня увидев на пороге, видимо, своего балкона. Так я и встретила того самого мальчика — оставалось около тринадцати минут, на чужом отступе, в котором для меня не нашлось бы ни единого кресла. Пожалуй, я привыкла к тому, что дети иногда могли мне улыбаться, если я захожу к ним в квартиры, поэтому улыбнулась в ответ и ответила: — Давно. Желтые башмачки не контрастировали с яркой ухмылкой. — А ты? — А меня звали на кухню, — шморгнул носом маленький человек лет пяти на вид, — но я не пошел. Мама ругать будет. — Да, наверное, — кивнула головой я, не отводя глаз от полоски горизонта, ощущая, как подходит ближе ребёнок. — А ты чего тут стоишь? Ты ко мне пришла? — и глаза у этого мальчишки были большие. Светлые-светлые. Голубые. Выразительные. С надеждой, как кольца Сатурна. — Нет, боюсь, не к тебе. Я смотрю закат и совсем скоро уйду, не волнуйся. — Закаты! — Просиял мальчишка. — Люблю. И деревья тоже люблю. И уток, они смешные. Я мечтаю стать фотографом, знаешь, и о собаке тоже очень мечтаю… Мы правда не будем играть? Ребенок посмотрел так, что не показалось, я не могу его коснуться. Совсем как горизонта, который все время убегал от меня, только мальчик — вот, рядом — дотронься, почувствуй рукой. Но слишком светло, слишком… притягающе. Я, да, люблю детей. В большинстве своем потому что они — есть понятие «человек». Во всем своем проявлении. Что-то пугающее, недоступное для меня, как космос — для человечества. Как для меня — планета, видящаяся всем солнцем, название которой кануло в лету головы. Тот мальчишка с безымянной улицы продолжал трещать; вынул какие-то свои карточки, листы пластмассы, рассыпался в подробностях о Трансформерах и дворцах со странным именем, и трель-звоночек не смог остановить никто: даже смех-ручей и руки, полные звездочек. Откуда я знаю, что такое звездочки — вдруг подумала я. Никогда их не видела. Или… уже давно, давно не встречала. Он рассыпался в своих начинаниях, и глаза горели ярким пламенем малиновых кустов — тех самых, которые отражали один из закатов когда-то на моей жизни, вроде бы. Прохлада забралась под кофту, и я отдернула ее плечом, поняв, что давно стою к окну спиной. И вся я, все тридцать минут теперь сосредоточены в ребенке с глазами заклона. Каких странных людей выбирает небо — как нестранно, что детей. Взрослые разлагаются под грузом мыслей, юные — обретают. И искрящиеся палочки — люди, ребята — только тем друг от друга и отличаются: умеют верить и представлять. Мечтать и тянуться. И в голове сиреневая вата падает к обуви неспешно, медленно-тягуче. И хочется, наверное, поиграть. — И у тебя реально нет имени? — засмеялся мальчик, перебивая скворчащий поток речи — Ты безымянная? О! Он тряхнул волосами, посмотрел туда, где тлел в опускающемся дне закат. — Ты — Безымянная О. И это звучало как приговор, как смерть и наставление. Поэтому он засмеялся — и мне почему-то захотелось тоже. И в глазах как-то защипало. Темная дымка ночи тронула нас за носы, успокаивая мальчика, унося меня прочь. Пепел полетел на пол, мы его взглядом проводили немым. Ребенок почему-то замолк. И потянулся ко мне, а я засыпала, исчезала ничтожно в этой дали. Солнце потухло в синем обсидиане. Мы не встретимся больше, конечно, не в этой петле. Не в этом промежутке времени. Закат никогда не возвращается туда, где он уже был — это единственное, что я знала в жизни. Но вдруг протянула руку темноте. Но, почему-то, с тех пор меня не отпускает это имя «О.», которым я называлась каждый раз, когда спрашивали, и смятение: Мечтала ли я вот так о чем-нибудь, когда была человеком? И — о чем? Почему-то это для меня стало важным. Так нерационально, так необычно, но важным. Потому что зависимость от заката — Не моя ли, абсолютно человеческая, Мечта, случаем? И имею ли я право на нее, будучи Частью бесконечного? И умеют ли, черт возьми, Взрослые и Боги Вот так мечтать?